Александр Невский
 

Глава третья. Образование Киевской Руси

К VIII—IX вв. славяне занимали половину европейского континента — от Адриатики до Верхней Волги и от Эльбы до верховий Дона. Восточная ветвь славянства населяла значительную часть великой Русской равнины, доходя на севере почти до Финского залива, а на юге — до Черного («Русского») моря в низовьях таких рек, как Дунай, Днестр и Днепр. Историческим центром восточного славянства, определившимся еще во времена Геродота, было Среднее Подненровье с его тремя «скифскими» («сколотскими» — славянскими) царствами VI—IV вв. до н. э. Именно здесь, в плодородной лесостепи, ярче всего проявляются элементы прогрессивного исторического развития во все эпохи: здесь строились задолго до Киевской Руси грандиозные «Змиевы валы», ограждавшие Подненровье от кочевников, здесь возникли три старейших города, упоминаемые договорами с Византией — Киев, Переяславль, Чернигов, здесь, по-видимому, находились три города русов, упоминаемые многими восточными географами как находящиеся на одной реке: Куяба (Киев), Славия (Переяславль) и Арта (Родень-Родня). С этим же созвездием древних городов связаны и три митрополичьих кафедры, созданные на Руси в XI в. Этими городами обозначено исторически обусловленное ядро Киевской Руси.

Размещение восточнославянских племен подробно описано летописцем. Он не считал нужным перечислять конкретные племена, которых было, по всей вероятности, около полутора сотен, — летописец назвал крупные группировки, большие устойчивые союзы племен, насчитывающие восемь — десять племен в своем составе и сохранившиеся в памяти русских людей вплоть до XII в.

Имена племенных союзов в летописи резко делятся на две группы: одни из них образованы как бы по географическому, земельному, признаку (Древляне, «Бужане») или же отражают какую-то очень древнюю не этимологизируемую форму («Хорваты», «Север»). Другие очень четко образованы по патронимическому принципу: «Радимичи» (от Радима), «Вятичи» (от Вятка) и др.

Чрезвычайно интересно различие обеих групп в географическом отношении: названия первой группы встречаются только в зоне древней славянской прародины, а названия второй группы — в зоне позднейшего расселения, начавшегося в первые века нашей эры.

Зона прародины. Поляне размещались на берегах Днепра и Десны. Им принадлежали Киев, Чернигов и Переяславль, составлявшие ядро Русской земли. В южной части этого пространства на р. Роси и южнее по Тясмину мы должны искать поселения первичного племени русов, распространившего свое имя на всю Полянскую землю: «Поляне, яже ныне зовомая Русь».

В Среднем Подненровье, в этом давнем историческом центре, происходило много различных событий, которые могли перекраивать и изменять племенной состав того или иного племенного союза в этом регионе. Возможно, что термин «поляне» в более раннее время отражал какую-то иную консолидацию славянских племен, чем та, которая образовалась примерно в VI в. под гегемонией племени русов-росов.

Восточными соседями полян были северяне, занимавшие лесостепное Левобережье Днепра. «А друзии седоша по Десне и по Семи и по Суле и нарекошася Север», — писал о них летописец. Земля Северян очерчена такими топонимами, хранящими память о них, как Новгород-Северский, Севск, Северский Донец. Южная граница северян была южной, степной границей Руси и славянских поселений вообще. Археологические материалы помогают уточнению расселения славян1.

На запад от полян располагались древляне, давние враги полян, «обижавшие» их после смерти князя Кия. Их городами были Овруч, Искоростень. Древляне занимали южную часть бассейна Припяти, ограниченную с запада р. Горынью, а с востока Ирпенем2.

В географию славянских племенных союзов западнее древлян судьба вносила много изменений, связанных с аварским натиском VI—VII вв. Летописец знал о них и отразил в своем тексте:

1. «Дулеби же живяху по Бъгу, къде ныне Велыняне».

2. «Бужане, зане седоша по Бугу, послеже же Велыняне»3.

Расшифровка этих летописных фраз затруднена тем, что в ближайшем соседстве друг с другом существуют две реки с одинаковым названием — Буг Южный и Буг Западный; они почти соприкасаются своими верховьями. Летописец не указал, какой именно Буг он подразумевал в том или ином случае. Город Волынь, общеплеменной центр волынян, находился на левом берегу Западного Буга, следовательно, дулебы, восточные соседи белых хорватов, обитали когда-то в верховьях Западного Буга, где во времена летописца («ныне») были волыняне и город Волынь. В VI—VII вв. на дулебов напали авары («си же Объри воеваша на Словены и примучиша Дулебы...»). Дулебский союз на Буге распался, а дулебские племена переместились на запад и вклинились в чешские и польские племена. Смена племенных союзов на Западном Буге выяснена: разбитых аварами дулебов заменил новый союз, принявший имя волынян. Во второй летописной фразе река Буг написана иначе: не «Бъг», а «Буг»; можно допустить, что на Южном Буге был союз племен «Бужане», который в дальнейшем влился в соседний союз волынян и принял его имя. Возможно, что это второе отражение процесса интеграции союзов племен — поляне объединились с русами, а бужане с волынянами. Это вполне естественно для бурной эпохи VI—VII вв.

Хорватами в Прикарпатье и волынянами по Западному Бугу заканчивалась на западе та широкая полоса восточнославянских племен, которая шла в лесостепи по древним землям славянской прародины.

Зона расселения и ассимиляции. Колонизационное движение славян шло как в южном, так и в северо-восточном направлении. На юг от «прародины» в VI—VII вв. изливались огромные массы перемешанных между собой восточнославянских племен. Возможно, что некоторые союзы племен расщеплялись и часть оставалась на старом месте, а часть заселяла завоеванные византийские земли. В пользу этого свидетельствует наличие повторяющихся названий:

ДРЕГОВИЧИ на Припяти ДРАГОВИТЫ на Балканах на р. Бистрице; на Марице
СЕВЕРЯНЕ на Десне и Сейме СЕВЕРЯНЕ на Нижнем Дунае
г. СМОЛЕНСК СМОЛЯНЕ на р. Мсте

Часть колонистов могла оседать не на Балканах, а поблизости от старых славянских земель, в юго-западном углу Причерноморья, где лесостепная зона подходила почти к самому морю. Таковы, вероятно, были уличи и тиверцы, которые первоначально жили по Южному Бугу и по Днепру «оли до моря», а в дальнейшем «седяху по Дъестру и приседяху к Дунаеви... И бе мъножьство их»4. Это о них, очевидно, говорили византийцы, упоминая русов «еже живяху в Евксинопонте», т. е. на берегу Черного (Русского) моря.

Колонизация в южном, степном направлении трудноуловима, но ряд разрозненных сведений у нас все же есть: то восточный историк упоминает, что арабский полководец Мерван в 737 г. пленил 20 000 славянских семей где-то в Приазовье, то Нижний Дон географы назовут «Славянской рекой», то упомянут о том, что Азовское море является крайним пределом славян.

По русским источникам мы знаем, что в степях, кроме иноязычных кочевников, находились какие-то русские «бродники», возможно, предшественники позднейшего казачества. Археологически южная колонизация почти неуловима. Славянские племенные союзы на север от зоны славянской прародины формировались в течение нескольких столетий как результат мирного постепенного проникновения славян в лесную зону, где происходила медленная и тоже мирная ассимиляция ими местного литовско-латышского и финно-угорского населения.

Обряд трупосожжения с наземным захоронением пепла в деревянном срубе (без земляных насыпей-курганов) не оставил нам славянских погребальных памятников времен ранней колонизации.

Подсечное и переложное земледелие, требовавшее постоянного перемещения небольших родовых коллективов, врубавшихся в обширные северные леса, не содействовало созданию больших устойчивых поселений, а недолговременные лесные заимки редко обнаруживаются археологами. Получается так, что в ряде случаев славяне в силу своего образа жизни и своих верований как бы прячутся от археологов в этой шапке-невидимке. Поэтому процесс колонизации, шедшей в северном и северо-восточном направлении, хорошо прослеженный по археологическим материалам зарубинецкого времени, в дальнейшем теряет по временам свою четкость и опознаваемость.

Можно вполне допустить, что широкое стихийное расселение славян в лесной зоне не вытесняло местные неславянские племена, а пополняло их территорию разрозненными славянскими ячейками.

Сложение крупных племенных союзов могло не предусматривать полной этнической чистоты и исключительности. В состав обширного союза могли, по всей вероятности, входить как славянские, так и иноязычные объединения разного калибра — от отдельного рода до целого племени. Вплоть до середины XII в. на р. Протве просуществовало какое-то литовское племя «голядь», со всех сторон окруженное славянами: вятичами, кривичами и радимичами. Летописец умолчал о нем в своем общем перечне самостоятельных племенных союзов. Очевидно, голядь входила в один из соседних славянских племенных союзов. Вероятно, такова же была судьба летописной «веси», на землях которой с очень давних времен соседствовали славяне и финны-вепсы, сохранившиеся до наших дней5. Непосредственно к зоне прародины с севера примыкают земли следующих племенных союзов: дреговичей, радимичей и вятичей. Их летописные характеристики дополняются подробными археологическими данными6: «А друзии седоша межю Припетию и Двиною и нарекошася дрьгъвичи». Дреговичи занимали болотистое левобережье Припяти. Отсюда и их имя — дреговичи — «болотники» от белорусского «дрыгва» — болото (может быть, балтского происхождения). Наличие дреговичей — другубитов — за Дунаем, в горных местностях, где нет никаких болот, может, во-первых, подтверждать мысль о выселенцах с берегов Припяти, а во-вторых (если верно первое допущение), свидетельствовать о том, что племенной союз дреговичей уже сложился к моменту колонизации Балкан.

Соседями дреговичей были радимичи; их разделял только Днепр: на правом, западном, берегу жили дреговичи, на восточном — радимичи. Еще далее на восток жили вятичи.

«Радимичи же и Вятичи от Ляхов. Бяста бо дъва брата в Лясех: Радим, а другый — Вятъко. И прешьдъша седоста Радим на Съжю и прозвашася Радимичи, а Вятъко седе с родъмь своимь по Оце, от него же прозъвашася Вятичи»7.

Археология полностью подтвердила размещение одного племенного союза на Соже, между Днепром и Десной, а другого — на верхней и средней Оке и Москве-реке. Польское («от ляхов») происхождение радимичей и вятичей ничем не подтверждено. Возможно, что на летописном предании сказались какие-то воспоминания о первичной славянской колонизации, начавшейся в первые века нашей эры и шедшей с юго-запада на северо-восток, в бассейн средней Десны, откуда в равной мере славяне зарубинецкого времени могли проникать и на радимичский Сож и на вятическую Оку. Загадочные «ляхи» могли появиться в связи с тем, что колонизационный поток шел из Среднего Поднепровья, из земли Полян, а у польских племен был значительный союз, называвшийся тоже Полянами (в бассейне Варты). Патронимическую легенду мог сочинить один из летописцев, хорошо знавший весь славянский мир.

Археология не только документирует описанный летописцем погребальный обряд вятичей и радимичей (трупосожжение и прах в срубе), но и подтверждает родство этих двух племенных союзов: долгое время, вплоть до X—XII вв., женские височные украшения (являющиеся надежным этнографическим признаком) радимичей и вятичей были сходны между собой и резко отличались от украшений соседних племен.

Кроме того, археологический материал позволил наметить и у вятичей и у радимичей локальные варианты, которые, очевидно, соответствовали конкретным племенам, образовавшим союз (подробнее см. ниже).

Восточная граница вятичей доходила до Верхнего Дона в районе Воронежа.

Северные союзы племен — кривичи, полочане и словене новгородские — занимали обширные пространства Валдайской возвышенности, Верхней Волги, Западной Двины и бассейна озер Ильменя и Чудского. Самым значительным по территории был союз кривичей, «иже седять на вьрх Вългы и на вьрх Двины, и на вьрх Дънепра; их же град есть Смольньск...» В древности вся эта область была занята пралитовскими племенами. Продвижение славян сюда было постепенным и малозаметным. Со временем местное балтское население смешалось со славянами и было в известной мере ассимилировано ими, но в самом названии этого огромного славянского союза племен, раскинувшегося в широтном направлении почти на тысячу километров, сохранилось имя литовского верховного бога Криве-Кривейте.

Особым небольшим племенным союзом были Полочане, всегда выделяемые летописцем как самостоятельная единица. Они названы по небольшой речке Полоте, правому притоку Западной Двины8.

Самым северным племенным союзом славян были Словене Новгородские. По одному географическому примечанию, введенному в летопись, по всей вероятности, Сильвестром: «Словене же, прешьдъше с Дуная, седо-ша около езера Илмеря и прозвашася своим именьмь»9. Археологи предполагают, что ильменские славяне пришли с запада, с самого восточного края западнославянского региона10. Это находит подтверждение в самом их имени — «сло-вене», согласно высказанному выше предположению обозначающему «выселенцев из земли Вене» (западных венедов). Соседние с ними эстонцы (чудь) всех русских называют «вене» (vänä). На западе восточные славяне соприкасались со словацкими и польскими племенами (вислянами, мазовшанами и др.). На северо-западе соседями были литовские и латышские племена, а на берегу Финского залива славяне соседили с чудью-эстонцами.

Вся северная граница и граница расселения славян на востоке шла в соприкосновении с различными финно-угорскими народами: корелой, весью, чудью заволочской, мерей, муромой, мещерой и мордвой. Собственно говоря, никакой устойчивой границы не было, была подвижная зона славянской земледельческой колонизации, по следам которой двинулась в дальнейшем русская государственность.

Славянские племена занимали в Восточной Европе примерно 700 000 кв. км. Природа на этой огромной площади была крайне разнообразна и степень ее благоприятствования человеку заметно убывала по мере продвижения на север. Это многовековое движение не было поиском лучших земель и едва ли являлось результатом простого размножения, каких-то демографических взрывов. Здесь действовали, по-видимому, две различных и не связанных друг с другом причины: во-первых, создание социальной напряженности в период полного созревания родо-племенного строя, а во-вторых, усиление натиска кочевников на южные области, заставлявшие население уходить в леса. Первая причина действовала, по всей вероятности, в эпоху балканских походов, но продолжала существовать и тогда, когда пути на юг оказались перекрыты новым пополнением кочевников в степях; оставался только путь в малонаселенные и обширные лесные пространства.

В природном отношении Восточная Европа делится на несколько ландшафтных зон. Всю Русскую равнину по диагонали от Казани и почти до Львова рассекает граница леса и лесостепи. Ширина лесостепной зоны, колыбели славянства, около 300 км. Лесостепное пространство от Карпат до Дона было главной областью формирования предпосылок восточнославянской государственности. Центром этого важнейшего участка лесостепи было Среднее Подненровье, «Русская земля» в понимании VI—VII вв. н. э. На запад от него лежала Волынь, а на восток — Северская земля. Важнейшие древнерусские княжества сформировались именно здесь, в плодородной, мягкой по климату лесостепной зоне: Киевское, Черниговское, Переяславское, Волынское, Северское, Курское. Граница степной зоны проходила примерно по линии Саратов — Харьков — Кременчуг.

Обширная зона лиственных лесов (с вкраплением боров) шла от лесостепи на север до линии озер Ладожского и Онежского, а на востоке охватывала бассейн Верхней Волги и Оки. В почвенном отношении лесная зона менее благоприятна, чем лесостепная. Среди суглинистых и супесчаных почв лесной зоны выгодно выделялось Суздальское «ополье», черноземный остров в Северо-Восточной Руси. За Волгой начиналась не менее обширная таежная зона, простирающаяся до Белого моря. Она, была хорошо известна русским людям XI—XII вв., но массовая земледельческая колонизация ее в бассейне Сухоны и Северной Двины началась только после татарского нашествия (может быть, вследствие его). Неравномерность природных условий сказывалась на видах хозяйствования и его уровне.

Несмотря на то что древнерусское земледелие было достаточно документировано письменными источниками (дань нередко взималась «от рала» или «от плуга») и данными славянских языков, историки Киевской Руси долгое время почему-то полагали, что основой славянского и древнерусского хозяйства была охота, а земледелие появилось будто бы лишь тогда, когда оно отразилось в «Русской Правде», т. е. во второй половине XI в. (!), когда Русь уже была покрыта сетью городов, украшенных дворцами, соборами, библиотеками, а поля и нивы назывались «жизнью»11.

Вопрос об истинном облике славянского хозяйства исключительно важен при рассмотрении проблемы возникновения государственности. Норманистов вполне устраивал взгляд на славян, как на первобытных звероловов, не знающих земледелия, — все культурные навыки можно было приписать благотворному влиянию варягов, а за всеми славянами закрепить ту характеристику, которую Нестор дал отдаленным предкам своих соседей (заглядывая вглубь веков на сотни лет): «живяху в лесе, якоже всякый зверь».

В советской историографии Б.Д. Греков очень убедительно и весомо выступил против такого вопиющего искажения исторической действительности, посвятив в своей известной книге «Киевская Русь» большой специальный раздел «Место земледелия в хозяйстве древней Руси»12.

Б.Д. Греков в своем анализе земледелия опирался на обильные археологические материалы, вводя их в широкую науку. С тех пор количество этих материалов разных эпох и из разных мест неизмеримо возросло. Появился целый ряд исследований, посвященных истории земледелия13.

В настоящее время не подлежит сомнению высокий уровень земледелия у среднеднепровских праславян-сколотов еще во времена Геродота (V в. до н. э.). Помимо археологических находок деревянных пахотных орудий (рало, плуг), об этом убедительно говорят два сообщенных Геродотом факта: днепровские славяне — «борисфениты» экспортировали хлеб в Грецию, а их священным предметом, объектом общесколотского культа, была золотая модель плуга и упряжки (ярма) для пары волов. Большой интерес представляют огромные ритуальные кострища скифского времени (так называемые «зольники»), в которых находят любопытные увеличенные модели зерен, изготовленные древними пахарями из смеси муки и глины и предназначавшиеся для каких-то магических заклинаний будущего урожая. Моделировали зерна проса, пшеницы, ячменя, ржи, гороха и бобовых, что дает нам важные сведения об ассортименте высеваемых за полторы тысячи лет до Киевской Руси злаков. К этому списку следует добавить волокнистые — коноплю, а на севере — лен.

Столь же высоко было развито земледелие в Среднем Поднепровье и в так называемые «трояновы века», т. е. в эпоху Черняховской культуры II—IV вв., в века благоденствия лесостепных славян, возобновивших экспорт хлеба в земли античного мира. Об экспортной торговле говорит, во-первых, заимствование славянами римской хлебной меры — четверика-квадрантала (26 л), а во-вторых, огромное количество кладов римских монет, зарытых в южной части территории восточных славян.

К этому времени появилось такое пахотное орудие, как «рало с полозом». Учитывая то, что слово «пълугъ» лингвистически однородно слову «полоз», можно думать, что под летописным словом «плуг» (как единица обложения) подразумевался не усовершенствованный плуг в нашем понимании, а «рало с полозом», представлявшее тогда шаг вперед в развитии сельскохозяйственной техники. Такое рало снабжалось железным лемехом. В это же время появилось и чересло (плужный нож) для вспарывания дернового слоя почвы. С успехами земледелия связано и появление ротационных жерновов, заменивших собой первобытные зернотерки. Урожай убирали серпами. Показателем высокого уровня агротехники приднепровских славян является интереснейший ритуальный кувшин IV в. н. э., найденный на Киевщине. Он, очевидно, предназначался для языческих молений о дожде, о которых говорит летопись применительно к полянам: «бяху же погане — жруще (приносят жертвы) озером и кладязем и рощением...»14. Моления у озер или у колодцев обычны для аграрной заклинательной магии: манипуляции с водой (например, окропление земли «святой водой») должны были, по представлениям язычников, вызвать дождь на поля. Эта мысль четко выражена автором одного из церковных поучений против язычества, который именно в этом и упрекает своего современника: «ин требы кладет студенцу, дождя искы от него» («а иной приносит жертвы источнику, стремясь получить от него дождь»).

Кувшин интересен тем, что на нем тщательно, еще по сырой глине, изображен календарь тех летних месяцев, когда колосья растут на ниве: от 2 мая (первые всходы) до 7 августа (жатва); в конце календаря изображены серпы и снопы, обозначающие конец полевой жизни колосьев. В календаре отмечены такие языческие праздники, как ярилин день (4 июня), Купала (24 июня) и перунов день (ильин день 20 июля). Самым важным является обозначение четырех периодов дождей, необходимых полям. Сличение этого календаря с агротехническими разработками для Киевщины в XIX в. показало почти полное их совпадение. А это означает, что приднепровские славяне за пятьсот лет до образования Киевской Руси не только отлично знали технику возделывания своих полей, но и установили уже оптимальные сроки дождей для своих яровых посевов. Здесь сами они были бессильны и могли только обратиться к своим богам за помощью, но они точно знали, о чем им следует просить богов15.

Высокий уровень земледельческой культуры в лесостепной полянско-русской зоне документирован достаточно убедительно. Однако не следует думать, что соседняя лесная зона не знала земледелия. Земледелие в лесах было известно еще в I тысячелетии до н. э., но оно, разумеется, не достигало того уровня, на котором оно находилось в плодородном Среднем Подненровье16. Было бы крайне неосторожно резко разграничивать лесную и лесостепную зоны в отношении их хозяйственных возможностей в период вызревания славянской государственности. Различие было, и оно четко обозначено приведенными выше примерами, но это различие скорее количественное, чем качественное. Одни и те же виды хозяйственной деятельности были возможны тогда и в лесостепи, и в более северной зоне лиственных лесов. И земледелие, и скотоводство (рогатый скот, кони, свиньи), и охота, и рыболовство были доступны в I тысячелетии н. э. как славянину, жившему в черноземной или лессовой лесостепи, так и славянину, поселившемуся в более северных районах. Разным был объем урожая, разным было количество труда, затрачиваемого крестьянином на распашку открытой земли или на расчистку земли из-под векового леса.

Историческая тенденция выражалась в выравнивании севера и юга. Упорный труд по расчистке леса и лядин приводил к появлению в лесной зоне больших площадей старопахотных земель, что уменьшало различие севера и юга и устраняло необходимость больших родовых коллективов, которым под силу были эти первичные культиваторские работы по вырубке лесных участков, организации грандиозного сожжения деревьев и выкорчевке пней. Огни подсечного земледелия уходили все дальше и дальше на север, раздвигая зону земледелия и оставляя после себя значительные пространства расчищенных и распаханных земель, отвоеванных пахарями-пионерами у леса.

Хозяйство древнерусского крестьянина было комплексным независимо от того, велось ли оно в лесостепной зоне или в лесной. Его нельзя представить себе без развитого скотоводства, которое непрерывно существовало со времен широкого расселения индоевропейцев по Восточной Европе в начале бронзового века. В лесной зоне тягловой силой при вспашке была лошадь. Коневодство было высоко развито во многих регионах Русской равнины17. Образ коня-кормильца, коня-друга, коня-вещего, доброжелательного животного, помогающего человеку, наполняет русский фольклор с давних времен. Не меньшее значение имел и крупный рогатый скот: мясо, молоко, кожа, рог и кость — все это широко использовалось в хозяйстве. На юге же волы были тягловой силой пахарей, и значение крупных рогатых еще более возрастало. Овцы и козы разводились главным образом ради шерсти, но русский человек не забывал и о том, что голод можно утолить и «бараньим ходилом», окороком.

Широко практиковалось свиноводство. Свиное мясо, ветчина, было ритуальным кушаньем в такие торжественные дни, как празднование Нового года.

Очень важным разделом народного хозяйства было бортничество, добывание пчелиного меда и воска из лесных бортей. Мед шел в дело и как сладкая приправа и как сырье для изготовления крепкого хмельного напитка, известного с глубокой древности. Более легкий напиток, общий многим индоевропейцам, — «ол» (эль, пиво) делался из ячменя. Бортничество давало воск, необходимый для разных целей, но главным образом для изготовления свечей18.

И на юге и на севере широчайшим образом применялось такое подспорье к основному земледельческо-скотоводческому хозяйству, как охота и рыболовство. Охота имела два направления: мясное, пищевое (лоси, олени, серны, медведи, лебеди, гуси, тетерева и т. д.) и меховое (медведи, бобры, лисы, волки, белки, соболя, куницы и т. д.). С усилением социальной дифференциации и особенно после включения славянской знати в международную торговлю необычайно оживился спрос на пушнину, на воск и мед. Эти статьи крестьянского приработка стали самыми доходными статьями дружинного экспорта. Взимание дани «кунами» и «веверицами» вовсе не означало господства охотничьего хозяйства у славян, а отмечало лишь целеустремленный интерес социальных верхов к предметам вывоза, к выгодной статье заморского торга.

Главный успех развития производительных сил славянского общества заключался в постоянном возрастании площадей земли, подготовленных для земледелия. Для того чтобы рухнул родовой строй, нужен был переход от громоздкой и чрезвычайно трудоемкой подсечной, «огневой», системы земледелия к вспашке одного и того же фонда старопахотных, культивированных земель по двупольной или трехпольной системе. Необходимо было не только накапливать лесные росчисти, «лядины», но и иметь более совершенный железный и стальной инвентарь — топоры, тесла, лемехи, чересла и др.

VI столетие — время широкого выхода разных славянских племен на просторы степей, морей и бесчисленных римских дорог — было полно таким количеством соблазнов за пределами родной земли, что особых хозяйственных успехов внутри славянских территорий мы не видим. Жили в наскоро построенных полуземлянках, никто особенно не заботился об укреплении поселков, не было заметно серьезных сдвигов в ремесле; все было, очевидно, подчинено мыслям о дальних сказочных землях, о сборах в походы и о переселении.

Хозяйственные успехи мы наблюдаем в VII—VIII вв., когда наступило значительное успокоение. В это время усиленно сглаживался контраст между лесостепным югом и лесным севером. И там и здесь совершенствовалась техника обработки железа и стали, что дало ощутимые результаты к IX—X вв. Земледелие становилось повсеместно господствующей отраслью хозяйства. Следствием земледельческого прогресса было то, что на смену большим родовым коллективам в 100 человек приходило хозяйство одной крестьянской семьи, одного «дыма», одного «рала» (плуга).

Кризис первобытнообщинного строя затянулся на несколько столетий; он постепенно охватывал все большее пространство, проникая в северную лесную зону, где к IX в. тоже появляются огромные земледельческие села площадью в несколько гектаров с хорошими общими для всего села укреплениями. На севере вплоть до XII в. сохраняются родовые кладбища членов единой кровной «верви». Таковы новгородские «сопки», «длинные курганы» смоленских кривичей и засыпанные землей «столпы» вятичей.

Процесс выделения отдельных семей, «дымов», сказался в сооружении индивидуальных и парных курганов, которые, появившись кое-где уже в середине I тысячелетия, к концу его покрыли почти всю великую Русскую равнину. Переход от родовых усыпальниц к курганам, насыпанным над одним или двумя (мужем и женой) умершими, был отражением такого крупного исторического явления, как переход от родового коллектива, имевшего общее подсечное хозяйство, к отдельной семье, «дыму», ведшему свое парцеллярное хозяйство на старопахотных землях, возделанных трудами предков — «дедов», вынужденных сообща корчевать пни и расчищать лядины.

Распад родовых общин приводил к группировке хозяйственно самостоятельных семей на основе принципа соседства. Рождалась соседская община, способная выдержать тяжесть классовой организации общества. Уничтожение принудительного родового равенства и замена родовой собственности семейной и личной вели к неравномерному накоплению прибавочного продукта в разных семьях, к росту имущественного неравенства. Ослабление родовых связей и превращение единого трудового коллектива в сумму самостоятельных семей — «дымов» — сделало каждый «дым» более беззащитным, более доступным для экономического и внеэкономического принуждения. Хозяйственная устойчивость каждого отдельного крестьянского двора в условиях тогдашнего негарантированного урожая была очень невелика. Каждое стихийное бедствие, каждый недород разорял тысячи семей, обрекая их на голодную смерть или на возврат к забытому охотничьему быту. На место старой общественной ячейки — рода — должна была встать новая структурная форма, придававшая некоторую устойчивость обществу в целом. Этой формой явился феодальный двор с его стадами скота, закромами зерна как для прокорма, так и на семена, с его запасами «тяжелого товара» — продукции усадебных кузнецов, ковавших не только оружие, но и плужные лемехи, чересла, топоры, удила. Феодалы-бояре не были благотворителями разорившегося крестьянства; войной и голодом, применяя все виды насилия, выбирая наиболее слабые участки внутри сельских «миров», они постепенно утверждали свое господство, порабощая слабейшую часть общин, превращая общинников в холопов и закупов.

При всей неприглядности этой картины мы должны учесть, что превращение свободного крестьянина в условиях неурожая, падежа скота, пожара и грозящей поэтому смерти в закупа, во временнозависимого, было в какой-то мере добровольным актом. Крестьянин мог бросить свой «дым» и уйти «полевать» — охотиться в лесу, но тогда он отрезал себе путь к возвращению к прежней жизни земледельца, его судьба становилась судьбой изгоя, насильственно выбитого из привычной, проложенной отцами и дедами колеи. Наличие рядом с крестьянскими общинами прочно стоящего феодального двора давало возможность выбора: можно было идти не в лес, а к боярину, к его тиунам и рядовичам, просить у них «купу» — зерно, скотину, «железный товар» для поддержания своего неустойчивого крестьянского хозяйства в тяжелую годину недорода, когда не оправдывались дедовские приметы погоды и не помогали языческие заклинания Рожаниц и Даждь-бога.

Боярская усадьба была ячейкой нарождающегося феодального общества — здесь накапливались людские и материальные резервы и создавались условия для расширения производства.

Путь прогрессивного развития славянского общества неизбежно вел от родовых общин и разрозненных «дымов» к вотчине с боярским феодальным двором в центре. Выделение племенной знати началось задолго до оформления феодальных отношений.

«Миры», состоявшие из нескольких родовых коллективов, в свою очередь объединялись в племена, или земли. Чем примитивнее был родовой быт славян, чем больше была замкнутость «миров», тем слабее были внутриплеменные связи. Расширение росчистей, распашек и земледельческих угодий («куда топор и коса ходила»), бортных ухожаев и охотничье-рыболовческих «гонов», «перевесищ» и «езов» неизбежно приводило к соприкосновению «миров», к спорам и распрям по поводу межей и «знамений», вызывало все больше обращений к власти племенного веча или к суду племенного князя.

Процесс выделения отдельных семей из общего хозяйства рода и связанный с этим выдел скота и инвентаря неизбежно приводил к спорам и сварам внутри рода, так как подобный выдел ослаблял хозяйство рода и был своеобразным восстанием против прав родовладыки. В этой борьбе «отцов и детей» старейшины родов применяли жестокие санкции вроде изгойства, а стремящиеся к самостоятельности члены рода вынуждены были искать правды где-то вне своего рода. Им трудно было найти эту правду в своем «миру», где вече состояло из тех же родовладык, из «старой чади». Приходилось апеллировать к высшей инстанции к власти племенного князя, стоявшего над «мирами». Все это усиливало позиции общеплеменных властей и делало их все более и более необходимым элементом общественного устройства.

Общее развитие производительных сил, успехи земледелия, скотоводства и ремесла увеличивали как общую сумму прибавочного продукта, так и в особенности долю, получаемую «мирскими» и племенными властями — князьями, волхвами, воеводами. Усиливалась роль межобщинного обмена и увеличивалось некоторое разделение труда между отдельными «мирами», что в свою очередь укрепляло внутриплеменные связи.

Так как развитие родового строя никогда не представляло собой идиллической картины, а было наполнено соперничеством родов и племен, военными столкновениями, захватом «челяди» и жизненных запасов, то роль родовых и племенных дружин постоянно возрастала по мере обострения противоречий и конфликтов, когда «восставал род на род», когда одно племя было «обидимо» соседями.

Изучение процесса возникновения классов неотделимо от вопроса об эволюции родо-племенных дружин, приобретавших все большую и большую независимость от рядовых соплеменников и даже от веча. Рост производительных сил позволял содержать все большее количество воинов за счет общинных запасов и лучше снабжать их оружием и боевыми конями. Это вело к нарушению первобытного равновесия и к возможности такого положения внутри «мира», когда возросшая количественно группа воинов-«отроков», испытавшая сладость побед и вольготной жизни за счет сородичей, отказывалась по истечении срока своей военно-сторожевой службы вернуться в свои общины и не желала корчевать там пни и пасти общинное стадо.

Илья Муромец, «крестьянский сын», как только почуял в себе силу богатырскую, так пробыл на работе простого «оратая» только один день. Отпросившись у родичей («простите меня со рожденного со места»), он отправился откапывать зарытые под камнем доспехи и поехал в город служить князю в качестве дружинника. Слово «отрок» приобретало новый смысл члена постоянной дружины, группирующейся вокруг князя. Изгои, лишенные доли в общинном хозяйстве, были, вероятно, желанными гостями во дворах племенных князьков и попадали здесь в состав «отроков». Таким образом, выдвижение части низовых элементов родового общества шло рука об руку с усилением дружинно-княжеского элемента в системе славянских племен.

Хорошим подтверждением тех новшеств, которые происходили накануне образования Киевской Руси, является археологический комплекс у с. Хотомель на Волыни. Там, посреди обширного селища VIII—IX вв., возвышается небольшое городище с поставленными по кругу «хоромами» внутри его укреплений. Здесь нет еще богатого боярского дома, все постройки скромны и однородны, но они уже несколько выделялись из ряда обычных построек. На этом городище найдено много предметов вооружения и серебряных украшений. От такого дружинного поселка, занявшего срединное положение в общине и обладающего возможностями господства над ней, оставался только один шаг до феодального замка, до укрепленного боярского двора, уже осуществляющего это господство.

Многогранный и сложный процесс распада родовых связей не ослабил, а укрепил связи между «мирами» и делал все более прочной и реальной власть племенных князей. Создавались возможности и потребности объединения отдельных племен в союзы, достигавшие иногда значительных размеров и силы. Появилась многоступенчатая структура родо-племенного общества эпохи его кризиса: родовые общины объединялись вокруг погостов в «миры» (может быть, «верви»); совокупность нескольких миров представляла собой племя, а племена все чаще объединялись во временные или постоянные союзы. Временные союзы неуловимы для нас, так как они заключались на короткий срок, иногда для одного совместного похода, а устойчивые постоянные союзы, просуществовавшие десятки и сотни лет, нашли отражение в летописной терминологии, в топонимике и в археологических особенностях отдельных славянских земель VI—X вв. Культурная общность внутри устойчивых племенных союзов ощущалась иногда довольно долго после вхождения такого союза в состав Русского государства и прослеживается по курганным материалам XII—XIII вв. и по еще более поздним данным диалектологии.

Летописцу Нестору было известно 14 крупных восточнославянских областей, из которых сложилось Русское государство.

К IX столетию ясно обозначилось сложение в ряде областей слоя русского боярства, или «рыцарства». Письменные и археологические источники говорят нам не только о существовании такого дружинного слоя, но и о значительной дифференциации внутри его, о наличии простых воинов и богатой знати, владевшей таким количеством золота и серебра, что иностранным купцам казалось, будто в землях Руси где-то есть серебряный рудник. Богатый и знатный рус рисуется восточными авторами как воин, повелевающий слугами и рабами; он одет в парчовый кафтан с золотыми пуговицами и высокую соболью шапку, носит золотые обручи (гривны), подтверждающие его богатство и знатность. Знатный воин отлично вооружен: у него есть боевой топор, нож, лук, доспехи, а у пояса висит меч, подаренный ему, еще мальчику, отцом как символ воинственного наследства. Он — владелец корабля, хозяин партии пленных и ценной пушнины; его доходы исчисляются десятками тысяч серебряных арабских дирхемов (от каждых 10 тыс. дирхемов рус делает своей жене подарок — серебряную цепь); признаком богатства является многоженство. Запасы меда у некоторых богатых славян доходят до 100 бочек. Десятую часть своих военно-торговых прибылей они уплачивают царю Руси.

Персидский Аноним, автор «Худуд ал-Алем», сочинения, написанного в первой половине IX в., говорил о русах, что «одна часть населения у них — рыцарство». Первобытность, дошедшая в своем развитии до самых высших ступеней, превращалась в феодализм.

Период IV—IX вв. характеризуется следующими крупными историческими явлениями, которые причудливо переплетались между собой в различных сочетаниях: во-первых, продолжался и ширился кризис первобытнообщинного строя у значительной части земледельческих и кочевых народов; во-вторых, обострился до предела кризис рабовладельческого строя в рабовладельческих государствах; в-третьих, эта эпоха ознаменовалась рождением новой формации, несравненно более прогрессивной, чем первобытнообщинный строй или рабовладение, — феодализма.

У рабовладельческого строя и феодализма есть черты сходства и различия. В обеих формациях существуют как свободные общинники, так и рабы, но последние при феодализме не играли, разумеется, главной роли, хотя в период распада первобытнообщинного строя, при переходе к феодализму, рабство в его патриархальной форме имело весьма существенное значение в жизни общества. Различие между этими формациями состоит в следующем: рабовладение основано на принудительном использовании в господском хозяйстве труда рабов — людей, составляющих полную собственность господина и не имеющих своих средств производства. Феодализм же основан на принудительном использовании труда людей (крестьян), ведущих свое хозяйство и обладающих средствами производства, кроме земли (принадлежащей господину).

Кризис первобытнообщинного строя происходил, разумеется, только там, где еще не было рабовладения, в более северных областях с иными условиями ведения хозяйства и расслоения общества. В свое время, когда в бронзовом и железном веках впервые на территории нашей страны складывались классовые отношения, они родились на юге в форме эксплуатации рабов. На севере, в степях и лесах не было условий для развития рабовладения, не появились они и к изучаемому нами времени. Распад родовых общин, неравномерное распределение прибавочного продукта, рост дружин и усиление власти племенных князей — все это приводило в земледельческих лесных областях со сравнительно редким населением не к рабовладельческим формам эксплуатации, а к феодальным.

Условия производства здесь были таковы, что не позволяли сконцентрировать большие массы рабов и направляли возникавший господствующий класс на путь эксплуатации общинников.

Основой производственных отношений при феодальном строе является собственность господина на средства производства (в первую очередь на землю) и неполная собственность на работника производства — крепостного крестьянина. Наряду с феодальной собственностью существует общинная собственность на земельные угодья и единоличная собственность крестьянина и ремесленника на орудия производства и на свое частное хозяйство, основанная на личном труде. Класс феодалов — владельцев важнейшего средства производства — земли — путем прямого насилия и экономического закабаления крестьянства получал прибавочный продукт его труда — земельную ренту. На протяжении развития феодального строя существовало три вида ренты: отработочная (барщина), натуральная (оброк продуктами) и денежная, появляющаяся позднее двух первых. Для феодализма характерно господство натурального хозяйства в деревне и в усадьбе феодала. Центрами ремесленного производства и торговли были укрепленные города, в которых наряду с работой на заказ развивалось и товарное производство, рассчитанное на рынок. В городах существовали денежное обращение и ростовщичество.

Феодализм возникал в результате распада первобытнообщинного строя, достигшего такого уровня развития производительных сил, при котором было возможно не общинное, а индивидуальное хозяйство, а также в результате распада рабовладельческих отношений, зашедших в тупик вследствие низкой производительности рабского труда, физического вымирания рабов и постоянных восстаний угнетенных. Феодализм в обоих случаях представлял собой прогрессивное явление, так как, несмотря на барщину и феодальные поборы, средневековый крестьянин был несравненно свободнее, чем античный раб. На место коллективного труда общинников, объединенных лишь благодаря примитивности техники, или на место труда бесправных рабов, приравнивавшихся господами к скоту, новая формация поставила труд многих тысяч крестьянских семей, ведших свое хозяйство своим сельскохозяйственным инвентарем и поэтому заинтересованных в результатах своего труда.

Для феодализма с его неразвитыми экономическими связями и экономической самостоятельностью небольших областей характерно дробление политической власти, которое буржуазные ученые ошибочно считали главным признаком феодализма. Отдельное феодальное княжество или королевство представляло собой с самого начала объединение сотен и тысяч более мелких земельных владений, каждое из которых являлось в известной мере «государством в государстве». Феодал сам устанавливал размер и срок внесения оброка крестьянами, характер барщинной работы, устанавливал наказания не выполняющим повинности крестьянам. Феодал располагал для этого штатом вооруженных слуг, являвшихся своего рода войском и полицией такого микроскопического «государства». Самостоятельность отдельных феодальных владений приводила к стремлению землевладельцев оградить их от всякого вмешательства со стороны государства, иметь «иммунитет» (русское «заборонь») по отношению к княжеским или королевским чиновникам, лишенных права въезда в эти владения.

Основных форм феодального землевладения было две: вотчинное землевладение — полное наследственное владение землей, усадьбой и крестьянами с правом продажи земли, раздела ее между наследниками, дарения и т. п. и поместье — часть населенных земель, предоставленная крупным феодалом (или государством) во временное владение дружиннику или управителю в качестве обеспечения и условия его военной или административной службы. Кроме того, существовало крестьянское общинное и индивидуальное землевладение, сохранившееся вдали от феодальных замков и городов, там, куда еще не проникли феодальные отношения. Но эти области свободного крестьянского труда с каждым десятилетием все более сокращались, и с появлением здесь феодалов крестьянское землевладение превращалось в землепользование — земля становилась феодальной собственностью.

Первичный процесс захвата земли феодалами и последующее взимание феодалами земельной ренты, сопровождавшиеся применением вооруженной силы и закабалением крестьян, например, путем предоставления займов в голодные и неурожайные годы, — все это вызывало сопротивление крестьянства. Классовая борьба в эпоху феодализма была направлена прежде всего против землевладельцев, а также против богатой городской верхушки, жившей ростовщичеством. Классовая борьба велась непосредственными производителями с целью оградить себя от непомерной, не знающей границ жадности феодалов, отстоять право и возможность своего дальнейшего развития и большую долю полученного своим трудом прибавочного продукта, чтобы не позволить феодальному обществу вернуться к старым нормам эпохи рабовладения, когда рабы физически вымирали от недоедания, а весь насильственно взятый у них прибавочный продукт не шел на воспроизводство, а истреблялся на пышную, но бесполезную роскошь. В этом великое прогрессивное значение классовой борьбы в эпоху феодализма, включая и ранние этапы развития этой формации, когда установление феодальных отношений надо рассматривать как передовое явление.

Феодальная формация существовала на протяжении полутора тысяч лет; в России феодализм, как это показано В.И. Лениным, длился тысячу лет — от IX до XIX в.19 На своих начальных стадиях феодализм был прогрессивным общественным строем, несравненно более передовым, чем первобытнообщинный, и более гуманным, чем рабовладельческий строй. К концу своей тысячелетней истории феодализм принял жесткие формы крепостничества, порою близкого к рабовладению. Это тормозило рождение новой, капиталистической, формации и обостряло социальные противоречия.

На протяжении своей длительной жизни феодальный строй в России прошел несколько фаз: первой фазой была раннефеодальная монархия, механически объединявшая старые племенные союзы. Затем, около XI в., наступил период феодальной раздробленности, когда кристаллизуются политические образования меньших размеров и первоначально на более прочных основаниях. Политическая форма может быть двоякой: монархия с князем, королем или каганом-ханом во главе или феодальная республика (как в Новгороде Великом) с аристократическим боярским управлением.

Сопоставляя первую, начальную фазу сложения и развития феодальных отношений в Западной Европе и в России, мы обязаны учесть существенные различия как в основных слагаемых феодального общества там и здесь, так и в степени фиксированности социальных и юридических отношений.

На Западе, в классических землях феодализма, существовало значительное наследие римского рабовладельческого строя (латифундии, города, контингент рабов и колонов и т. п.); у нас ничего этого не было — сколотское земледельческое общество (возможно, рабовладельческое), равно как и славянское общество «трояновых веков» (возможно, тоже рабовладельческое), не идут ни в какое сравнение с античной Галлией или Италией.

Второе отличие — вторжение и внедрение в рабовладельческое общество германских племен с их общинным устройством. На славянских землях никакого иноплеменного и иноукладного адстрата не было. Третьим отличием является то, что формирование западного феодализма проходило под внимательными взорами целого сословия уцелевших от римских времен грамотных юристов, нотариев, законодателей, оставивших огромные архивы разнородных и очень важных для историков документов. Ничего подобного древняя Русь не знала; лишь с конца IX в. появляются скупые летописные строки о важнейших событиях. Глубинный процесс зарождения феодальных отношений в славянских землях лишен подробной документации. В силу этого абсолютно неправомерно сопоставлять Западную Европу и Русь по такому примитивному принципу, как наличие или отсутствие документов, фиксирующих феодальные нормы. Нельзя путать жизненные явления как таковые и отражение этих явлений в дошедших до нас записях, нельзя в этом случае сравнивать наличие с отсутствием.

В том невыгодном положении, в каком находится историк Восточной Европы, необходимо полностью использовать все виды источников и, исходя из общей обрисовки государства Русь, попытаться создать условную и подлежащую дальнейшему уточнению модель государства и его социальной стратиграфии.

Одним из путей проникновения во внутреннюю структуру такого огромного комплекса, как Русь VIII—IX вв., может быть учет (и сопоставление с реалиями) десятичного принципа членения общества, сохраненного нам отрывочно разными и разновременными источниками.

Принцип этот в основе своей первобытно общинный (вероятно, первоначально военно-учетный), но пережитки его прослеживаются вплоть до XV в. Применительно к эпохе формирования Киевской Руси его можно осмыслить примерно так:

«Сто» — группа небольших земледельческих поселков, состоящих каждый примерно из десяти домов. (Новгородские сотни XIII в. не подходят под это определение).

«Тысяча» — небольшая область, в древности, очевидно, соответствовавшая племени (имена этих племен не сохранились). В XII в. известна «Сновская тысяча»; протяжение всей реки Снови — около 100 км. На этом пространстве вполне умещается десять крестьянских сотен. В составе «тысячи», как центр ее, должен быть город, во главе которого стоит тысяцкий.

«Тьма» — (10 000). В древности, очевидно, обозначала союз племен, а в более позднее время — большое княжество («Черниговская тьма», «Киевская тьма» и т. д.). Слово «тьма» лингвистически близко к греческому обозначению области — «фема» (Θημα). Общее устойчивое имя (например, «Радимичи», «Лютичи», «Кривичи») обозначало всю совокупность первичных племен. Позднее «княжения» обозначались по главным городам: союз племен — Кривичи; «их же град—Смоленск»; княжество называлось Смоленским, «тьма» — тоже Смоленской.

Первобытная систематизация дальше союза племен не пошла. Даже Русь VII—VIII вв. уже не имела числового обозначения: следующий порядок чисел 100 000, по-древнерусскому — «легион», нигде в источниках не встречается как обозначение большой области.

Рождение новой формации представляло собою как бы два процесса, протекавших одновременно, но на двух разных уровнях и постепенно смыкавшихся: в «сотнях» и «тысячах» шло стихийно освобождение от родового закостенения, усиливалась имущественная дифференциация, происходило усиление местной племенной знати и возникновение замков. На верхнем уровне (союз племен и «союз союзов») происходило оформление войска, складывалась военная иерархия, создавались крупномасштабные формы эксплуатации «сотен» и «тысяч».

Младшее звено древнего десятичного деления — «сто» должно соответствовать «верви» и позднейшему крестьянскому «миру» («мирской сход»), обозначая группу родовых поселков, хорошо известных нам по археологическим данным VI—VII вв. Единицей обложения (примерно в VII в.) был «дым»; в X в. новой единицей обложения стало «рало», т. е. пахотное орудие парцеллярной семьи. В таком случае старую единицу «дым» следует приравнять к «огнищу», к большой семье. Вот на этом хронологическом отрезке, между VII и X вв., и происходил, очевидно, выдел парцелл из распадающихся родовых и большесемейных коллективов. Экономическая неустойчивость парцеллы толкала простых людей в случае неурожая к родовой и племенной знати за займом («купой») или в состав клиентелы-челяди. Возникали отношения зависимости и господства.

К VIII—IX вв. складывается соседская община, археологическим выражением которой явились более крупные поселки. К упоминавшимся роменско-боршевским городищам уместно отнести слова восточного автора, информаторы которого проходили путем из Булгара в Киев через область этих городищ примерно в начале IX в.: «И у них (у славян) есть обычай строить крепости. Несколько человек объединяются, чтобы строить укрепление, так как мадьяры на них постоянно нападают...» Здесь явно речь идет о соседских, а не родовых связях.

Исключительно важен вопрос о захвате знатью разного рода общинных укреплений и о постройке новых крепостиц замкового типа. Пока в нашем распоряжении есть только несколько примеров VIII—IX вв. Проблема возникновения замков может быть решена только после тщательного археологического изучения всех видов укрепленных поселений. Важность такого изучения явствует из того, что феодальные (или протофеодальные) замки с их запасами зерна, семян, «тяжкого товара» (железный инструментарий) являлись новыми «узлами прочности» общества, утратившего старые родовые опорные пункты.

Родо-племенное общество в высшей фазе своего развития обладает столькими признаками будущего феодального общества, что уловить грань между уходящей первобытностью и утверждающимся феодализмом очень трудно. Затушевыванию этой грани способствует и сохранение новым классовым обществом старой доклассовой терминологии; в одно и то же слово вкладывался новый смысл, но у нас при чтении источников далеко не всегда есть уверенность в том, как следует понимать тот или иной термин — в архаичном или новом смысле. Слово «князь» («кънязь» от «кон» — начало, основа) первоначально означало главу семьи (еще в XIX в. жених и невеста — «князь и со княгинею»), главу рода или племени. Позднее — властелин феодального княжества. «Воевода» — предводитель племенного войска; позднее — феодальный военачальник, наместник. «Отроки», «детские» — молодежь племени, несущая сторожевую службу; позднее — военные слуги князя. «Вервь» — родовая община, члены, которые связаны «вервью», «узами родства»; позднее — соседская община. К первобытности восходят такие термины, как «дань» (дары), «изгои» и «изверги» (изгнанники, изверженные родом), «мир» (община) «съмерды» (соумирающие с властелином), «староста» (старейшина «съта» — поселка) и многие другие.

Для определения времени перелома необходимо уловить те явления, которые оказываются результатом перехода количества в качество, которые приподнимаются над широким, но малоприметным общим процессом накопления предпосылок классового общества в каждом племени, в каждой группе поселков. Нужно обозначить явления, интегрирующие отдельные звенья этого процесса.

Средневековые историки связывали начало государственности с принятием христианства. Верно то, что в условиях средневековой Европы большинство новых государств стремилось закрепить свое реальное существование принятием христианства, но здесь церковниками следствие выдается за причину. Обращение в христианство аборигенов Австралии или Новой Гвинеи никак не может являться показателем развития у них государственности.

Историки нередко ищут внешние импульсы возникновения государственности: указывают на набеги норманнов или на взимание дани со славян Хазарским каганатом, как начальную фазу русской государственности. Норманны-варяги брали дань со славянских и эстонских племен отдаленного северо-запада, но к возникновению Русского государства на юге, к древней «Русской земле», это не имеет никакого отношения; на юге варяги были лишь соучастниками походов славянских племен как 1/12 общего войска из девяти славянских и двух финских племенных союзов (поход 907 г.).

Историческая роль Хазарского каганата VIII—IX вв. в судьбах Руси и славянства сильно преувеличена в научной литературе. Хазары этнически занимали сравнительно небольшое степное пространство в треугольнике, образуемом Нижним Доном, Нижней Волгой (к югу от Волго-донской переволоки) и линией Керченский пролив — дельта Волги. Письменные свидетельства самих хазар X в. удивительно совпадают в этом вопросе с археологическими данными. Власть каганата распространялась на Крым, Приазовье и часть степных племен между Донцом и Волгой. Слишком широкие выводы делались из перечня тех народов, которые платили дань хазарам.

Данью, как известно, могут именоваться поборы в четырех случаях: при вхождении «подданных» в состав государства, при наложении контрибуции на побежденных, а также при уплате транзитными купцами из других стран проездных таможенных пошлин; наконец, данью может быть назван откуп государства от назойливых наездов (так, Русь откупалась от варяжских набегов и вплоть до времен Ярослава Мудрого платила им дань в 300 гривен «мира деля»). К этой последней категории, очевидно, и следует отнести дань, платившуюся, согласно летописи, северянами и радимичами. Применительно к северянам хазарские источники тоже говорят о дани, а о радимичах, живших в левобережном Полесье, они умалчивают. Очевидно, речь идет не о коренной земле радимичей, а о радимичских выселенцах, живших в Северянской земле на Псле и Ворскле. Северяне и радимичи-колонисты, входившие в состав «Русской земли», жили на самом пограничье со степью, и дань-откуп вполне естественна. Вятичи в X в. (до 964 г.) платили дань хазарам. Здесь опять-таки маловероятно обложение коренной земли лесных племен, а скорее всего подразумеваются проездные пошлины по донскому и волжскому пути (см. ниже). Ни летопись, ни хазарские источники нигде не говорят о завоевании каких-либо славянских племен хазарами. Что же касается Руси как политического организма, тс здесь не может быть сомнений: ни один источник (включая и хазарские X в.) не говорит пи в настоящем, ни в прошедшем времени о власти хазар над Русью. А равенство титулатуры хазарского кагана и киевского князя, тоже именуемого каганом (еще до 839 г.), окончательно отвергает возможность признания киевского князя вассалом хазар.

В русской летописи сохранилась запись эпического сказания о походе хазар на полян. На требование какой-либо дани поляне «въдаша от дыма — мечь», т. е. символически выразили свою полную независимость и возможность силой оружия отстоять ее. Выплата дани хазарам ограничивалась, очевидно, только окраинными, выдвинутыми в степь, районами, где она являлась по существу откупом. Хазары взимали торговые пошлины в Керченском проливе (которым широко пользовались русы) и в Итиле на Волге, через который проходили маршруты разных славянских купцов. Однако взять в свои руки русскую внешнюю торговлю и сделать ее транзитной с выгодой для себя хазары не смогли.

Никакого содействия зарождавшемуся Русскому государству хазары не оказывали.

Поиски внешних импульсов безрезультатны. Государственность не импортируется извне и не может возникнуть из необходимости уплаты дани окраинными племенами тем или иным воинственным соседям.

Общеславянский процесс накопления хозяйственных и социальных предпосылок государственности для VIII—IX вв. обозначен достаточно ясно; южные лесостепные области безусловно первенствовали, став уже известными во внешнем мире, но процесс шел и в северной лесной зоне, постепенно приближавшейся по уровню развития к более передовому югу. Важен момент скачка из первобытности в феодализм, тот момент, когда веками складывавшиеся предпосылки интегрируются в масштабе союза племен или «союза союзов», каким стала Русь где-то в VIII—IX вв. Признаком такого перехода в новое качество следует считать «полюдье», громоздкий институт прямого, внеэкономического принуждения, полувойна, полуобъезд подчиненного населения, в котором в обнаженной форме выступают отношения господства и подчинения, равно как и начальная фаза превращения земли в феодальную собственность. Произведенное выше уточнение географических сведений восточных авторов позволяет впервые провести интереснейший в историко-социологическом плане сопоставительный анализ одного из восточнославянских племенных союзов, с одной стороны, и рождающегося государства из пяти — шести племенных союзов — с другой. Время — начало IX в. В обоих случаях на видное место выступает полюдье, сравнительно небольшое для союза племен (поперечник земли 250—300 км) и грандиозное для Руси: около полутора тысяч километров пути объезда и двух — трех тысяч километров пути сбыта дани в Византии и Халифате.

Примечания

1. Рыбаков Б.А. Поляне и северяне. — Советская этнография, 1946, вып. VI.

2. Русанова И.П. Территория древлян по археологическим данным. — СА, 1960, № 1, с. 63—69.

3. Шахматов А.А. «Повесть временных лет». Пг., 1916, с. 10 и 12.

4. Рыбаков Б.А. Уличи. — КСИИМК, 1950, вып. 35.

5. См.: Атлас народов мира. М., 1964. Карта 14, № 39. Вепсы.

6. Арциховский А.В. Курганы вятичей. М., 1930; Никольская Т.Н. Земля вятичей. М., 1981; Рыбаков Б.А. Радзімічьі (Прады сэкціі археології, т. 3). Менск, 1932; Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970.

7. Шахматов А.А. «Повесть временных лет», с. 12.

8. Алексеев Л.В. Полоцкая земля. М., 1966.

9. Шахматов А.А. «Повесть временных лет», с. 6.

10. Седов В.В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970.

11. Рожков Н.А. Русская история в сравнительно-историческом освещении. М., 1930 (изд. 2-е), т. I.

12. Греков Б.Д. Киевская Русь. М., 1953, с. 35—69; Первое издание этого труда вышло в 1934 г.

13. Третьяков П.Н. Подсечное земледелие в Восточной Европе. Л., 1932; Довженок В.И. К истории земледелия у восточных славян в I тысячелетии н. э. и в эпоху Киевской Руси. — В кн.: Материалы по истории земледелия СССР. М., 1952, т. I, с. 115—159; Он же. Землеробство древньої Русі до середини XIII ст. Київ, 1961. — Эта ценная книга издана, к сожалению, крайне незначительным тиражом (500 экз.). Левашова В.П. Сельское хозяйство Руси. — В кн.: Очерки по истории русской деревни X—XIII вв. М., 1956, с. 19—105; Брайчевский М.Ю. Біля джерел слов'янської народності. Київ, 1964; Возникновение и развитие земледелия. М., 1967 (о древней Руси в этом сборнике писал А.В. Кирьянов); Ляпушкин И.И. Славяне Восточной Европы накануне образования древнерусского государства. Л., 1968; Краснов Ю.А. К истории раннего земледелия в лесной полосе Европейской части СССР. — Советская археология, 1965, № 2; 1971, № 2.

14. Новгородская первая летопись (далее: Новг. I лет). М.; Л., 1950, с. 105.

15. Рыбаков Б.А. Календарь IV в. из земли полян. — Советская археология, 1962, № 1; Он же. Язычество древних славян. М., 1981, с. 325, 326.

16. Краснов Ю.А. К истории раннего земледелия в лесной полосе Европейской части СССР. — Советская археология, 1965, № 2; Развитие земледелия и животноводства в лесной полосе Восточной Европы во II тыс. до н. э. М., 1971.

17. Цалкин В.И. Материалы для истории скотоводства и охоты в древней Руси. М., 1956.

18. Мальм В.А. Промыслы древнерусской деревни. — Труды ГИМ. Очерки по истории русской деревни X—XIII вв. М., 1956, с. 106—129.

19. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 237.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика