Александр Невский
 

Новгородские тревоги

Первый из таких поворотов коснулся судьбы Александра, когда ему минуло всего семь лет. В тот год отец, князь Ярослав, был отправлен великим князем Владимирским на княжение в Новгород.

Так еще в раннем детстве Александр увидел впервые гордый северный град, с которым столь много будет связано в его личной судьбе.

Новгород сразу многим впечатлил княжича, уже начавшего понимать строй княжеской жизни в центральных землях Руси.

Во-первых, удивил мощными укреплениями и множеством церквей. Больше иных потрясла княжича громада пятикупольной Софии, развернувшейся широким и строгим фасадом. Равного Софии храма еще не доводилось видеть.

Удивил город и длинными-длинными пристанями у Торговой стороны полноводного Волхова. Но еще больше — множеством диковинных кораблей, стоявших у причалов. Русские ладьи покачивались здесь вперемешку со шведскими шнеками, датскими, немецкими пинассами. Неведомая речь звучала на кораблях, на причалах, в торговых рядах пестрого и шумного новгородского торга. Кипение его несравнимо было с владимирскими ярмарками, не говоря уж о переяславских. Своенравный характер Новгорода проглядывал во многих сторонах новгородской жизни, но в торговой деятельности, пожалуй, более всего. Только вече превосходило ее по накалу страстей.

Немало было и иных диковинных вещей в новгородской жизни. Князя, например, не встретили, распахнув ворота, с поклонами и почестями, как случалось, когда отец возвращался откуда-нибудь в родной Переяславль. И двор княжеский вовсе не в центре города стоял, как на всей Руси повелось, а вообще за стенами новгородскими! В двух верстах к югу от города на древнем Городище остановился прибывший править Ярослав. И только на второй день после прибытия двинулся он в Новгород, сопровождаемый настороженными послами новгородскими. Странным казалось княжичу и то, что не отцу-правителю присягали люди новгородские, а он сам принес в громадном Софийском соборе присягу Новгороду, обещал править и судить по новгородской старине.

А заключил отец свои обещания крестным целованием. Вся знать новгородская, бояре, перепоясанные золотыми поясами, житьи люди и купцы в длинных дорогих кафтанах, ремесленники в кафтанах коротких, а то и в сермягах внимательно наблюдали за князем — как говорит, как крест целует?..

Пока шла долгая церемония, Александр дивился храму. Более всего поразило его огромное изображение Спаса Вседержителя в куполе церкви, прямо над головами всех, кто стоял под святыми сводами. О поднятой сжатой руке Спаса ходила легенда. Говорили, что сначала написали его иконописцы с раскрытой рукой, благословляющей верующих с небес. Написали и пошли к ночи спать. Утром пришли — сжата рука у Спаса! Владыка новгородский Лука, решив, что писари ошиблись, повелел исправить — написать образ с раскрытой рукой. Сделали богомазы все, как велено было. На следующий день приходят — сжата рука у Вседержителя! Еще раз попробовали переделать — тот же результат! А на четвертый день, когда изумленные иконописцы вновь попытались исправить руку, раздался им глас: «Не пишите меня с благословляющей рукой, напишите меня со сжатою рукою — в этой руке я Великий Новгород держу! А когда сия рука моя раскроется, тогда будет граду сему скончание!»

Такую вот дивную историю поведали малому княжичу.

После крестного целования владыка новгородский благословил Ярослава на княжение. Теперь князь утвержден к власти своей, «поставлен» судить и править.

Править в Новгороде в те времена было делом многотрудным. Вот и Ярослав, едва утвердившись, тут же собрался в поход — на литовских князей, пограбивших Новоторжскую и Торопецкую волости. А едва решив военные дела на юге, устремился на север — помогать союзным финским племенам в борьбе с наседавшими на них шведскими феодалами. А потом запросил княжеской помощи дальний Олонец — и туда тянулась шведская рука. Князь, снарядив экспедицию из судов-насад, ушел по Волхову в неспокойное Ладожское озеро...

Завершив несколько неотложных ратных дел, Ярослав обратил княжеский свой взор на старинного новгородского соседа — горделивый Псков. Этому были свои причины. В то время явственно нарастала для Новгорода опасность немецкого вторжения. А Псков, расположенный бок о бок с прибалтийскими владениями немецких рыцарей, вел политику неустойчивую и боязливую, пытался заигрывать с рыцарством. Словно не знали псковские бояре, что дело это безнадежное, — рыцари не играют в политику, не жалеют слабого и уважают только силу. А коль нет силы, им противостоящей, исход всегда один — покорение не устоявшего перед натиском.

Сначала Ярослав имел вполне мирные союзные намерения, поскольку издревле дружили два русских города — Новгород и Псков, некогда даже одну землю составляли их владения. Заготовив подношения псковскому именитому боярству, князь отправился во Псков, намереваясь повлиять на бояр, укрепить их в союзе с Новгородом против внешних противников.

И тут стерегла его неожиданная неудача! Слух о поездке опередил Ярослава и прилетел в Псков искаженным и злобным. «Не с добром едет князь новгородский! — горланили на псковских улицах — то ли по своей глупости, то ли подкупленные кем смутьяны. — Везет князь в сундуках оковы тяжкие и прочные — всех псковичей заковать желает!»

Подъехав к Пскову, Ярослав обнаружил, что все городские ворота заперты, а над городом висит сторожкая тишина, — он словно к осаде изготовился.

Оскорбленный князь повернул коней. На вече, собравшемся в Новгороде сразу после его бесславного возвращения, он еще раз громогласно изложил свои прежние намерения: «Ничего не замышлял я против псковичей злого! А вез им в коробьях дары — ткани дорогие и плоды многие! А они меня обесчестили!»

Честь для князя русского — выше жизни самой! Для горячего Ярослава это правило было непреложным. По гневному приказу княжескому полетели гонцы в родной Владимир. И скоро — не успели оглянуться медлительные новгородцы! — зацвели на Городище разноцветные шатры переяславских полков, призванных для отмщения за княжеские обиды и бесчестья.

Боярский совет, обеспокоенный перспективой кровавой борьбы с соседним городом, спросил у князя, для чего собрано столь большое войско. Ответ был краток: «Хочу на немецкую Ригу идти!»

Хитрость княжеская и неукротимая энергия его смутили боярство. Ведь замышляемый правителем поход — то ли против Риги, то ли против Пскова — мог сильно повредить боярству и купечеству, нарушив торговлю с балтийскими городами. Стали бояре искать, как князю «путь указать», избавиться от вспыльчивого и решительного Ярослава.

А тут еще Псков, прознав о приготовлениях, совсем отступился от Новгорода. Заключил союз с Орденом, обещав не вставать на новгородскую сторону, коль затеют немцы войну. Мало того, пустил в город большой немецкий отряд, а сорок знатных псковичей в заложники отправил — в знак неколебимости новых намерений своих и верности новому договору с рыцарями.

Совершив сие неславное дело, отправили псковичи грамоту в Новгород. «В поход с вами не идем, — сообщали они вчерашним союзникам, — и братьи своей не выдаем! А с рижанами мир взяли... А если вы нас замыслили, то мы против вас со святой богородицей!..»

Псковская грамота была по обычаю зачитана на вече. Боярство новгородское, размыслив, заявило Ярославу: «Без псковичей не пойдем на Ригу! А тобе, княже, кланяемся».

Тщетно пытался Ярослав переубедить боярский совет. «Много понуждал», — сообщает летописец; но «золотые пояса» твердили свое: не пойдем на немцев без Пскова. Широко задуманный поход, едва ли не первая серьезная попытка противостоять нараставшему немецкому давлению на русский северо-запад, неудачно закончился, даже не начавшись толком.

Переяславские полки поднялись и от новгородских стен ушли восвояси. На княжеском дворе тоже готовились к отъезду, грузили обоз. Разгневанный Ярослав оставлял Новгород. Правда, уезжала не вся княжеская семья. Сохраняя политические мосты несожженными, Ярослав оставил в Новгороде сыновей — Федора и Александра.

Так молодые княжичи впервые остались одни, без родительского надзора и защиты. На них возложены были некоторые княжеские обязанности. Например, от их имени скреплялись княжеской печатью грамоты, составленные совместно с посадником.

Но оставались собратья в Новгороде недолго.

События развивались в неблагоприятную для князя сторону. Лето и осень 1228 года выдались небывало дождливыми и холодными — «с середины августа наиде большой дождь, и лил день и ночь». На корню сгнили и хлеб, и травы, и «всякий овощ» на полях и огородах. «Ни сена добыть, ни нив возделать!» — горестно отметил летописец. Как это часто бывало в суеверные средневековые времена, стали люди роптать на правителей — вослед отъехавшему князю и сначала в спину, а скоро и прямо в лицо его союзникам, оставшимся в городе. Главным из них был владыка новгородский Арсений. В один из дней распаленная наговорами толпа изгнала его с владычного двора, что стоял рядом с Софией — «аки злодея вытолкали!». Перепуганный архиепископ укрылся в стенах Софийского собора, а оттуда при первой возможности бежал в один из монастырей.

Ближайшее вслед за этим время показало, что разгром владычного двора стал только прелюдией к широким волнениям. «Бысть мятеж в городе велик!» — отметила летопись. Разгромили и двор тысяцкого, и многие боярские хоромы. Перепуганная боярская верхушка послала за князем в Переяславль. Бояре князя звали назад, но при этом выговаривали условия для усиления своей власти — «поборы княжеские отмени, судей по волости тебе не слать!».

Взвесив все обстоятельства — неустойчивую политическую обстановку в Новгороде, попытки ущемления княжеских прав, разгром и смещение сторонников, — Ярослав ответил боярству отказом. После этого разрыв с Новгородом стал окончательным. Князь сразу же приказал тайно вывезти из города сыновей. Темной февральской ночью 1229 года их вывезли во Владимир.

Боярская интрига, на руку которой сыграло вспыхнувшее недовольство новгородских «черных людей», взяла верх. Неугодный боярству князь был исторгнут из новгородского лона, казалось бы, окончательно. Стараясь прочнее закрепить успех, бояре на другой же день после отъезда княжичей кликнули народ на вече. На нем вся история была преподнесена в выгодном боярству свете. «Кто злое замыслил против святой Софии, тот и бежал! — кричали подкупленные богатеями горлопаны. — А мы их не гнали!.. А князю мы не причинили никакого зла! И пусть им будет бог и крест честной, а мы собе князя промыслим!»

Однако боярское «промысление», выполняя которое они скоро пригласили в Новгород одного из черниговских князей, к успокоению не привело. Неурожай повторился и в 1229-м, и в 1230 году!

Голодный мор косил жителей как траву. Множество истощенных людей умирали по дворам большого города, а то и прямо на улицах. Мертвых — их были многие сотни, а то и тысячи — свозили и хоронили в одну «скудельницу» — большую яму у церкви двенадцати апостолов. Доведенные до крайней черты, «черные люди» собирали но лесам мох, листья, кору и коренья. Обезумевшие от голода, бедняки ели падаль и мертвечину. Обнаружились и случаи людоедства.

Нараставшая волна отчаяния скоро смела всех правителей, пришедших на смену Ярославу и его сторонникам. Снова полыхали пожары — «черный люд начал богатых людей хоромы зажигать, где могла быть рожь, и забирать именье их...». Все это еще больше умножило охватившее Новгород «братоненавиденье». Сторонники Ярослава, решив положить конец нескончаемой смуте, направили послов в Переяславль — просить князя вернуться.

На этот раз Ярослав не раздумывал. Взяв с собой сыновей, он поспешил в Новгород, где принес новую присягу великому городу. Признал власть князя и принял его наместника и своенравный Псков.

Ярослав пробыл в Новгороде недолго. Через две недели позвали его дела во Владимирскую землю. Он отбыл туда, оставив в Новгороде полновластных наместников — княжичей-сыновей Федора и Александра.

Грустный вид открылся княжичам, когда они объехали город. Куда ушла былая радость! И удаль новгородская нигде не проглядывала. И торговая сметка пропала с глаз долой, не угадывалась на едва теплившемся торговище.

Новгород 1230 года являл собой картину трагическую. «Горе и печаль на улице!» — отмечал один летописец. «Скорбь друг с другом, — вторил ему другой. — На унылых улицах проезжий мог встретить лишь «детей, плачущих хлеба, а других умирающих». Тяжесть народной жизни, пожалуй, впервые открылась в это лихолетье Александру со всей своей кричащей и плачущей обнаженностью и остротой. Потрясшие подростка картины новгородского «глада великого» остались в душе до конца дней.

К этим глубоким переживаниям добавились скоро политические тревоги. Вновь заколебалась в Новгороде Ярославова власть. Черниговские князья задумали посадить здесь своих сторонников и сумели однажды неожиданным штурмовым ударом боярских отрядов захватить Псков, пленить и заковать в цепи княжеского наместника. Вслед за этим и в Новгороде стали тлеть-разгораться угли нового мятежа.

Юные княжичи, конечно, не могли разобраться в критической обстановке и совладать с ней. Из Переяславля спешно прибыл отец. Быстро утихомирив Новгород, он послал гонцов во Псков с требованием освободить наместника. Но псковские бояре и черниговские правители ответили отказом. Ярослав собрался было пустить в ход военную силу, но один опытный княжеский муж подсказал ему другой путь — запретить новгородским купцам возить в Псков соль и торговать там ею! А своих соляных промыслов на Псковщине не было. Цена на соль подскочила, город заволновался, и через несколько месяцев упрямое псковское боярство запросило княжеской милости. Пришли псковские послы, склонили головы перед Ярославом: «Ты наш князь, присылай наместника». Так кончилась еще одна феодальная усобица — постоянные их судороги не давали Руси покоя.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика