Александр Невский
 

Глава 5. После нашествия (1238—1263)

Борьба за власть в 1238—1252 годах

В течение тринадцати лет после битвы на реке Сить татары не беспокоили Северную Русь. Они не совершили ни одного военного нападения ни на одного из потомков Всеволода III или их ставленников, во всяком случае, в источниках об этом ничего не сообщается. В результате князья получили прекрасную возможность враждовать между собой, устраивать свои дела, защищаться от врагов с запада и даже время от времени вмешиваться в дела своих прежних южных соседей. Впрочем, в первые четыре года (1238—1242) татары воевали в других местах: на юге и юго-западе Руси и в Восточной Европе — и не имели ни возможности, ни времени контролировать положение на покоренных русских землях. Но в течение десяти лет после основания своей столицы и ставки в Сарае на Волге хан Батый и его сын Сартак, хотя и зорко следили за своими ставленниками-князьями, заставляли русских князей (по крайней мере номинально) подтверждать свое право на княжение, представляя на суд хана свои верительные грамоты. Татары не проявляли стремления вмешиваться в управление Владимиром, Суздалем, Ростовом или Новгородом. Они не совершали карательных набегов. Нет никаких упоминаний даже о татарских представителях или войсках, размещенных в основных городах на севере Руси. Возможно, это объясняется послушанием русских, их нежеланием раздражать татар в те годы, их выжидательной политикой; или опять-таки это может свидетельствовать о неготовности татар на этой стадии осуществлять твердый военный и экономический контроль над русскими. Во всяком случае, что касается татарской политики на Руси, это был период пассивности. По всей видимости, русские в то время сами решали, как им жить.

Выше уже говорилось, что жизнь на северо-востоке и северо-западе Руси шла, в общем, тем же чередом, что и до нашествия. Конечно, некоторые города нуждались в восстановлении разрушенных и сожженных домов, а также в какой-то мере в заселении местностей, пострадавших от татар, в восстановлении населения. Однако прежние князья правили в прежних районах; прежние летописи велись в прежних центрах — Владимире, Ростове и Новгороде; прежние враги нападали на прежние территории вдоль западных границ. О связях с южными и юго-западными районами Руси мы имеем еще меньше информации, чем до нашествия, что, возможно, объясняется фрагментарным и случайным характером южных источников: киевское летописание, если оно вообще существовало после 1240 года, очень слабо отражено в позднейших сводах, а великая Галицко-Волынская (Ипатьевская) летопись сообщает только то, что имеет отношение к Даниилу из Западной Руси и его, как правило, бурным отношениям со странами Восточной Европы.

Это был, однако, период скорых решений и стремительных изменений ситуации. Снова потомки Всеволода III были разделены на две группировки, стремившиеся к достижению противоположных политических целей. Но на этот раз вопрос заключался не в том, кто должен править в Суздальской земле или в каком центре должна быть сосредоточена власть — во Владимире или в Ростове. Вопрос стоял теперь иначе: каким должно быть отношение Всеволодовичей к татарам — сопротивляться или подчиниться? И какой должна быть их политика по отношению к Западной Европе? От ответа на эти вопросы зависело будущее Руси. Более того, фактический разрыв между севером и югом Руси, почти полное прекращение политических и культурных связей между Владимиром и южными княжествами, а также глубокая вовлеченность Даниила Галицкого в местные и восточноевропейские дела и его освобождение от прежней зависимости от Киева — все это знаменовало собой начало изоляции большей части того, что когда-то было Киевским государством.

Чтобы понять систему распределения земель и порядок передачи власти от князя к князю на северо-востоке Руси, необходимо помнить, кто из потомков Всеволода III выжил в событиях 1237—1238 годов и каким было их положение в 1238 году. После смерти Юрия и трех его сыновей великим князем владимирским стал Ярослав, старший из его уцелевших братьев. Сорока восьми лет от роду, он был самым опытным в политике и стойким из всех Всеволодовичей. Большая часть предшествующей деятельности Ярослава прошла в его вотчине в Северном Переславле, которая к этому времени включала город Тверь на западе и граничила с новгородскими землями. В 20-х и 30-х годах он приобрел огромный опыт, управляя Новгородом при посредстве своих сыновей Федора и Александра и без их помощи, имея дело с непокорными горожанами и разрушая замыслы своего предприимчивого и честолюбивого врага, черниговского князя Михаила. Неудивительно, что никто не оспаривал принятие им владимирского престола. Два его брата, Святослав и Иван, не причиняли ему беспокойства. Святослав, которому в 1213 году уже была пожалована вотчина в Юрьеве Польском и который тихо прожил там четверть столетия, в 1238 году получил город и район Суздаля в знак его старейшинства — он был следующим претендентом на престол во Владимире. Иван, в течение сорока лет вообще не имевший никакой вотчины, получил мелкий район Стародуб на Клязьме, которым до своей смерти в 1228 году владел его брат Владимир и который в то время был не занят1.

Что касается следующего поколения — внуков Всеволода III, — то здесь для нас представляют интерес только две ветви этого рода: потомки Константина Ростовского и потомки великого князя Ярослава. Вспомним, что старший сын Константина Василько был казнен татарами после битвы на реке Сить в 1238 году. Принадлежавшая ему главная часть вотчины Константина, Ростов, отошла не к его старшему брату, а в соответствии с правом первородства (которое начиная с 1238 года и до конца XIII века, по-видимому, соблюдалось потомками Константина) к его старшему сыну Борису, тогда как северный район, Белоозеро, отошел к его второму сыну Глебу. Судьба второго сына Константина, Всеволода Ярославского, неизвестна; вероятно, он умер в 1238 году или вскоре после этого — о нем ничего не сообщается после короткого упоминания в летописи о том, что он сражался на Сити. Его старший сын Василий, очевидно, стал княжить в Ярославле2. Его третий сын Владимир, единственный, о котором известно, что он пережил события 1238 года, княжил в Угличе до своей смерти в 1249 году3. Таким образом, три ветви потомков Константина правили в обширной северо-восточной части Суздальской земли: старшая ветвь — в Ростове и Белоозере, средняя — в Ярославле, младшая — в Угличе.

Нам известно очень мало подробностей о жизни детей великого князя Ярослава до 1238 года. Старший из них, Федор, умер в 1233 году в возрасте 14 лет. Александр, родившийся около 1220 года4, провел большую часть своего детства и юности в Северном Переславле, а кроме того, подолгу жил в Новгороде со своим отцом и старшим братом. В 1236 году Ярослав оставил его единственным правителем в Новгороде, когда сам отправился на юг попытаться установить свою власть в Киеве. Александр, очевидно, оставался в Новгороде еще в течение четырех спокойных лет — новгородский летописец не упоминает о каких-либо волнениях в городе, пока в 1240 году молодой князь не оставил его, вступив в конфликт с горожанами. О других сыновьях Ярослава: Андрее, Константине, Ярославе, Данииле и Михаиле — летописи впервые упоминают в 1239 году, сообщая, что они пережили татарское нашествие5. Это же относится к сыну Святослава Дмитрию. Сын Ивана Михаил упоминается только Татищевым под 1276 и 1281 годами — он княжил в Стародубе6, унаследованном им, по всей видимости, от своего отца.

Единственный внешний признак татарского присутствия, как уже указывалось выше, состоял в том, что все эти правители суздальских вотчин были обязаны время от времени отправляться в ставку Золотой орды в Сарае, чтобы выразить преданность хану и получить подтверждение своего права на княжение в том или ином районе. Всего за 1242—1252 годы суздальские князья совершили не менее девятнадцати визитов к Батыю или его сыну Сартаку, а в четырех случаях были вынуждены предпринять долгое и трудное путешествие из Сарая к великому хану в Каракорум. Два ростовских князя совершили три поездки между 1242 и 1250 годами, вероятно, для того, чтобы упорядочить смену владений, происходившую в то время. Источники сообщают, что в Орду были призваны также три южных князя: один был там убит и за это мученичество канонизирован (Михаил Черниговский в 1246 году)7, другой прибыл для выражения особой преданности хану (Даниил Волынский и Галицкий в 1245 году)8, а третий был по неизвестной причине отправлен в Каракорум (Олег Рязанский в 1243 году)9. Это правило распространялось и на великого князя владимирского, и Ярослав ездил дважды: в 1243 году для подтверждения права на владимирский престол («Ярославе, буди ты старей всем князем в Русском языце», — сказал ему, как сообщают, Батый)10 и в 1245 году вместе с двумя своими братьями и двумя ростовскими князьями. Во второй свой приезд он был послан в Каракорум.

Ярослав прожил после татарского нашествия на Суздальскую землю еще восемь лет. За этот период только в 1239 году он проявил какие-то признаки прежней воинственности, столь характерной для его деятельности до татарского нашествия. В этом году он напал на Каменец на реке Хомора возле границы Киевского княжества и Волынской земли. Цель этого необычного похода на столь удаленный от Суздальского Владимира город становится ясной, если вспомнить, кто захватил его в то время. Оказывается, там находился не кто иной, как Михаил Черниговский, княживший в этот период в Киеве. Он вывез свою жену с ее свитой в эту самую западную заставу на территории Киевского княжества — оставаться в столице становилось все более опасно. В самом Каменце княжил двоюродный брат Михаила Изяслав Владимирович, которого четырьмя годами раньше Михаил временно ставил на киевский престол. Нападение Ярослава удалось, что неудивительно, поскольку Михаил едва ли мог предполагать что-либо столь неожиданное от своего давнего, но к этому времени далекого врага, которого он недавно вытеснил из самого Киева. Михаилу удалось бежать в Киев, но Каменец был взят, кроме того, Ярослав захватил жену Михаила и несколько его бояр и отправил их во Владимир11. Это был акт личной мести, лишенный политической целесообразности, и он почти ничего не дал Ярославу: он не захватил в плен своего старого врага, и даже если бы это ему удалось, то мало бы что изменилось: дни Михаила как политика в Южной Руси были к тому времени сочтены.

Военные успехи Ярослава на этом не закончились. Ближе к концу 1239 года он (возможно, по пути из Каменца) дрался с литовцами, вторгшимися на земли Смоленска. Об этом сражении сообщается только, что Ярослав разгромил литовцев и «князя их ял (пленил)» (имя литовского князя не указывается); но запись в летописи добавляет, что он «смольняны урядив (то есть устроил дела в Смоленском княжестве)» и «князя Всеволода [Мстиславича] посади на столе»12. Это вмешательство во внутренние дела Смоленска (очевидно, Ярослав уладил там какие-то династические проблемы, может быть, заменил Святослава Мстиславича, последнего известного нам правителя Смоленска, на его брата) знаменовало собой не только упадок могущества Ростиславичей, переставших быть силой, с которой нужно считаться, но также и признание ими власти великого князя владимирского.

Однако это было фактически последнее из выступлений Ярослава, упомянутых в летописях, и последний случай, когда князь Суздальской земли влиял на смоленские дела. Кроме поездок в Орду в 1243 и 1245 годах, летописи больше о нем не упоминают. Трудно сказать, каковы были результаты первой поездки Ярослава, помимо подтверждения его старейшинства среди русских князей. Возможно, он получил в свое ведение не только районы Суздальской земли, но также и Киев — оказывается, что назначенный им правитель, некто Дмитр Ейкович, обосновался там в 1245 году13. Но об этой его киевской эпопее ничего больше не сообщается.

О событиях, связанных с его второй поездкой в Золотую Орду в 1245 году, сообщается только в двух источниках (в летописи Владимира и у монаха Иоанна де Плано Карпини, посланного папой Иннокентием IV в Монголию), причем с такой предельной краткостью, что любое объяснение этих событий может быть только гипотетическим. Мы знаем только, что Ярослав был вызван Батыем, что он поехал с двумя братьями и тремя племянниками, что был послан дальше, в столицу империи Каракорум в Монголии, что двигался он с огромной свитой, большая часть которой погибла по дороге, и что он либо умер на обратном пути (версия русской летописи), либо был отравлен в Каракоруме 30 сентября 1246 года вдовой великого хана Угедея (версия Иоанна де Плано Карпини)14. Исследователи выдвигали различные объяснения. Советский историк В.Т. Пашуто, например, считает, что тот факт, что Ярослав, по-видимому, согласился на переговоры с курией, вполне мог послужить причиной для отравления, если таковое имело место. Другой причиной могло стать желание великого хана Гуюка и его матери иметь своего собственного ставленника на владимирском престоле15. Американский историк Г. Вернадский указывает на «напряженность отношений» между новым великим ханом Гуюком (сыном Угедея) и Батыем и на возможность того, что Гуюк рассматривал Ярослава как инструмент в руках Батыя и, следовательно, «считал необходимым избавиться от него без лишнего шума»16. Нельзя исключить и такую возможность, что Ярослав на самом деле просто умер естественной смертью, не выдержав тягот обратного пути, как это произошло со многими из его свиты по дороге в Каракорум. В целом версия об отравлении, выдвинутая посланником Иннокентия IV в Монголии, выглядит наиболее вероятной: в конце концов, Иоанн де Плано Карпини находился там в это время, и для него не составило бы труда получить сведения от спутников Ярослава. Что касается остатков собственной великокняжеской летописи Ярослава, то ее лаконичное сообщение о том, что он «преставился во иноплеменицех, ида от кановичь (т. е. из Каракорума)», являет собой, по всей видимости, попытку летописца того времени (или, что более вероятно, позднейшего редактора) избежать любого упоминания об участии татар в его смерти—типичное проявление нежелания обидеть татар или включить в летопись какие-либо сведения, которые могут быть истолкованы татарами как оскорбительные.

Если последние шесть лет правления Ярослава были отмечены нехарактерной для него бездеятельностью, можно сказать, пассивностью с его стороны, то те же годы прошли под знаком взлета его сына Александра. Это были годы энергичной деятельности Александра Ярославича на западе и северо-западе: Ярослав, очевидно, доверил сыну оборону границ Новгорода и Пскова.

Еще до татарского нашествия напряженность в этих районах возрастала. В первые три десятилетия XIII века немецкие рыцари из католического ордена Ливонских Меченосцев (позднее, в 1237 году, они соединились с Тевтонским орденом) постепенно продвигались на восток, обходя с севера Западную Двину, в современную Эстонию17 (называемую в то время Чудь) и Ливонию (на территории современной Латвии). Но никаких нападений на русские земли с начала XIII века и до татарского нашествия не зафиксировано: большая часть военной деятельности немецких рыцарей была направлена либо против местных балтийский племен, либо против постоянно усиливавшегося Литовского государства. Со своей стороны литовцы проявляли все большую и большую воинственность, и в русских летописях в 20-е и 30-е годы XIII века зафиксированы их частые нападения на земли Новгорода, Полоцка и Смоленска. Эти нападения, однако, не были частью какого-то плана, не ставили литовцы своей целью и присоединение русских земель. Скорее это было похоже на набеги с целью захвата пленных и разграбления деревень.

Настоящая экспансия Литвы, можно сказать, началась в 1238 году, когда правителем стал Миндовг (Миндаугас). Его политикой было постепенное проникновение на соседние территории, и хотя он не добился успеха (ему не удалось закрепиться на землях Новгорода и Пскова), тем не менее он представлял для Александра большую угрозу, чем немцы на севере. Дело в том, что действительно уязвимыми русскими районами в то время были не Новгород и Псков и даже не северная часть Смоленского княжества, а развалившееся Полоцкое княжество, на территории которого бесчисленные литовские ударные отряды совершали набеги в период до татарского нашествия, и старые земли Турова и Пинска на северовосточных границах Волынской земли. Важное значение Полоцкого княжества, зажатого между, с одной стороны, Смоленском, где в 1239 году дало себя знать установление власти Ярослава, и, с другой стороны, Литвой, прекрасно понимал Александр — в 1239 году он взял в жены Александру, дочь старшего из полоцких князей, Брячеслава. Свадьба состоялась не в самом Полоцке, но, что существенно, в самом северном городе на Смоленской территории, Торопце, т. е. в одном из ключевых городов в обороне Новгородской и Смоленской земель от набегов литовцев18. И Александр поддерживал тесные связи с семьей своей жены в Полоцке. Мы знаем, что его первый сын находился в самом восточном городе Полоцкого княжества — Витебске, откуда в 1245 году в преддверии крупномасштабного литовского вторжения Александр перевез его в безопасный Новгород19.

Но ни Александр, ни Ярослав ничего не смогли сделать, чтобы спасти Полоцк от литовцев. Проводимая Миндовгом жесткая политика централизации и превращение им земель некоторых крупных феодалов в свои вассальные поместья привела к междоусобной войне между Миндовгом и его племянниками, князьями Жемайтии, расположенной на северо-западе Литвы. Печальные обстоятельства этой войны, в которую были вовлечены тевтонские рыцари и Даниил Волынский и Галицкий и которая привела к временному обращению Миндовга в христианство и принятию им короны от архиепископа рижского, здесь не рассматриваются. Необходимо только отметить, что эта война закончилась в начале 50-х годов, сын Миндовга Войшелк (Вайшвилкас) заключил мир, по условиям которого Черная Русь (самый западный район Полоцкого княжества, расположенный в бассейне верхнего Немана и его притоков) была признана частью Литвы20. Это было началом значительного расширения Литвы за счет старых земель Киевской Руси: позднее, в XIII веке и в начале XIV века, остатки Полоцкого княжества, западная часть того, что когда-то было Турово-Пинским княжеством в верховьях Припяти, и северный треугольник Волынской земли с Берестьем (Брестом) в среднем течении Буга — все эти земли были присоединены к Литве.

Александр был не в силах помешать постепенному переходу Полоцкого княжества в зависимость от Литвы, но ему по крайней мере удалось положить конец регулярным нападениям литовских отрядов на границы Новгорода и Пскова. После двух нападений в 1239 году на Камно (Белый Камень)21 и Смоленск он построил ряд укреплений вдоль реки Шелони22, к юго-западу от Новгорода, чтобы защитить город от нападений с юга. В 1245 году произошло крупнейшее по тому времени и самое решительное из вторжений в русские земли. Начавшееся как набег на Бежичи (к востоку от Новгорода) и Торжок, это нападение переросло в грандиозный поход на восточные и южные районы Новгородской земли. Вместе с войском из Новгорода под началом Александра с литовцами сражались дружины из Пскова, Твери и Дмитрова. Состоялись две главные битвы, у Жижеца (современной Жижицы) и Усвята (современных Усвятов), соответственно к северу от Смоленска и к востоку от Полоцка. Более восьми литовских «княжицовъ (князьков)» было убито, и все награбленное ими в этом походе было взято обратно23. До того как Александр принял владимирский престол в 1252 году, зафиксировано еще только одно литовское вторжение — это произошло в 1248 году, когда был убит брат Александра Михаил и «суждальскыи князи» разгромили литовцев у Зубцова недалеко от границы Смоленского княжества24.

Оценка, данная современниками борьбе Александра с язычниками-литовцами, наилучшим образом отражена, вероятно, в одном из фрагментов его «Жития». Описывая вымышленное, по-видимому, вторжение непосредственно после битвы на Чудском озере в 1242 году, автор «Жития» пишет: «В то же время умножися языка литовськаго и начаша пакостити волости Александрове; он же выездя [навстречу] и избиваше я. Единою ключися ему выехати, и победе 7 ра-тии единем выездом, и множество князей их изби, а овех рукама изыма; слугы же его, ругающеся, вязахуть их к хвостом коней своих; и начаша оттоле блюстися имени его»25.

Еще более превозносит автор «Жития» успехи Александра в борьбе против шведов и немцев. Две относительно мелкие победы — над шведами на Неве в 1240 году (отсюда прозвище Невский, данное ему летописцем XV века) и над немецкими рыцарями на льду Чудского озера — доведены в «Житии» до эпических размеров. Описание этих событий сделано по лучшим агиографическим образцам: с молитвами, видениями святых Бориса и Глеба, поддержкой ангелов с воздуха, клише и гиперболами. По всей вероятности, «Житие» было написано или составлено спустя приблизительно сорок лет после описываемых событий. Оно было создано человеком, имевшим веские основания быть настроенным против Запада, особенно против католического Запада, — а именно митрополитом Кириллом. Кирилл начинал печатником (канцлером) у галицко-волынского князя Даниила. В 1246 году Даниил послал его к вселенскому патриарху на посвящение в сан митрополита киевского. От трех до пяти лет провел Кирилл в Никее (Константинополь был все еще занят римлянами) и в конце концов вернулся не на юго-запад, а на север Руси, где и оставался в течение последних тридцати лет своей жизни твердым сторонником Александра во всех его начинаниях. Неудивительно, что после пребывания в, наверное, самом антикатолическом городе мира и зная, что его бывший хозяин Даниил, начавший заигрывать с курией в 1246 году, кончил тем, что принял корону от папы, Кирилл в своем стремлении добиться причисления Александра к лику святых просто обязан был прославлять в герое «Жития» выдающегося деятеля православной веры, великого борца против католической агрессии26.

Достоверные факты о борьбе Александра с Западом несколько отличаются от тех, что приводятся в «Житии». В первой половине июля 1240 года шведский отряд, в который входили шведы, мурмане (норвежцы — возможно, речь идет о нескольких норвежских рыцарях) и финны, пришедший «с князем и с пискупы», высадился на берегах Невы. Почему шведы решили совершить вторжение именно в этой точке, сказать трудно. Советский историк И.П. Шаскольский, специализирующийся на русско-скандинавских отношениях раннего периода и всюду обнаруживающий «западную угрозу», считает, что вторжение было частью согласованного плана, вынашиваемого шведами, немцами и датчанами под верховным руководством папы. Рассчитывая на слабость русских после татарского нашествия, они надеялись (и здесь И.П. Шаскольский ссылается на Новгородскую Первую летопись — единственный русский источник, помимо «Жития» Александра) закрепиться на берегах Невы и Ладожского озера, а затем двинуться на юг и завоевать Новгород и его земли27. Однако нет никаких свидетельств в пользу согласованности действий шведов, немцев и датчан, ничто не указывает и на то, что описываемые события были чем-то большим, чем продолжение противоборства между русскими и шведами за управление Финляндией и Карелией28.

Битва состоялась 15 июля и закончилась победой войск Александра, которые он в спешном порядке собрал в Новгороде и в районе Ладоги. «Множество много их паде», — сообщает летопись о врагах, но также упоминает о примечательно малых потерях новгородцев — двадцать человек. Эта странность и тот факт, что ни летопись Суздальской земли (Лаврентьевская), ни один из шведских источников не содержат никаких упоминаний об этом событии, позволяет предположить, что «велика сеча» была не более чем очередным столкновением между шведскими отрядами и новгородскими оборонительными силами из происходивших время от времени в XIII и XIV веках. Удивительно в самом деле, что шведы «в силе велице» и присутствие в их войске «князя» и «епископов» остались совершенно незамеченными всеми летописцами, исключая новгородского29.

Новгородцы были благодарны Александру за помощь в защите от нападений шведов, но тем не менее в Новгороде (равно как и в Пскове) у него были противники. Последовавшие в 1240—1242 годах события ясно это показали. В год битвы на Неве отряд немецких рыцарей, поддержанный местными жителями Южной Эстонии и княжившим в Пскове Ярославом Владимировичем, захватил важную крепость Изборск, расположенную к юго-западу от Пскова. Псковичи пытались выбить захватчиков из города, но немцы устояли, а затем двинулись на Псков и, когда посадник (связанный, по-видимому, с Ярославом Владимировичем) открыл им ворота, заняли этот город.

Ярослав Владимирович и немцы имели поддержку и в самом Новгороде: не успел Александр вернуться с Невы, как в городе «бысть крамола велиа». В чем была суть «крамолы», ни в одном из источников не сообщается, но она послужила причиной того, что Александр рассорился («роспревъся») с новгородцами и в гневе отбыл в Переславль «с матерью и с женою, и со всемь дворомь своим (т. е. с войском и администрацией)»30. «Немецкая партия», если таковая была, явно праздновала победу. Зимой того же года немцы совершили ряд решительных набегов на север новгородской территории. Действуя в районе реки Луга, они взяли город Тесов, расположенный в 35 километрах от Новгорода, и построили крепость в Копорье, к востоку от устья Луги и приблизительно в 16 километрах от Финского залива. Как обычно, новгородцы не смогли обойтись без князя, который бы повел их войско вместе со своей дружиной. К великому князю Александру были отправлены посланники с настойчивыми просьбами о возвращении. Ярослав предложил им своего второго сына Андрея. Новгородцы отказались и сделали еще одну попытку, на этот раз успешную. Но когда в 1241 году Александр к радости антинемецкой группировки прибыл в Новгород, он предпринял крутые меры: повесил «многиа крамолники» в Новгороде, а захватив Копорье, казнил там местных «предателей», помогавших немцам31.

Псков был источником еще большей угрозы по сравнению с немецким присутствием на севере, и Александр, на этот раз со своим братом Андреем, двинулся на Псков сразу после того, как вернул себе Копорье. Город был взят без труда, и Александр, развивая успех, пересек границу и вторгся на эстонско-немецкую территорию. Столкновение было неизбежным. После того как новгородский передовой отряд потерпел серьезное поражение, Александр и Андрей стянули свои силы, как сообщают некоторые источники, на лед Чудского озера. Немецкие рыцари, поддерживаемые набранными эстонцами, атаковали русских, построившись боевым порядком клином вперед, проникли в глубь оборонительных линий русских, но были разгромлены (5 апреля 1242 года). Пленные были отправлены в Псков. Позднее в этом же году немцы согласились освободить все русские земли, которые они в то время занимали, и обменяться пленными32.

Так закончилось то, что многие историки называют одной из величайших побед русских в XIII веке: сокрушением крестового похода тевтонских рыцарей против Новгорода и Пскова, разгромом немцев, героической обороной западных границ от папской агрессии, решающим поворотом в отношениях между Русью и Западом и т. д. Многие из описаний самой битвы (в «Житии» и в позднейших летописных версиях) украшены подробностями, представляющими собой не более чем плод авторского воображения: численность участников явно преувеличивается, приводятся сравнения с победами Моисея над Амалеком и Давида над филистимлянами. Псковичей укоряют за то, что они позволили немцам захватить их город, и предупреждают, что если они когда-нибудь забудут о ратном подвиге Александра, то уподобятся «жидом, их же препита Господь в пустыни манною и крастелми (хлебами) печеными».

Но была ли эта победа столь великой? Явилась ли она поворотным моментом в русской истории? Или это просто митрополит Кирилл или кто-то другой, написавший «Житие», раздул значение победы Александра, чтобы скрасить в глазах своих современников последовавшее раболепствование Александра перед татарами? Как обычно, источники того времени не помогают ответить на такого рода вопросы. Наиболее полное описание битвы содержится в Новгородской Первой летописи, что касается отражения этого эпизода в летописи Суздальской земли, то в ней не сохранилось никаких фрагментов из личных великокняжеских хроник Александра, а значение всего события преуменьшено, причем настолько, что героем оказывается не Александр, а его брат Андрей. «Великыи князь Ярославь посла сына своего Андреа в Новъгород Великыи в помочь Олександрови на немци и победиша я за Плесковом (Псковом) на озере и полон мног плениша и възратися Андреи к отцю своему с честью»33.

О масштабах сражения мы можем судить, только анализируя приводимые сведения о потерях, на этот раз — со стороны противника: Новгородская Первая летопись сообщает, что «паде чюди (эстонцев) бещисла, а немець 400, а 50 руками яша (взято в плен)». Если летописец считает этих 450 человек рыцарями, тогда приводимая цифра является, несомненно, крупным преувеличением, поскольку в то время, когда произошло сражение, два ордена имели чуть больше ста рыцарей34 и, вероятно, многие, если не большинство из них сражались в этот момент с другими врагами в Курляндии под началом ландмейстера ливонского Дитриха фон Грюнингена35. Во всяком случае, древнейший и наиболее оригинальный западный источник, Ливонская рифмованная хроника, написанная в последнем десятилетии XIII века, сообщает, что только двадцать рыцарей погибло и шестеро попали в плен. Свидетельство Ливонской хроники не дает оснований считать это военное столкновение крупным сражением, даже если принять во внимание стремление автора к стыдливому преуменьшению потерь своей стороны.

Хотя претензию Александра представить себя могучим защитником русских против немецкой и особенно папской агрессии с запада, нельзя рассматривать с той серьезностью, с какой это пытаются делать многие советские историки, особенно те, кто писал во время и непосредственно после второй мировой войны36, тем не менее он показал себя умелым, проницательным и твердым политическим и военным деятелем в последние пять лет жизни его отца. Александр покидал Новгород, предоставляя ему право самому определять свою судьбу, когда сталкивался, с сильной политической оппозицией, и быстро возвращался для защиты новгородских границ, когда в этом возникала необходимость. Если бы Ярослав пережил двух своих братьев, Святослава и Ивана, Александр вполне мог наследовать у своего отца титул великого князя, согласно закону наследования старейшинства. Но в 1246 году Ярослав умер в Монголии, после чего последовал период жестоких конфликтов между дядей и племянником, между братом и братом. В который раз неспособность князей — на этот раз относительно тесно связанного семейного гнезда Всеволодовичей — жить в мире друг с другом привела к их ослаблению и к нарушению политической стабильности в Суздальской земле.

События, происходившие в течение трех лет после смерти Ярослава, описываются и трактуются в различных источниках очень противоречиво37. Произошло следующее: Святослав Всеволодович, как и ожидалось, наследовал великокняжеский престол (1247), когда известие о смерти Ярослава достигло Суздальской земли. О его кратком правлении мы знаем только, что он «сыновци (племянники) свои посади по городом, якож бе им отець урядил Ярослав» — другими словами, он просто выполнил волю Ярослава в распределении вотчин между его сыновьями. На следующий год после получения великокняжеского престола Святослав был изгнан, но не своим младшим братом Иваном (судьба которого после того, как он в 1245 году отправился в Золотую Орду, неизвестна) и не старшим сыном Ярослава Александром, а вторым по старшинству его сыном Андреем. Ни в одном из источников не сообщаются причины этого первого нарушения порядка горизонтального наследования старейшинства, первого с тех пор, как в 1216 году Константин Всеволодович занял великокняжеский престол во Владимире. Наиболее вероятно, что это был насильственный захват власти, военный переворот, хотя неизвестно, где Андрей собрал войско и какую вотчину он получил от своего отца. Фактически ничего неизвестно о ранних годах жизни Андрея, кроме того, что он родился вскоре после 1220 года и был послан Ярославом сражаться с немцами в 1242 году.

Андрей вряд ли мог рассчитывать на то, что его старший брат Александр легко смирится с захватом престола младшим братом и что Святослав будет тихо оставаться в тени. Ни Александр, ни Святослав не имели достаточно сил, чтобы справиться с Андреем без поддержки татар, но и Андрей не мог удерживать престол, не подтвердив своего права на него. В результате все трое независимо друг от друга предприняли путешествие в Сарай. Первым поехал Андрей, вскоре за ним — Александр. Батый переправил обоих братьев в столицу Каракорум в Монголии. Что дальше произошло, сказать трудно. Очевидно, там шли горячие споры, в результате которых регентша, вдова Гуюка, решила дать Андрею право на великокняжеский престол во Владимире, а Александр получил «Кыев и всю Русьскую землю (т.е. всю Южную Русь)». Мы можем только догадываться о причинах, по которым был поддержан младший сын Ярослава. Гипотеза В.Т. Пашуто не лучше и не хуже других: по его мнению, регентша Огуль-Гамиш была настроена враждебно по отношению к Батыю и, поскольку считала, что Александр имел слишком тесные связи с Золотой Ордой, поддержала Андрея38. Что касается Святослава, то о нем больше почти ничего не слышно. Осенью 1250 года, через три года после изгнания, он отправился попытать свое счастье в Сарай. После этого о нем сообщается только, что он умер в феврале 1253 года39.

Зимой 1249 года Андрей и Александр вернулись на Русь. Несмотря на свое назначение на киевский престол, Александр поехал с Андреем во Владимир, а на следующий год отправился в Новгород40. Нам ничего практически неизвестно о пятилетнем правлении Андрея в качестве великого князя. В источниках нет никаких указаний на стычки Андрея с кем-либо из братьев, и если ему действительно приходилось бороться за сохранение престола (а усомниться в этом трудно), то его личные или более поздние летописцы позаботились о том, чтобы в записи не просочилось и следа этих раздоров. О его личной жизни мы знаем только, что зимой 1250/51 года митрополит Кирилл обвенчал Андрея с дочерью волынско-галицкого князя Даниила.

Хотя источники хранят молчание, выводящее из себя историков, очевидно, что в последние три года правления Андрея назревала беда. Кризис разразился в 1252 году. События этого года таковы: Александр отправился в Орду, оттуда была послана двойная экспедиция татар, одна — под руководством Неврюя против Андрея, другая — под руководством Куремши против Даниила Галицкого41. Последний без труда отразил нападение татар, а Андрей и его брат Ярослав были разгромлены в сражении при Северном Переславле (май или июль 1252 года). Андрей, не найдя убежища в Новгороде, бежал в Швецию, а Александр вернулся во Владимир со «старейшинством над всеми своими братьями», чтобы сесть на великокняжеский престол. Таковы факты, которые можно восстановить по многочисленным источникам, большая часть которых содержит фрагменты, сохранившиеся от различных великокняжеских летописей, т. е. личных летописей Андрея, Святослава, Александра и Ярослава Ярославича. Что касается фактов, то их более чем достаточно, а вот мотивы, которыми руководствовались два основных противника, Андрей и Александр, можно понять только с помощью дедукции.

Большинство источников, подвергшихся исправлениям, подчас неуклюжим, в более позднее время с целью оправдать деятельность Александра изображают Андрея несчастной жертвой обстоятельств. Разгромленный татарами у Переславля, он, как показано в летописях, не имел иного выхода, кроме как бежать из страны. Рассказ в Лаврентьевской летописи — занятная и беспорядочная смесь летописи Александра и незначительных фрагментов летописи Андрея — повествует, что еще до появления татар Андрей держал совет со своими советниками и решил лучше «бегати, нежели цесарям (ханам) служити». Покритиковав Андрея за слабость его правления, компилятор Никоновской летописи XVI века, с той же необремененностью вопросами хронологии событий, вкладывает в уста Андрея трогательную маленькую речь, якобы произнесенную им до сражения. «Господи! Что есть доколе нам межь собою бранитися и наводити друг на друга татар (но пока никто еще этого не сделал!), лутчи ми есть бежати въ чюжюю землю, неже дружитися и служити татаром». Но даже в этих искаженных и большей частью вымышленных описаниях есть намеки на истинные мотивы Андрея: «...лутчи ми... (не) дружитися и служити татаром». Эти слова, несомненно, выражают стремление Андрея сопротивляться татарскому давлению, его нежелание сотрудничать с ханами и быть зависимым от них; и в этом он был не одинок. Все источники подчеркивают тесный союз между Андреем и его братом Ярославом (который также потерпел поражение в битве у Переславля); не случайно, что карательный отряд против тестя Андрея Даниила был послан одновременно с походом под руководством Неврюя. Таким образом, нам не остается ничего иного, как принять, что сопротивление Золотой Орде исходило по крайней мере от двух из старейших князей Суздальской земли при поддержке правителей Волынской и Галицкой земель. Один признанный советский ориенталист даже утверждает, что между 1249 и 1252 годами произошло вооруженное восстание, подавленное ханом при молчаливом попустительстве Александра42.

А что же такого совершил Александр в 1252 году? Конечно, ни один из летописцев не посмел возложить на него и тени вины за разгром братьев, так же как позднее, в XIV веке, никто из льстивых московских летописцев не рискнул и заикнуться об ответственности Ивана I за разорение Твери татарами в 1283 году43. Но стечение таких событий, как путешествие Александра в Орду и карательный набег во главе с Неврюем, с одной стороны, военная акция между его прибытием в Сарай и триумфальным выездом во Владимир — с другой, почти не оставляют сомнений в соучастии Александра. Русский историк XVIII века В.Н. Татищев подтверждает нашу догадку, цитируя, по-видимому, ранний источник, не попавший в летописи: в этом отрывке Александр жалуется сыну Батыя Сартаку на своего брата за то, что тот «сольстив хана, взя великое княжение под ним (Александром), яко старейшим... и тамги хану платит не сполна»44.

Александр с триумфом вернулся во Владимир, где его встретили «у Золотых ворот митрополит и вси игумени и гражане и посадиша и на столе отца его Ярослава», и «бысть радость велика в граде Володимери и во всей земли Суждальскои»45. Его возвращение знаменовало конец борьбы между наследниками Всеволода III и начало новой эпохи подчинения Руси татарскому господству. Андрей и его сторонники сошли с политической сцены, хотя отметим, что Андрей позже вернулся из Швеции и получил от Александра вотчины в Суздале и Нижнем Новгороде после того, как между братьями произошло что-то вроде примирения, а союзник Андрея Ярослав в конце концов стал великим князем во Владимире. Но тем не менее организованному сопротивлению татарам со стороны русских князей на долгое время пришел конец. Настало время реальной зависимости Руси от Золотой Орды, которое продолжалось еще в течение ста с четвертью лет. Так называемое татарское иго началось не столько во время нашествия Батыя на Русь, сколько с того момента, как Александр предал своих братьев.

Четырнадцать лет, прошедшие между победой татар над Юрием Всеволодовичем на реке Сити и разгромом его племянников Андрея и Ярослава под Переславлем, были отмечены, как указывалось раньше, еще одним крупным изменением структуры всей Руси, а именно фактическим прекращением политических отношений между северными и южными русскими жителями. О связях Владимира и Киева в этот период мы знаем только, что в 1245 году в Киеве, согласно не всегда достоверным сведениям из Ипатьевской летописи, правил ставленник великого князя Ярослава боярин Дмитр Ейкович. В 1248 или 1249 году, однако, Александр получил от вдовы Гуюка номинальную власть над Киевом. Но известно, что он так никогда туда и не поехал. Вместо этого он вернулся из Монголии княжить во Владимир и Новгород46. С тех пор нам ничего не известно о политических связях между Суздальской землей и югом Руси47, в источниках нет никаких упоминаний о каких-либо посольствах в старую столицу, сохранялись лишь формальные связи между главой православной церкви, который оставался «митрополитом киевским и всея Руси», и его епархией. Киев и вся Южная Русь как будто выскользнули из рук правителей Северо-Восточной Руси, и даже князья Волынской и Галицкой земель почти не проявляли интереса к своему восточному соседу. Чуть больше столетия понадобилось Литве, чтобы прибрать к рукам большую часть старого Киевского государства на юге, а также восточную половину Волынской земли. С тех пор борьба за контроль над богатыми украинскими землями тянулась веками, то и дело вовлекая Москву в истощающие войны с Западом.

Начало правления Александра Невского явилось во многих смыслах крутым поворотом в истории Руси.

Правление Александра Невского (1252—1263)

Короткое правление Александра Ярославича в качестве великого князя Владимирского не принесло неожиданностей. Оно было отмечено именно той самой политикой уступок, которая естественно вытекала из предшествующей деятельности Александра: крепкие связи с татарами из Золотой Орды и подчинение любому требованию хана; решительные действия в отношении Запада, бескомпромиссность по отношению к католической церкви и твердая поддержка православной церкви, не лишенная смысла политика в отношении оппозиционных элементов в Новгороде, незамедлительное подавление малейших признаков восстания или оппозиции против его собственной или татарской политики, твердый контроль над своими родичами. Его стиль правления в точности соответствовал тому, который можно восстановить задним числом из пышных славословий автора «Жития», кем бы он ни был, написанного лет через двадцать после смерти Александра. К сожалению, более достоверные источники, летописи, не случайно изобилуют пропусками за этот период, как, впрочем, и за предшествующий, — не потому, что это время было эпохой большего культурного бесплодия, нежели любой другой период русской истории, но по причине своеобразных последствий горизонтальной системы наследования старейшинства. Тот факт, что титул великого князя вслед за Александром наследовали сначала два его брата (один из которых, несомненно, был настроен враждебно по отношению к нему), затем два его сына, а затем сын враждебно настроенного брата, означает, что отдельные фрагменты личной летописи Александра были сначала уничтожены или исправлены, затем восстановлены, а затем снова уничтожены или исправлены. Неудивительно поэтому, что большинство сведений о его правлении исходит не из летописи Владимира, а из несколько более объективной Новгородской летописи. «Житие», как и можно было ожидать, ничего не добавляет к тому, что известно из летописей. В самом деле, в этом произведении до предела сжато или просто опущено все, что может быть истолковано как хотя бы бросающее тень на образ Александра.

Даже несмотря на захват Андреем великокняжеского престола во Владимире в 1249 году, Александр никогда не сталкивался с проблемой наследования в связи со своими родичами, ростовской ветвью Всеволодовичей, потомками Константина. В соответствии с любопытным законом «наследования старейшинства» о (котором нельзя сказать, что он строго соблюдался применительно к престолу во Владимире в течение большей части XIII столетия) право старейшинства, т. е. право быть великим князем, переходило горизонтально от брата к брату, а когда очередное поколение князей выбывало, престол переходил к старшему сыну старшего брата. Однако дети тех князей, которые умирали раньше своих отцов или своих правящих дядьев, оказывались вместе со своими потомками навсегда лишенными права наследования великокняжеского престола. Именно это произошло со старшей ветвью Всеволодовичей. Два старших сына Константина, Василько Ростовский и Всеволод Ярославский, умерли в 1238 году; в результате все их потомки оказались за чертой претендентов на владимирский престол. Что касается третьего сына, Владимира Угличского, он умер в 1249 году, т. е. раньше Святослава, который, хотя и потерял престол годом раньше, дожил до 1253 года. Следовательно, дети Владимира также были, по-видимому, исключены из числа наследников титула великого князя. Поскольку все дети Юрия умерли в 1238 году, не оставив наследников, открылся путь для потомков Ярослава, и, действительно, титул великого князя владимирского, позднее московского и всея Руси, оставался в руках этой ветви рода до конца XVI столетия. Никто из потомков Святослава или Ивана никогда не претендовал на золотой престол, они по какой-то причине были также исключены из числа наследников.

Трудно сказать, какими именно были отношения между Александром и потомками Константина, князьями Ростова, Ярославля, Углича и Белоозера. Удалось ли им образовать совершенно отдельную часть княжеского рода со своими собственными правами, своими собственными узами вассальной верности? Или они находились в той или иной форме зависимости от великого князя владимирского? Источники не сохранили никаких упоминаний о договорах, и можно только делать предположения о характере их взаимоотношений. По нашему мнению, потомки Константина находились в определенной форме зависимости и подчинения по отношению к великому князю. Прецедентом для этого послужили события 1227 года, когда великий князь Юрий сместил своего племянника Всеволода Константиновича, отослав его править в Южный Переяславль, как будто тот был его сыном или младшим братом. И во время правления Александра происходило нечто подобное: в 1256 году он послал старшего князя, Бориса из Ростова, в Золотую Орду с деликатной миссией «просити за» Андрея, вернувшегося год назад из Швеции48. Спустя два года Борис вместе с другими князьями поехал в Орду под началом Александра, а в 1259 году он вместе с Александром и Андреем прибыл в Новгород для проведения татарской переписи. Во всех этих событиях Борис участвовал как подчиненный Александра.

Два дяди Александра, Святослав и Иван, не причиняли ему беспокойства, по крайней мере в летописях об этом не упоминается. Святослав после бесплодной поездки в 1250 году в Орду, по всей видимости с жалобой на захват престола племянником, умер в начале 1253 года. Своему единственному сыну Дмитрию он оставил только небольшую родовую вотчину в Юрьеве Польском, затерянном между Владимиром и Переславлем; Суздаль был либо оставлен им при принятии престола во Владимире, либо Святослав потерял его, когда был изгнан в 1249 году49. Что касается Ивана, то он умер после 1247 года, вероятно, даже после 1264-го. Его фигура была столь незначительной, что летописи даже не упомянули о его смерти, хотя обычно летописцем фиксировались все кончины князей и переходы престола к наследникам. Сын Ивана Михаил унаследовал от отца Стародуб на Клязьме, расположенный к востоку от Владимира, — самое маленькое из всех княжеств Суздальской земли.

Два брата Александра, Андрей и Ярослав, играли более значительную роль. Потерпев поражение от татар в 1252 году, Андрей бежал в Новгород, рассчитывая найти там поддержку среди противников Александра. Но он неправильно оценил настроения в городе: начиная с 1242 года в Новгороде не было открытого противоборства с Александром, кроме того, в 1251 году новый архиепископ Далмат был посвящен в сан митрополитом в присутствии Александра. Не исключено, что и должность посадника в то время находилась в руках представителя «великих» бояр, которые позднее составили основу сторонников Александра в городе. Во всяком случае, новгородцы совершенно не собирались досаждать защитнику своих границ. После неудачи в Новгороде Андрей отправился в Псков, где ему был оказан более дружественный прием и позволено дождаться прибытия его жены, которой удалось покинуть Владимир и бежать от татар. Из Пскова Андрей поехал в Ревель (Таллин) на Балтийском побережье, а уже оттуда отбыл в безопасную католическую Швецию.

Судьба брата и союзника Андрея Ярослава была менее счастливой. После сражения под Переславлем в 1252 году татары захватили в плен его детей, а жену и военачальника убили. Так или иначе, Ярославу удалось вернуться в свою вотчину Тверь, расположенную рядом с границей Новгородской земли. Но даже там он не был в безопасности и в начале 1254 года был вынужден бежать. Сначала Ярослав направился «с своими бояры» к Ладоге на севере Новгородской земли, рассчитывая, может быть, соединиться с Андреем. Но по какой-то причине его планы изменились, и от Ладоги он повернул к Пскову, в котором всегда были готовы с радостью принять любого, кто враждебно настроен по отношению к правящей в Новгороде группировке или к великому князю владимирскому. Прибытие Ярослава в Псков совпало по времени с коренным изменением «душевных привязанностей» правящих слоев в Новгороде в связи, может быть, с назначением нового посадника Ананьи, представителя боярской группировки, настроенной против Александра. Новгородцы привезли Ярослава из Пскова и посадили на новгородский престол, согнав с него сына Александра Василия, чем продемонстрировали открытое неповиновение великому князю. Это был момент кризиса и мятежа в Новгороде. Что потом произошло с Ярославом, точно неизвестно. Летописец просто сообщает, что о Ярославе говорили, будто он бежал из Новгорода. Во всяком случае, о нем ничего не слышно в течение примерно трех лет. По всей вероятности, он вернулся в Тверь, и между ним и Александром произошло что-то вроде примирения50.

Александр вряд ли мог рассчитывать на спокойное управление Суздальской землей, когда два его брата открыто выступали против него. Андрей и Ярослав явно пользовались существенной поддержкой среди населения княжеств Суздальской земли, а также Новгорода и Пскова. Жители бывших городов (это стало очевидным некоторое время спустя) открыто не желали подчиняться политике уступок, проводимой Александром, и поддерживаемому им татарскому контролю над их жизнями и имуществом. Более того, шведское вторжение или, что еще хуже, совместное немецко-шведское вторжение с участием Андрея при поддержке со стороны Ярослава внутри страны — вот уж с чем Александру совсем не хотелось бы столкнуться в начале своего трудного, неустойчивого правления. Единственным выходом из создавшегося положения было заключить мир с братьями, что Александр и сделал при первой возможности.

Сначала нужно было договориться с Андреем. Чтобы убедить его вернуться, необходимо было найти достаточно сильный побудительный мотив, и, по всей видимости, приманкой послужил Суздаль, освобожденный незадолго до этого дядей Андрея Святославом. Андрей вернулся на Русь в 1255 году и был тепло принят Александром. Согласно «Истории» В.Н. Татищева, единственному источнику, в котором упоминается о возвращении Андрея, Александр отдал ему Суздаль не с легкой душой. Дело не в том, что он опасался потенциальной силы своего брата на суздальском престоле (примирение было, по всей видимости, полным), а в том, что Александру не удалось получить от хана благосклонного одобрения этому возвращению51. Прошло еще два года, прежде чем княжение Андрея в Суздале было узаконено: в 1255 году Александр был слишком занят волнениями в Новгороде, и только в 1256 году он смог послать ростовского князя Бориса в Орду с просьбой к новому хану Улагчи о «прощении» Андрея и одобрении его княжения52. Тем временем Андрей получил дополнительно Городец на Волге и Нижний Новгород, недавно основанный его дядей Юрием на самой восточной границе Суздальской земли, он прибыл туда для официального принятия власти в 1256 году53. С этого момента и до его смерти в 1264 году об Андрее Суздальском ничего не слышно54. Мы знаем только, что он дважды сопровождал своего старшего брата в деликатных миссиях: в Золотую Орду в 1258-м и в Новгород в 1259 году для оказания помощи татарским сборщикам дани. Александр превратил его из опасного противника и мятежника в угодливого служилого князя.

Жизнь Ярослава после неудачи в Новгороде в 1255 году во многом сходна с тем, что произошло с Андреем после его возвращения из Швеции. В 1258 году он едет вместе с Александром в Золотую Орду. На следующий год у Александра хватило здравого смысла не брать Ярослава с собой в непростую миссию в Новгород, но в 1262 году Ярослав сопровождает сына Александра Дмитрия в походе против Юрьева55. Больше о нем ничего не слышно до его восшествия на владимирский престол в 1263 году.

Если Александру приходилось быть очень осмотрительным в своих отношениях, с двумя братьями, то с православной церковью в течение всего его правления у него были самые тесные связи. Сотрудничество с митрополитом Кириллом оставалось непоколебимым — вряд ли Александр мог где-нибудь найти более преданного союзника. Когда Александр в 1252 году приехал из Орды во Владимир, митрополит Кирилл встречал его со всей церковной свитой, он же венчал его на великое княжение, сопровождал его даже в одном из военных походов56, затем похоронил Александра со всеми почестями, произнеся над его телом погребальную речь («заиде (зашло) солнце Суздальской [земли]»)57. Кирилл большую часть времени прожил в городе Александра Владимире, а не в центре епархии Киеве. И что самое важное, он создал в 1261 году епархию в Сарае, столице Золотой Орды, установив таким образом постоянную связь между ханом и православной церковью в Суздальской земле, а также удобный дипломатический канал связи с Византийской империей58. В целом русская православная церковь смотрела скорее на Восток, чем на Запад. «Житие» Александра содержит один любопытный и достаточно символичный эпизод, который очень хорошо показывает политическую и идеологическую ориентацию православной церкви того времени. «Некогда же, — повествует автор «Жития», — приидоша к нему послы от папы из великого Рима, ркуще: папа нашь тако глаголет: слышахом тя князя честна и дивна, и земля твоя велика, сего ради прислахом к тобе от двоюнадесят кординалу два хытреша, Агалдада и Гемонта, да послушаеши учения их о законе божии». Ответ Александра на это предложение об обращении в католицизм был, как и следовало ожидать, резким и прямым: «Си вся добре съведаемь, а от вас учения не приемлем»59.

Ориентация русской православной церкви на Восток объясняется просто. Православное духовенство могло потерять все в результате обострения отношений с татарами и вряд ли много могло приобрести от тесных связей с Западом. Церковь была единственным институтом, который не подлежал переписи, с самого начала церковь была освобождена от уплаты дани и воинской повинности. Когда в 1257 году татарские «численици (переписчики) исщетоша (сосчитали, описали) всю землю Сужальскую, и Рязаньскую, и Мюромьскую» и разделили население страны на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч с целью определения числа плательщиков дани и рекрутов для монгольских войск, церковные служители были особым образом исключены из переписи: «Толико не чтоша игуменов, черньцов, попов, крилошан (слуги, церковные судьи, чтецы, певцы или, может быть, просто младшее духовенство), [тех], кто зрить на святую Богородицю и на владыку»60. Точно неизвестно, включали ли названные категории всех, кто проживал в церковных и монастырских усадьбах, или же они подразумевали любого, кто работал в церкви или монастыре, — во всяком случае, эта запись в летописи явно показывает широкую степень защиты для церковного клира и церковной собственности. Эти привилегии, позднее включенные в различные татарские ярлыки, означали, что православная церковь имела такие свободу и защиту, которые были неведомы другим слоям русского общества. С учетом этих обстоятельств вряд ли можно было ожидать от церкви чего-либо, кроме безоговорочной поддержки Александра в проведении его протатарской политики и создания в его «Житии» образа великого предводителя православия перед лицом папской агрессии.

Военные столкновения с Западом, по крайней мере те немногие, что попали в летописи того времени, были прямым подолжением прежней деятельности Александра: те же враги (литовцы, немцы, шведы) и во многом те же зоны противоборства — Смоленское княжество на западе и северо-западные районы Новгородской земли. Ничего как будто не изменилось в этих странно безрезультатных пограничных стычках: как и прежде, источником наибольшей опасности и разорений были литовцы. Они проникали в глубь Новгородских земель (Торжок, 1258 год) и территории Смоленского княжества (Торопец, 1253 год, Смоленск, 1258 год). Но эти набеги ни к чему не приводили, и, наконец, в 1262 году политика великого князя Миндовга в отношении Суздальской земли коренным образом переменилась. В этом году он разорвал все отношения с Римом и с тевтонскими рыцарями и заключил договор с Александром61, в результате которого соединенное литовско-полоцкое войско вместе с русскими штурмовало Юрьев (Тарту, Дерпт). Только убийство Миндовга, его племянника Товтивиля (Таутвиласа) Полоцкого и двух из его сыновей (после чего великим князем литовским стал сын Миндовга Войшелк) положило конец этому обещавшему стать плодотворным союзу62.

Немецкие рыцари были менее активны. Единственным их военным предприятием было неудачное нападение на Псков в 1253 году63. Да и в этом случае инициатива находилась, по всей видимости, в руках русских. Они не только перешли в контрнаступление через реку Нарова в 1253 году после того, как выбили немцев из Пскова, но девять лет спустя предприняли крупное и очень успешное вторжение на немецкую территорию. В походе под номинальным командованием юного сына Александра Дмитрия приняли участие новгородский, тверской, полоцкий и литовский отряды. Соединенным силам удалось взять Юрьев (Тарту, Дорпат) — один из самых восточных на немецкой территории городов в Южной Эстонии, расположенный к западу от Чудского озера64. Это было серьезное поражение тевтонских рыцарей.

Шведы могли соревноваться с немцами в бездеятельности. Единственный раз они появились на русской границе в 1256 году, когда, возможно, в ответ на призыв папы Александра IV к общему крестовому походу против «язычников» Восточной Европы65 они попытались построить крепость на реке Нарова вместе с финскими союзниками (емь и сумь) и, возможно, с отрядом датчан66. Новгородцы успели только послать в Суздальскую землю за войском и мобилизовать свои собственные силы. Этого было достаточно, чтобы испугать шведов, которые, «услышавше, побегоша за море». Той же зимой Александр повел войско, состоявшее из дружин Суздальской земли и Новгорода, сначала на Копорье, а затем в Южную Финляндию. Этот поход как-то странно и туманно описывается в Новгородской летописи: митрополит сопровождал Александра до Копорья; новгородцы «не ведяху, кде князь идеть»; «и бысть зол путь, акы же не видали ни дни, ни ночи»; тем не менее русским дружинам удалось убить и захватить в плен значительное количество финнов, «и придоша... вси здорови» (летописное клише, обычно употреблявшееся для обозначения неудачного похода). Даже если этот поход не достиг тех целей, ради которых он был предпринят, то по крайней мере он отбил у шведов охоту совершать набеги на русскую территорию еще на четверть столетия.

Ни связи Александра с членами его рода, ни его курс по отношению к православной церкви, ни военные походы не воссоздают целостной картины его общеполитической линии, его подхода к краеугольным проблемам эпохи, его ответов на жгучие вопросы того времени: какое место должна занимать Русь в Монгольской империи? Каким должно быть отношение Суздальской земли, Новгорода и Пскова к ханам Золотой Орды? Должен ли великий князь владимирский как фактический сюзерен Новгорода и всех земель к северу от Оки бороться за независимость от Сарая и Каракорума и пытаться объединить всех русских людей в сфере своего влияния с конечной целью низвергнуть господство Золотой Орды? Или он должен подчиняться требованиям ханов, сколь бы унизительными они ни были, избегать любых военных столкновений с татарами и таким образом получить разрешение на некоторое количество ограниченной свободы во внутренних делах великого княжества? Чтобы понять позицию Александра (или, быть может, обстоятельства, в которых он находился) и попытаться прояснить общую цель государственной политики, если ее можно так назвать, мы должны изучить действия Александра в Новгороде в кризисные годы: 1255-й, 1257-й и 1259/60-й — и проанализировать его отношение к великому восстанию 1262 года в северных городах Руси.

О внутренних конфликтах в Новгороде в десятилетие, последовавшее за битвой на Чудском озере (1242 год), ничего неизвестно. Летописец не упоминает ни о каких «распрях» или «мятежах» в городе за эти десять лет. Создается впечатление, что «изменническая» деятельность настроенных против Александра группировок в начале 40-х годов XIII века была на какое-то время совершенно подавлена решительными действиями Александра. Факты, однако, указывают на то, что в Новгороде сохранялась серьезная оппозиция в отношении Александра и его политики, особенно среди тех слоев населения, которые были заинтересованы в крепких связях с Западом. До принятия титула великого князя, пока Александр оставался номинальным правителем города, оппозиция не могла и не смела ничего предпринять, поскольку большую часть времени Александр проводил либо в самом Новгороде, либо в своей расположенной неподалеку вотчине Переславле, откуда мог быстро подавить едва зарождающиеся волнения. Но когда вскоре после принятия великокняжеского престола владимирского в 1252 году он посадил своего старшего сына Василия на княжение в Новгород67, враждебные элементы в городе осознали, что пришло время действовать. В то время Василию не могло быть многим больше двенадцати лет — Александр взял в жены полоцкую княжну Александру в 1239 году.

Благоприятная возможность не заставила себя долго ждать. Как уже упоминалось выше, в начале 1254 года брат Александра Ярослав, который был союзником Андрея в 1252 году, бежал из своей вотчины в Твери и после короткого стояния на Ладоге двинулся на Псков. Из Пскова в 1255 году он был призван в Новгород членами враждебной Александру группировки, которые изгнали Василия и посадили вместо него на княжеский престол Ярослава. Ответ Александра последовал незамедлительно: он собрал войско и пошел на Новгород. Новгородский летописец сообщает о существовании двух различных группировок в городе. С одной стороны, были «великие» бояре, сторонники Александра, с другой — «меньшие» бояре, ведомые посадником Ананьей Феофилактовичем, которых поддерживали простые люди («чернь»), зажиточные горожане («житьи») и купцы — именно они добились изгнания Василия и приглашения Ярослава, который, к слову сказать, бежал из города при первых признаках опасности. Александр немедленно объявил свое требование: выдать «ворогов». Обе стороны, стянув дружины, провели веча в разных частях города, на которых выработали свои программы и обсудили контртребования. Сначала «меньшие» бояре были полны решимости «стати всем, любо живот, любо смерть за правду новгородьскую, за свою отчину», тогда как «великие» бояре готовились «побети меншии, а князя [Александра] въвести на своей воли». Так или иначе, кровопролития не произошло, возможно, благодаря вмешательству архиепископа. Столкнувшись с решительным противодействием со стороны «меньших» бояр, Александр снял свое условие о выдаче всех «врагов» и потребовал только, чтобы ему был выдан Ананья. Если же требование не будет удовлетворено, угрожал Александр, то он больше не будет новгородским князем («ино аз вам не князь»), другими словами, разорвет свой договор с городом и пойдет на Новгород войной («ратью»). В процессе переговоров, на которые от Новгорода были посланы архиепископ и тысяцкий, Александр смягчил требование: Ананья обязан был оставить должность посадника. Это компромиссное решение было принято. Посадником был назначен ставленник «великих» бояр Михалко Степанович, внук сторонника Суздальской земли Твердислава. Александр с триумфом вошел в город, где его встретил «архиепископ Далмат со всем иереискымь чиномь», и «седе... на своемь столе». Однако, когда Александр уезжал из Новгорода, он не стал назначать своего сына наместником на целый год; Александр мог доверить новому посаднику поддержание порядка в Новгороде68.

Трудно переоценить значение событий 1255 года в Новгороде. На этот раз это была не просто очередная стычка между враждующими группировками по вопросу о том, кто должен стать князем в Новгороде и кто должен быть приглашен для защиты его границ. Это было эхо кризиса 1252 года, когда встал вопрос: каким должно быть отношение русских к татарам — бороться или подчиниться? Удивительна в этой связи очевидная сила оппозиции Александру. Три дня, отделявшие последнее требование великого князя от предпоследнего, город балансировал на грани войны. Обе стороны в полной боевой готовности ожидали начала сражения, и «меньшие» бояре, которых явно поддерживало большинство горожан, были готовы положить свои жизни «за правду новгородьскую». Очень важен и тот факт, что именно Александр и «великие» бояре были вынуждены в конце концов пойти на компромисс. Восстание новгородцев продемонстрировало Александру опасность положения внутри страны и силу оппозиции его политике уступок. Нельзя исключить, что только в результате событий 1255 года он позволил Андрею вернуться из Швеции. Случайно или нет, но в единственном источнике, сообщающем о возвращении Андрея, в «Истории» Татищева, это эпизод помещен после описания событий в Новгороде.

Хотя Александру удалось мирно решить проблемы со своими братьями и вернуть их в отчий дом, его противоборство с Новгородом было далеко от завершения. Вскоре произошло еще более серьезное выступление оппозиции против великого князя. На этот раз оно имело прямое отношение к поддержке Александром действий татар: в 1257 году состоялась первая упоминаемая в источниках татарская перепись Руси. Перепись началась со «всей земли Суздальской», другими словами, охватила все княжества, подчиненные великому князю владимирскому, и районы Мурома и Рязани. В единственном источнике, зафиксировавшем это событие (Лаврентьевской летописи), не упоминается о каком-либо сопротивлении, просто сообщается, что переписчики («численици») сосчитали («исщетоша») население, чтобы определить размеры дани и число военных слуг, назначили ответственных за группы в десять, сто, тысячу и сто тысяч человек («десятники, и сотники, и тысящники, и темники») — по-видимому, русских, а не татар, поскольку летопись не упоминает об их национальности, — и освободили духовенство от переписи.

Само собой разумеется, что татары не собирались ограничивать перепись Суздальской землей, Муромом и Рязанью. То же самое должно было произойти с Новгородом, и летом того же года в город пришло известие о предстоящем прибытии численников и их намерении наложить дань на горожан, а также установить таможенный налог («тамга»), очевидно, в форме процента на купеческий капитал. Эта новость вызвала в городе волнения. «Смятошася люди черес все лето», — сообщает летописец. Установлению порядка не способствовало и то, что бывший посадник Ананья «умре» (был убит?) 15 августа, а его преемник Михалко Степанович был казнен в начале зимы — оба эти события явились, несомненно, прямым результатом «смуты». Явно напрашивается вывод, что Михалко был убит в отместку за смерть его предшественника. Летописец, сторонник Ананьи и «меньших» бояр, добавляет к описанию гибели Михалки горький пересказ Притчи Соломона 28.10: «Аще бы кто добро другу чинил, то добро бы [для него] было; а копая под другом яму, сам ся в ню въвалить». Сын Александра Василий и его советники также были на стороне «меньших» бояр. Как только татарские переписчики, сопровождаемые самим великим князем, прибыли в Новгород, Василий бежал в Псков.

Если Александр ожидал, что перепись окажется простым делом, то он глубоко заблуждался. Татары стали «просити... десятины, тамгы», но встретили резкий отказ. Вместо этого новгородцы осыпали татарских численников дарами для хана и каким-то образом убедили их уехать. Дружина Александра была слишком малочисленна, чтобы обеспечить перепись силой. Однако князь остался в городе после отбытия численников и определил соответствующее наказание своему сыну, советникам своего сына и непокорным новгородцам. Василий был взят под стражу в Пскове и с позором отправлен обратно в Суздальскую землю. Некто Александр, по всей видимости воевода личной охраны Василия, был казнен вместе со своей дружиной, а тем, кто «Василья на зло повел», отрезали носы либо выкололи глаза. И снова летописец добавляет умозаключение, на этот раз иронического свойства: «Всяк бо злыи зле да погыбнеть». Оставив по себе жестокую память о том, что неповиновение карается казнью или увечьем, Александр вернулся в свою столицу. Новым посадником стал некто Михаил Федорович, привезенный с Ладоги, — перед ним стояла неблагодарная задача восстановить в Новгороде какое-то подобие порядка69.

У Александра не могло быть и тени сомнения, что он будет призван татарами к ответу за свою неудачу в Новгороде. Посланные хану дары и жестокая расправа Александра с теми, кого он счел виновным в неподчинении татарам, вряд ли могло удовлетворить Золотую Орду. В следующем, 1258 году Александр был вызван в Орду — на этот раз не один, а с двумя своими в прошлом непокорными братьями Андреем и Ярославом и с Борисом Ростовским, старшим из потомков Константина. Наивно было бы рассчитывать на то, что не раз и не два правленная летопись Владимира и Ростова, единственная, в которой упоминается об этой поездке в Золотую Орду, приведет какое-либо объяснение или сообщит подробности того, что произошло, кроме констатации факта о том, что князья «чтивше [хана] Улавчия (Улагчи, сына и наследника Сартака) и вся воеводы и отпущени быша (не «с честью», заметим) в свою отчину»70. Нашему удивлению не было бы предела, если бы почтительный автор «Жития» Александра хотя бы упомянул об этом эпизоде. Нетрудно, однако, самим догадаться о причинах, вызвавших эту встречу, и об указаниях, полученных князьями в Сарае. События следующего года слишком ясно указывают и на то, и на другое.

Новгородцы получили предостережение о том, что должно было произойти. В конце 1259 или в начале 1260 года71 в город прибыл посол из Владимира и пригрозил: или примите переписи, или вы будете завоеваны («уже полкы на Низовьскои земли (т. е. в Суздальской земле)»). Новгород согласился впустить татар. Вскоре они прибыли в сопровождении Александра, его брата Андрея и Бориса Ростовского72 — другими словами, тех же князей, что ездили в 1258 году в Орду, за исключением Ярослава Тверского: в связи с его прошлым союзом с непокорными элементами в Новгороде Александр счел более разумным не брать с собой Ярослава. Русские князья со своими дружинами и татарские отряды стояли в ожидании в Городище, крепости на берегу Волхова, расположенной к югу от города, пока численники делали свое дело. Несмотря на формальное согласие, новгородцы восстали, как только татары начали собирать дань и проводить перепись. «Бысть мятежь велик в Новегороде, — сообщает новгородский летописец, — и по волости много зла учиниша, беруче туску (налог) оканьным татаром»73, что указывает на то, что сначала татары собирали дань в сельской местности.

Новгородцы разделились на две группировки: «меньшие» бояре, простые люди («чернь») и купцы не желали подчиниться; «великие» бояре горели желанием повиноваться Александру и заставить своих противников не выступать против переписи. Горожане взялись за оружие, и татары были устрашены их действиями. «Дай намъ сторожи, ать не избьють нас», — жаловались татары Александру, который ответил им тем, что приказал «стеречи их сыну посадничю и всем детем боярьскым (т. е. младшим служилым людям) по ночем». Снова Новгород находился на грани междоусобной войны, и, только когда Александр и «оканьнии татарове» пришли в Новгород из Городища, сопротивление прекратилось. «И почаша, — завершает летописец свой рассказ, — ездити оканьнии по улицам, пишуче домы христьяньскыя; зане навел Бог за грехы наша ис пустыня звери дивняя ясти силных плъти (плоть) и пити кровь боярьскую». На этот раз Александру удалось заставить новгородцев повиноваться воле татар. Подати были собраны, перепись завершена. Нам неизвестно, в какой мере это было началом регулярного обложения Новгорода данью и сколько людей в результате переписи город поставлял в монгольские войска. Но хан Золотой Орды мог быть доволен преданным сотрудничеством со стороны Александра: Новгород, наконец, подчинился — пусть только номинально — власти этих «окаянных» татар74.

Трудно сказать с уверенностью, насколько настроения недовольства, проявленные новгородцами, были характерны для жителей Суздальской земли. Конечно, летописцы Владимира и Ростова, сообщая о «числе» населения в 1257 году, не упоминают ни о каком сопротивлении татарским численникам или самому Александру. Но необходимо помнить, что Лаврентьевская летопись, в которой сообщается о переписи, отражала собственную великокняжескую летопись Александра того периода. И даже если она правилась его наследником (а в былые времена противником) Ярославом Тверским, то в последние десятилетия XIII века она, вероятно, была восстановлена более или менее близко к первоначальной форме сыновьями Александра. Так что не приходится удивляться простому, без всяких подробностей сообщению о том, что численники «исщетоша всю землю Сужальскую, и Рязаньскую, и Мюромьскую». Однако было ли сопротивление этим «диким зверям», этим «окаянным» татарам или не было? Великое восстание 1262 года дает ответ на этот вопрос.

Сбор дани и набор рекрутов в татарские войска происходил в Северо-Западной Руси начиная с переписи 1257 года, но только начиная с 1262 года мы знаем какие-то подробности о причиняемых при этом страданиях и о реакции населения на сборщиков податей. Лаврентьевская летопись дает самую раннюю и наиболее живую картину событий 1262 года75. Это было чисто народное восстание. В крупных городах — Ростове, Владимире, Суздале и Ярославле — были созваны веча76, и как будто в едином порыве люди прогнали татар. Методы сбора податей стали невыносимыми: помимо использования таких общих выражений, как «велика пагуба», «насилье», «беды», летописец обвиняет татар, которых он без разбору называет и мусульманами («басурмане»), и язычниками («поганые»), не только в том, что они заставляли тех, кто не мог собрать денег для уплаты дани, отрабатывать или угоняли их в рабство («роботяще резы»), но и в том, что они разбивали семьи, угоняя людей на службу в монгольские войска или на рынки рабов («многы души крестьянскыя раздно ведоша»). Дополнительный свет на методы сбора податей проливает история «преступника» Зосимы, бывшего монаха, обращенного в мусульманство. Он служил в Ярославле у некоего Кутлу Бега, который был представителем77 хана Золотой Орды. С помощью Кутлу Бега Зосима «творяше хрестьяном велику досаду»; не исключено, что он даже пытался выжать подати из духовенства — о нем говорится, что он «кресту и святым церквам поругаяся». Когда горожане Ярославля «на врагы своя двигшася на бесурмены, изгнаша иных избита, тогда и сего безаконного Зосиму» казнили и бросили его тело псам и воронам.

Очевидно, что это было массовое восстание, которому предшествовали локальные и отчасти согласованные вспышки сопротивления — маловероятно, что выступления против татар произошли спонтанно сразу во всех городах Суздальской земли. Никоновская летопись, пытаясь как-то приукрасить князей, изображает их вдохновителями восстания: «Князи же русстии согласившеся межи собою и изгнаша татар из градов своих»78; а Устюжская летопись XVI века добавляет к краткому сообщению о восстании полностью вымышленную, сочиненную в лучших традициях фольклора фразу о сборщике податей по имени Буга, которому русская наложница («взял... девицу насилием за ясак (в уплату подати) на постелю») сообщила о «грамоте» от «князя Александра Ярославича, что татар бити»79. Но князья, и в том числе, конечно, Александр, не вдохновляли, не возглавляли и не поддерживали Народное движение80: самый ранний источник (Лаврентьевская летопись) и слова не проронил об участии князей, а автор «Жития», горевший желанием изобразить будущего святого в наиболее героическом и патриотичном ореоле, вообще не упоминает об этом восстании, не говоря уже об участии в нем Александра.

Какими бы ни были взаимоотношения между монгольскими правителями в то время — а это был очень сложный и напряженный период81, — Берке, наследник Улагчи в Золотой Орде, не мог оставить восстание безнаказанным. В связи с конфликтом с ильханом Персии Хулагу и войной в Закавказье Берке нуждался в войсках и надеялся на рекрутов из Руси. Из всех русских летописей только Софийская Первая рассказывает о непосредственных результатах восстания и об избиении, устроенном татарами на Суздальской земле. Войска были посланы, чтобы взять «христиан» (т. е. русских) в плен. «Бе же тогда нужда велика от иноплеменник (т. е. татар), и гоняхуть христиан веляще [вместе] с собою воиньствовати»82.

Александру ничего не оставалось, как отправиться в Золотую Орду. По всей вероятности, Берке вызвал его, чтобы Александр объяснил свою неспособность держать в повиновении жителей городов Суздальской земли. «Житие» и единственная летопись, в которой упоминается причина поездки, сообщают, что Александр отправился в Орду к хану, «дабы отмолити людии от беды тоя». Что подразумевается под «беды тоя», становится ясным из предшествующей фразы: «...гоняхуть христиан веляще [вместе] с собою воиньствовати»83. Насколько ему удалось достичь этих целей: спасти русских от наказаний за убийство сборщиков дани и отговорить хана от массовой мобилизации в Суздальской земле, — источники не говорят. Мы знаем только, что Берке держал Александра в Орде зимой 1262/63 года и что князь там заболел. Ни в одном из источников об отравлении не упоминается. Александр возвращался по Волге, в Нижнем Новгороде сделал короткую остановку. Затем, вместо того чтобы вернуться в свою столицу Владимир по Оке и Клязьме, Александр отправился дальше вверх по Волге к Андрею в Городец. Там, приняв схиму (высшая степень монашеского послушания), он умер 14 ноября 1263 года84. Митрополит и все духовенство встретили похоронную процессию в Боголюбове, бывшем в свое время резиденцией великих князей, и перевезли тело Александра в расположенный неподалеку Владимир, где похоронили его 23 ноября в монастыре Рождества Богородицы. Надгробная речь митрополита, приводимая в «Житии», была короткой, но запоминающейся: «Чада моя, разумейте (знайте), яко ужезаиде (зашло) солнце Суздальской [земли]».

Какие выводы можно сделать из всего того, что мы знаем об Александре, его жизни и правлении? Был ли он великим героем, защитником русских границ от западной агрессии? Спас ли он Русь от тевтонских рыцарей и шведских завоевателей? Стоял ли он непоколебимо на страже интересов православия против посягательств папства? Спасла ли проводимая им политика уступок Северную Русь от полного разорения татарами? Диктовалось ли его самоуничижение, даже унижения перед татарами в Золотой Орде самоотверженным стремлением к спасению Отчизны и обеспечению ее устойчивого будущего? Мы, конечно, никогда не узнаем истинных ответов на эти вопросы. Но те факты, которые можно выжать из коротких и часто вводящих в заблуждение источников, даже из умолчаний «Жития», заставляют нас серьезно подумать, прежде чем ответить на любой из этих вопросов утвердительно. Ведь не было согласованного плана западной агрессии ни до, ни во время правления Александра; не было и опасности полномасштабного вторжения, хотя папство, немцы, шведы, датчане и литовцы могли полагать, что Северная Русь окончательно была ослаблена татарским нашествием, что на самом деле не соответствовало действительности. Александр делал только то, что многочисленные защитники Новгорода и Пскова делали до него и что многие делали после него, — а именно устремлялись на защиту протяженных и уязвимых границ от отрядов захватчиков. Нет никаких свидетельств в пользу того, что папство имело какие-то серьезные замыслы относительно православной церкви и что Александр сделал что-либо для защиты ее единства. На самом деле он и не думал порывать с католическим Западом даже после 1242 года: он собирался женить своего сына Василия на дочери норвежского короля Хаакона Кристине, готовил несколько договоров с немцами, заключил один договор с Норвегией, принимал посольства из северных и западных европейских стран, отвечал на папские буллы85. Действительно, православная церковь многим ему обязана, но не сохранением своих земель и собственности и не освобождением духовенства от обложения данью и мобилизации. Религиозная терпимость была неотъемлемой частью монгольской политики еще со времен Чингис-хана, и ханы Золотой Орды, будь они язычники или мусульмане, всегда проявляли понимание и даже щедрость по отношению к церквам в тех землях, которые находились под их властью, Александру не было нужды просить Батыя, Сартака или Берке за русскую церковь. Тем не менее православная церковь считала себя обязанной своим привилегированным положением Александру — об этом свидетельствует преданность митрополита великому князю, местная канонизация Александра в монастыре Рождества Богородицы во Владимире86 и льстивые славословия «Жития».

И наконец, можно задать вопрос: привела ли проводимая Александром политика уступок (каковой она, несомненно, являлась) хоть к какому-нибудь улучшению положения русских при татарском господстве? Нужно признать, что источники не сообщают ни о каких карательных набегах в течение долгого времени после похода Неврюя 1252 года; неповиновение Новгорода и восстание 1262 года оставалось некоторое время безнаказанным; вмешательство со стороны татар в местные русские дела было минимальным; за время правления Александра нет никаких свидетельств даже о пребывании татарских чиновников или военных отрядов на русской территории. Но можно ли все это приписать политике Александра? Не было ли это скорее результатом занятости татар в других местах: в Литве, в Южной Руси и особенно в Иране?

Без сомнения, как уже говорилось в предыдущей главе, вмешательство Александра в 1252 году, его роль в разгроме татарами двух его братьев фактически положили конец действенному сопротивлению русских князей Золотой орде на многие годы вперед. Деятельность Александра во время его правления не может изменить нашей оценки его места в русской истории.

И все же сопротивление продолжалось. Оно не прекратилось с поражением Андрея и Ярослава и явно проявилось во враждебности Новгорода к Александру, в восстании 1262 года. Александр не сделал ничего, чтобы поддержать этот дух сопротивления Золотой орде. Требуется беспредельная щедрость сердца, чтобы назвать его политику самоотверженной.

Примечания

1. О получении Суздаля и Стародуба Святославом и Иваном соответственно см.: ПСРЛ, т. 25, с. 130; т. 2 (изд. 1843 г.), с. 338 (Густынская летопись). В.Н. Татищев, однако, пишет, что Иван получил Стародуб в 1212 г. (Татищев, т. 4, с. 342).

2. Согласно Л, он был похоронен в Ярославле в 1249 г. (ПСРЛ, т. 1, стб. 472). МАК, которая в описании событий 1239—1419 гг. восходит к суздальско-ростовскому источнику, называет его «Василеи... Ярославъскыи» (там же, стб. 523). Он умер, не оставив сына, и, хотя у него был брат Константин, убитый татарами в 1255 или в 1257 г. (Baumgarten. Généalogies, vol. 2, p. 62), вместо него в Ярославле стали править его вдова Ксения и дочь Мария. Около 1260 г. Федор Ростиславич, брат смоленского князя Глеба и правитель Можайска, расположенного в восточной части Смоленского княжества, взял Марию в жены и стал князем в Ярославле. — См.: ПСРЛ, т. 10, с. 153—154.

3. ПСРЛ, т. 1, стб. 472, 523.

4. Только В.Н. Татищев (т. 4, с. 359) называет дату его рождения — 30 мая 1220 г.

5. ПСРЛ, т. 1, стб. 469 (также в НIV, CI, МАК). Младший сын Василий родился в 1241 г.

6. Татищев, т. 5, с. 52, 56.

7. ПСРЛ, т. 1, стб. 471; стб. 795 (под 1245 годом); НПЛ, с. 298—303.

8. ПСРЛ, т. 2, стб. 805—808 (под 1250 годом).

9. ПСРЛ, т. 4, с. 228.

10. ПСРЛ, т. 1, стб. 470.

11. О нападении на Каменец см.: ПСРЛ, т. 1, стб. 469; т. 2, стб. 782 (под 1238 годом); т. 30, с. 90 (Владимирский летописец — единственный источник, упоминающий о присутствии Михаила в городе: «...а князь Михаил утече»). Несколько иную версию дает Димник (Dimnik. Kamenes, p. 26, 31—32).

12. ПСРЛ, т. 1, стб. 469; т. 25, с. 130.

13. ПСРЛ, т. 2, стб. 806.

14. ПСРЛ, т. 1, стб. 471; The Mongol Mission, p. 58, 65.

15. Пашуто. Очерки, с. 268—269. Что касается отношений Ярослава с Римом, то В.Т. Пашуто упоминает буллу папы Иннокентия IV Александру Невскому (Historica Russiae Monumenta, vol. 1, p. 68—69).

16. Vernadsky. The Mongols and Russia, p. 148.

17. По заключенному в 1238 г. в Стенсби договору, северная половина Эстонии должна была находиться под управлением датчан, тогда как южная отходила к Тевтонскому ордену.

18. НПЛ, с. 77, 289. См. также: Пашуто. Образование, с. 376.

19. НПЛ, с. 79, 304.

20. Подробности см.: Пашуто. Образование, с. 377 и далее.

21. П1Л, с. 13; П2Л, с. 21, 81.

22. НПЛ, с. 77 («городици»), 289 («городец»).

23. НПЛ, с. 79 (под 1245 годом), 304 (под 1246 годом).

24. ПСРЛ, т. 1, стб. 471—472. В.Т. Пашуто (правда, не очень убедительно) считает набеги 1245 и 1248 гг. одним и тем же событием, а запись в Ипат под 1252 годом (в той ее части, где Миндовг послал «сыновца своего Тевтевила и Едивида [из Жемайтии]... на Русь воевать ко Смоленьску» (ПСРЛ, т. 2, стб. 815), относящейся к этому походу (Пашуто. Образование, с. 377—378).

25. П2Л, с. 14; Бегунов. Памятник, с. 173, 192.

26. Анализ «Жития» Александра Невского см.: Fennell and Stokes. Early Russian Literature, p. 107—121.

27. Шаскольский. Борьба Руси, гл. VII. См. также: его же. Папская курия; и е г о ж е. Новые материалы.

28. Ср., однако: Christiansen. The Nothern Crusaders, p. 128.

29. См.: НПЛ, с. 77. Описание из «Жития» см.: П2Л, с. 11—13; Бегунов. Памятник, с. 162—168, 188—191.

30. НПЛ, с. 78, 294—295; ПСРЛ, т. 10, с. 123.

31. НПЛ, с. 78, 295; ПСРЛ, т. 10, с. 125.

32. НПЛ, с. 78—79, 295—296; П1Л, с. 13 (приводится дата 1 апреля); П2Л, с. 13—14, 82; ПСРЛ, стб. 470; т. 5, с. 226—229.

33. ПСРЛ, т. 1, стб. 470.

34. Ледовое побоище, с. 227.

35. Tumler P.M. Der Deutsche Orden, p. 266—267. Заметим, что, согласно описанию в CI (и фильму Эйзенштейна «Александр Невский»), магистр ордена участвовал в сражении (ПСРЛ, т. 5, с. 227).

36. Орден Александра Невского, установленный Екатериной I в 1725 г., был воскрешен Сталиным 29 июля 1942 г. — в разгар крупнейшего наступления немцев.

37. Подробный анализ источников см.: Fennell. Andrej Jaroslavic.

38. Пашуто. Очерки, с. 271.

39. ПСРЛ, т. 1, стб. 473.

40. Александр был во Владимире в то время, когда умер его двоюродный брат Владимир Константинович Угличский (27 декабря 1249 г.) и сын другого двоюродного брата, Василий Всеволодович Ярославский (8 февраля 1250 г.) (ПСРЛ, т. 1, стб. 472). О его прибытии в Новгород см.: НПЛ, с. 80, 304.

41. ПСРЛ, т. 2, стб. 829, под 1255 годом.

42. Гумилев. Поиски, с. 381.

43. См.: Fennell. The Emergence, p. 105 et seq.

44. Татищев. т. 5, с. 40.

45. ПСРЛ, т. 1, стб. 473.

46. В.Н. Татищев пишет, что из Новгорода Александр собирался отправиться в Киев, но новгородцы отговорили его «татар ради» (Татищев, т. 5, с. 39).

47. Поздняя Густынская летопись называет Александра в момент его смерти «князь московский (!) и киевский», а Ярослава Ярославича — «князь киевский» (ПСРЛ, т. 2, изд. 1843 г., с. 342—344).

48. Л просто сообщает: «Князь же Борис поеха в татары, а Олександр князь послал дары. Борис... приеха в свою отчину с честью» (ПСРЛ, т. 1, стб. 474). В.Н. Татищев, однако, утверждает, что Александр «посла послы своя (с Борисом)... просити (прощения) за Андрея» и что Борис «прощение испроси и возвратися со многою честию» (Татищев, т. 5, с. 42).

49. Святослав получил Юрьев Польский в 1213 г. Суздаль он получил в 1238 г.

50. О передвижениях Ярослава между 1252 и 1255 гг. см.: ПСРЛ, т. 1, стб. 473—474; НПЛ, с. 80—81, 307.

51. Татищев, т. 5, с. 42.

52. Там же.

53. ПСРЛ, т. 1, стб. 474; Татищев, т. 5, с. 42.

54. Татищев называет его «князь великий Андрей Ярославич Суздальский» (там же), тогда как Т в 1264 г. сообщает: «...преставися князь Андреи Суждалскыи, сынъ Ярославль» (ТЛ, с. 328). Заметим, что Л прерывается в середине описания событий 1263 г.

55. НПЛ, с. 312 (только Комиссионный список).

56. НПЛ, с. 81, 309 (под 1256 годом).

57. П2Л, с. 15; Бегунов. Памятник, с. 178, 194.

58. Это было фактически объединенное с Южным Переяславлем епископство. Феогноста, преемника первого епископа Митрофана, именовали «епискуп Русьскаго Переяславля и Сарая» (ТЛ, с. 330, под 1269 годом).

59. П2Л, с. 14—15; Бегунов. Памятник, с. 175—176, 193. Миссия этих двух легатов была связана, вероятно, с буллой папы Иннокентия IV Александру в 1248 г. (см. прим. 15).

60. ПСРЛ, т. 1, стб. 475.

61. НПЛ, с. 83, 312; Пашуто. Образование, с. 382.

62. См.: НПЛ, с. 84, 313; Пашуто. Образование, с. 382—385.

63. НПЛ, с. 80, 307.

64. НПЛ, с. 83, 311—312.

65. Шаскольский. Борьба, гл. 8, разд. 2.

66. НПЛ, с. 81, 308—309. Вместе с «свей, и емь, и сумь» пришел некто Дидман, который в указателе НПЛ охарактеризован как «вассал Дании» (там же, с. 576).

67. В 1253 г. Василий уже вел новгородские дружины против литовцев под Торопцом (НПЛ, с. 80, 307).

68. НПЛ, с. 80—81, 307—308.

69. О событиях 1257 г. в Новгороде см.: НПЛ, с. 82, 309. О переписи в Суздальской земле, Рязани и Муроме см.: ПСРЛ, т. 1, стб. 474—475. О монгольской переписи на Руси см.: Allsen. Mongol Census Taking.

70. ПСРЛ, т. 1, стб. 475. Эта запись повторена (хотя уже без упоминания о Ярославе) под 1257 годом (там же, стб. 474). Интересно отметить, что ни свод 1448 г. (т.е. НIV и CI), ни М не упоминают об этой, третьей для Александра поездке в Сарай.

71. Первая запись под 6767 годом (1 марта 1259 г.—28 февраля 1260 г.) сообщает о затмении луны, которое действительно имело место 1 декабря 1259 г. Последующие записи относятся к переписи. — См.: Бережков, с. 271.

72. ПСРЛ, т. 1, стб. 475: последняя запись под 6766 годом, т. е. на год раньше.

73. Одну из интерпретаций неясного термина «туска» см.: Vernadsky. The Mongols and Russia, p. 220—221.

74. О событиях 1259—1260 гг. в Новгороде см.: НПЛ, с. 82—83, 310—311.

75. ПСРЛ, т. 1, стб. 476.

76. CI добавляет к этому списку Переславль (Залесский) (ПСРЛ, т. 5, с. 190); НIV дает «по всемь градом Руским» (там же, т. 4, с. 233).

77. Л дает термин «титям» (или «титам» в Т), который был непонятен компилятору свода 1448 г.: CI добавляет «послом»; НIV содержит только сокращенную версию МАК.

78. ПСРЛ, т. 10, с. 143.

79. ПСРЛ, т. 37, с. 30.

80. Ср., однако, точку зрения А.Н. Насонова (Насонов. Монголы и Русь, гл. 2, с. 50 и далее).

81. См.: Vernadsky. The Mongols and Russia, p. 71 et seq.; Насонов. Монголы и Русь; Spuler. Die Goldene Horde, p. 39 et seq.

82. ПСРЛ, т. 5, с. 190. Второе предложение повторено в «Житии» Александра. — См.: П2Л, с. 15; Бегунов. Памятник, с. 177, 193.

83. Там же.

84. ТЛ, с. 328; НПЛ, с. 83, 312; ПСРЛ, т. 1, стб. 524; т. 5, с. 191; П2Л, с. 15; Бегунов. Памятник, с. 177—178, 193—194.

85. См.: Пашуто. Очерки, с. 246.

86. Полная канонизация состоялась только в 1547 г. — См.: Клепинин. Александр Невский, с. 179 и далее; Голубинский. История канонизации, с. 65, 100.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика