Александр Невский
 

Очерк седьмой. Народные волнения 1209 г. и отношения Новгорода с князем Всеволодом Большое Гнездо

События в Новгороде 1209 г.1 — один из ярких фрагментов новгородской истории, в котором современный исследователь находит отражение как внутренних социально-политических коллизий, происходивших в местном обществе, так и внешних отношений новгородцев с князем «Суждальстеи земли» Всеволодом Юрьевичем. В этом году, как повествует летописец, «идоша новгородьци на Чьрниговъ съ князьмь Костянтиномь, позвани Всеволодомь». Но с берегов Оки, где назначен был сборный пункт «всих воев», новгородская рать, понуждаемая Владимиро-Суздальским правителем, заподозрившим рязанских князей в измене, пошла «на Рязаньскую волость», после чего он «новгородьци пусти ис Коломна Новугороду, одарив бещисла, и вда им имъ волю всю и уставы старых князь, егоже хотеху новгородьци, и рече имъ: "кто вы добръ, того любите, а злых казните"; а собою поя сына своего Костянтина и посадника Дъмитра, стрелена подъ Проньскомь, а вятьших 7. Новгородьци же пришьдъше Новугороду, створиша вече на посадника Дмитра и на братью его, яко ти повелеша на новгородьцих сребро имати, а по волости куры брати, по купцемъ виру дикую, и повозы возити, и все зло; идоша на дворы ихъ грабежьмь, а Мирошкинъ дворь и Дмитровь зажьгоша, а житие ихъ поимаша, а села ихъ распродаша и челядь, а скровища ихъ изискаша и поимаша бещисла, а избытъкъ розделиша по зубу, по 3 гривне по всему городу, и на щить; аще кто потаи похватилъ, а того единъ богъ ведаеть, и от того мнози разбогатеша; а что на дъщькахъ, а то князю оставиша. Того же лета привезоша Дмитра Мирошкиниця мьрътвого из Володимиря и погребоша и у святого Георгия въ монастыри, подъле отчя; а новгородьци хотяху съ моста съврещи, нъ възбрани имъ архиепископъ Митрофанъ. Присла Всеволодъ сына своего Святослава въ Новъгородъ, въ неделю мясопустную. Тъгда даша посадьницьство Твьрдиславу Михалковицю, и даша дъщкы Дмитровы Святославу, а бяше на них бещисла; и целоваша новгородци честьныи хрест, око "не хочемь у себе дьржати детии Дмитровых, ни Володислава, ни Бориса, ни Твьрдислава Станиловиця и Овъстрата Домажировиця"; и поточи я князя къ отцю, а на инех серебро поимаша бещисла».2

Приведенный рассказ летописца дореволюционные историки рассматривали сквозь призму борьбы партий вокруг новгородского княжеского стола.3 Советские исследователи усмотрели в нем свидетельство обострения классовой борьбы в Новгороде на рубеже XII—XIII вв. «К началу XIII в. классовый антагонизм в новгородском обществе достиг большой остроты», — писал М.Н. Тихомиров.4 В событиях 1209 г. М.Н. Тихомиров видит «народное восстание, притом восстание антифеодального характера».5 Об антифеодальном характере выступления 1209 г. рассуждал и Л.В. Черепнин.6 По словам Н.Л. Подвигиной, «начало XIII в. было ознаменовано бурной вспышкой классовых конфликтов», вызванных «феодальным гнетом, произволом, поборами и вымогательствами со стороны властей». Конкретным проявлением классовых столкновений стало «восстание 1207 г.» — первое мощное народное движение в Новгороде начала XIII в.7

Следует признать перспективным стремление некоторых исследователей выявить причины народного движения против Дмитра Мирошкинича, связанные не только с «феодальным гнетом», но и с другими явлениями социальной и политической жизни новгородского общества. Так, Л.В. Данилова обратила внимание на ростовщичество, порождавшее недовольство новгородцев, изнывавших под долговым бременем. Она полагает, что «непосредственной причиной восстания 1207 г. явились ростовщические операции посадника Мирошки и его сына Дмитра».8 Вместе с тем «причиной восстания было не только ростовщичество, а вся система усиливающегося феодального гнета, которому подвергалось сельское и городское население».9

В.Л. Янин, указывая на остроту классовых противоречий в Новгороде начала XIII в., на классовый антагонизм «восстания 1207 г.», в то же время замечает, что не все аспекты изучения этого восстания нашли в научных трудах должное развитие. «Политические противоречия новгородского боярства, сыгравшие немаловажную роль в разрешении событий, как правило, выпадают из общего анализа причин и хода восстания. Так же мало внимания уделяется роли князя в развитии событий...».10 В.Л. Янин стремится восполнить указанные пробелы. На протяжении 70-х и 80-х годов XII в. он замечает усиление борьбы новгородского боярства с князьями. Происходит сплочение соперничавших ранее группировок бояр на антикняжеской платформе. Это единение боярства особенно ярко проявилось после 1189 г., когда посадником стал Мирошка Нездинич, отец виновника новгородских волнений 1209 г. Дмитра Мирошкинича. В.Л. Янин пишет: «Переход Мирошки Нездинича к активной антикняжеской борьбе открывал перед ним возможности широкой консолидации антикняжеских сил. Ставя перед собой цели укрепить боярскую власть за счет княжеской, Мирошка получил возможность привлечь на свою сторону значительные круги боярства, в том числе и из традиционно враждебных ему группировок. Сами лозунги борьбы с княжеской властью и возвращение новгородских "свобод" были способны привлечь на сторону посадника народные массы, для выхода классового антагонизма которых теперь ставилась более определенная цель».11 С 1195 г. борьба бояр с князем «особенно обостряется».12 В 1205 г. посадником становится Дмитр Мирошкинич, принадлежащий к противникам великого князя владимирского. В результате «устанавливается политическое двоевластие князя и посадника, приведшее к событиям 1207 г., которые занимают в истории Новгорода значительное место».13 Исследователь полагает, что «приход к власти Дмитра Мирошкинича совершился в условиях укрепления всего боярского лагеря в его борьбе с князем. Популярность Мирошки, усиление авторитета посадничьей власти с началом посадничества Дмитра Мирошкинича привели к фактическому возникновению семейной олигархии. Дмитр Мирошкинич на первых порах получил в Новгороде настолько сильную поддержку, что в своей дальнейшей деятельности он не останавливается перед применением деспотических приемов».14 В.Л. Янин обнаруживает у посадника Дмитра стремление «к неограниченной автократии».15 В итоге Дмитр Мирошкинич растерял отцовский капитал: «Если Мирошка Нездинич с его политикой сплочения боярства против князя был выразителем классовых интересов боярства в целом, то живущий на проценты с авторитета своего отца Дмитр Мирошкинич был выразителем интересов только своего семейства. Придя к власти, он восстанавливает против себя и бояр противоположных группировок, и народные массы Новгорода. Эта ограниченная политика приводит в конечном счете к значительному разрушению созданного Мирошкой союза Новгорода против князя».16 Этим и воспользовался Всеволод Юрьевич, заинтересованный в устранении Дмитра, воплощавшего враждебные ему силы в Новгороде. Всеволод не только санкционирует расправу над Дмитром, но и провоцирует, и покупает ее, одаривая новгородцев и подстрекая их к казни «злых».17

Мы несколько иначе смотрим на ход событий. Роль Всеволода в судьбе Дмитра нам также представляется по-другому. Чтобы показать это, проследим, как складывались отношения князя Всеволода с Новгородом до волнений 1209 г.

В 1175 г. Всеволод занял владимирский стол. В Новгороде тогда княжил Святослав, сын Мстислава Ростиславича — политического соперника князя Всеволода. Мстислав с помощью ростовцев и суздальцев пытался в 1176 г. овладеть владимирским «княжением» и лишить Всеволода власти, но безуспешно: «И постави Всеволодъ съ володимирьци и съ Переяславьци противу его пълкъ, и бишася, и паде обоихъ множьство много, и одоле Всеволодъ».18 Мстислав вынужден был вернуться в Новгород, «и не прияша его новгородьци, нъ путь ему показаша и съ сыном съ Святославомь». Вместо Мстислава новгородцы взяли у Всеволода к себе в князья Ярослава Мстиславича, внука князя Юрия Долгорукого.19 Примечательно то, что тут действуют все новгородцы, а не отдельные группы бояр, расколотых на партии. Среди новгородцев мы не видим каких-либо внутренних коллизий, они принимают решение в полном согласии. Изгнание Мстислава обусловливалось, вероятно, не столько симпатиями новгородцев к Всеволоду, сколько ясным пониманием изменения соотношения княжеских сил, произошедшего в результате победы Всеволода над Мстиславом. Отразив притязания последнего, Всеволод стал правителем Владимиро-Суздальской земли, с военной мощью которой Новгород не мог не считаться. Отсюда покладистость новгородцев, впрочем, как показали последующие события, покладистость временная. Распространение власти Всеволода на Суздаль засвидетельствовано, хотя и косвенно, походом Мстислава и Ярополка Ростиславичей в союзе с рязанским князем Глебом против Суздаля,20 тогда как совсем недавно суздальцы помогали Мстиславу в борьбе со Всеволодом. Этот поход, конечно же, говорит о том, что Суздаль переориентировался на Всеволода.

Княжение в Новгороде ставленников Всеволода было чревато для новгородцев установлением внешнего господства над собой, подобного тому, какое осуществлял ранее Киев. Вот почему в 1177 г., когда в Новгороде появились Ростиславичи, новгородцы «посадиша Мьстислава на столе, а Яропълка на Новемь търгу, а Ярослава на Ламьскем волоце, и тако ся управиша по воли».21 Здесь, как и прежде, выступает масса жителей Новгорода, объединенных в вечевую общину, а не боярские партии.

Перемены, произведенные новгородцами в княжеском правлении, явно задевали Всеволода. Вскоре Новгород нанес ему новую обиду. В 1178 г. князь Мстислав «преставися», и новгородцы опять отдали предпочтение врагу Всеволода — князю Ярополку, брату покойного Мстислава. Тогда Всеволод решил наказать их.

Согласно Лаврентьевской летописи, более подробно повествующей о его карательных мерах, чем Новгородская Первая летопись, «новгородци целовавше ко Всеволоду Юргевичю крест и не управиша». В ответ на это он «иде к Торжьку в волость их». Новый торг был захвачен, «мужи» повязаны, «а жены и дети на щит, и товар взяша, а город пожгоша весь за Новгородскую неправду».22 Награбленное добро и пленников Всеволод отправил во Владимир, а сам, «перебравъ дружины неколико, еха к Ламьскому Волоку, и пусти на вороп, и пригнаша дружина яша князя Мстиславича Ярослава, сыновця ему, а городъ пожже, а людье бяху выбегли, а жита пожгоша и до всего, князь же Всеволод възвратися в Володимерь».23 Вполне допустимо предположение О.М. Рапова о том, что «Ярослав вступил в союз с врагами Всеволода Юрьевича—Мстиславом и Ярополком Ростиславичами».24 Оно объясняет, почему дружина Всеволода «яша» князя Ярослава.

В Новгородской Первой летописи говорится еще и о торговой блокаде Новгорода, устроенной Владимиро-Суздальским князем: «И зая Всеволодъ гость новъгородьскыи». Пришлось новгородцам «показать путь» Ярополку. Но князя себе они все-таки нашли в Смоленске: «Новгородьци послашася по Романа Смольньску, и въниде на сборъ по чистей недели».25 Следовательно, на этот раз новгородцы все же отстояли свой суверенитет.

Летописный рассказ об отношениях Новгорода с князем Всеволодом в 1176—1178 гг. весьма примечателен для историка. В нем новгородцы выступают не разрозненно, а едино как сплоченная социальная организация. Из этого рассказа явствует, что Всеволод имел дело не с враждующими группами политических конкурентов, а с новгородской общиной, связанной общими интересами перед лицом внешних сил. Не видно в известиях летописца борьбы боярских партий, сторонников и противников Владимиро-Суздальского князя. Не произошло даже перемен в посадничестве. Несмотря на княжеские пертурбации 1176—1179 гг., посадником в Новгороде оставался один боярин — Завид Неревинич. И лишь в 1180 г., когда на княжеском столе сел Владимир, прибывший из Южной Руси, у Завида «отяша посадницьство и въдаша Михалеви Степаницю».26 Столь короткий промежуток времени не может, разумеется, служить основанием для каких-либо определенных выводов. Поэтому продолжим наши наблюдения.

В 1181 г. новгородцы «показаша путь Володимиру Святославицю, и иде къ отцю въ Русь». Изгнанию Владимира предшествовал поход Всеволода на новгородский пригород Новый торг, который был взят после 5 недель осады. Закованных в железо новоторжцев с их женами и детьми Всеволод повел с собою, а город сжег. То была назидательная демонстрация силы, и новгородцы «послашася въ Всеволоду по князь, и въда имъ своякъ свои».27 Всеволодов свояк Ярослав вокняжился в Новгороде в 1182 г. Но уже в 1184 г. он вызвал в городе недовольство: «Негодовахуть бо ему новгородьци, зане много творяху пакости волости Новгородьскеи. И съдумавъше новгородьци, послашася Смольньску къ Давыдови, просяце сына у него; и въда имъ Мьстислава, и приведоша и Новугороду и посадиша и на столе, месяця сентября».28 Мы не знаем, какие «пакости творил» Ярослав в Новгородской волости. Ясно только, что он возбудил всеобщее негодование, вылившееся в вечевой приговор («съдумавъше новгородьци») положить конец его произволу и выдворить из города. Перед нами снова возникает новгородская городская община, действующая единодушно и энергично. Именно она вынудила Всеволода вывести Ярослава из Новгорода.

С приглашением Мстислава Давыдовича на новгородское княжение В.Л. Янин связывает новое возвышение Завида Неревинича.29 Однако насколько минимальным было влияние Мстислава в вопросе о посадничестве, показывает тот факт, что Завид в его княжение ушел в Смоленск к Давыду, уступив должность посадника Михалке Степановичу. Его уход был, судя по всему, вынужденный, вызванный грозящей опасностью со стороны новгородцев. Завид вовремя укрылся в Смоленске, что подтвердили дальнейшие события. «Тои же зиме Новегороде, — сообщает летописец, — убиша Гаврила Неревиниця, Ивачя Свеневиця, и съ моста съвьргоша».30 Надо полагать, что Гаврила являлся братом Завида,31 а Ивач Свеневич — одним из era сподвижников или «приятелей». Казнь, которой подверглись Ивач и Гаврила, была скорее всего публичной, осуществленной по решению веча, поскольку убийство и сбрасывание с моста — способ расправы с теми, кто совершил тяжкие преступлении против Новгорода. Недаром запись о казни соседствует с известием о происшествиях в Смоленске: «Въ то же время въстань бысть Смоленьске промежи князьмь Давыдом и Смолняны, и много головъ паде луцьших муж». Это соседство как бы намекает на сходство событий в Новгороде и Смоленске, заключавшееся в обострении противоречий внутри городских общин, вызванное обстоятельствами местной жизни. Данное сходство привлекло внимание Л.В. Алексеева, выявлявшего общие причины, новгородских и смоленских волнений. Их одновременность, полагает исследователь, не может быть отнесена к разряду простых случайностей. Л.В. Алексеев пишет: «Дендрохронология Новгорода, Смоленска, смоленских городов Торопца и Мстиславля показывает, что 1186 г. был неурожайным. Дело происходило в конце (мартовского) года, т. е. в феврале, когда запасы истощились. Голодная беднота Смоленска и Новгорода громила запасы бояр. Так выясняются неясные ранее причины народных волнений в этих двух городах».32 По поводу этих суждений ученого А.Ю. Дворниченко верно заметил, что «о бедноте, громящей запасы бояр, летопись ничего не сообщает»,33 хотя «неурожай 1186 г., о котором говорит дендрохронология Новгорода, Смоленска, Торопца и Мстиславля, вполне мог быть причиной волнений в Новгороде и Смоленске»,34 вызвав оживление языческих представлений, согласно которым ответственность за благополучие общины несли ее лидеры, применительно к Древней Руси — князья, бояре и высшее духовенство. Поэтому неурожайные годы влекли за собой смену правителей, нередко «под наказанием». Для Новгорода такой порядок вещей не вызывает сомнений.35 Языческую подоплеку замены властителей необходимо учитывать при изучении политической истории Новгорода.

Бегство Завида в Смоленск и казнь его доброхотов явились прологом к изгнанию Мстислава. В 1187 г., как и следовало ожидать, «выгнаша новгородьци князя Мьстислава Давыдовиця, и послаша къ Всеволоду Володимирю по Ярослава по Володимириця; и въниде в Новъгород, и седе на столе месяця ноября в 20».36 Кто скрывался за обозначением «новгородцы» уразуметь нетрудно. Это — широкие круги жителей волховской столицы, включавшие знать и рядовое людство. Летописец не дает повода думать, что в вопросе об изгнании Мстислава у новгородцев не было единомыслия. Напротив, всем тоном своего повествования он указывает на их полное согласие.

Пребывание Мстислава Давыдовича в Новгороде нельзя истолковывать как пример неразрывной связи тех или иных княжеских линий с определенными группировками (партиями) новгородского боярства. Мы знаем, что, кроме Завида Неревинича, поддерживавшего смоленских Ростиславичей, при нем должность посадника занимал Михалка Степанович, принадлежавший к числу доброжелателей князя Всеволода и его ставленников. Подобные передвижения в посадничестве, лишенные, казалось бы, логической последовательности убеждают в относительном характере боярских симпатий и антипатий, которые нельзя воспринимать в качестве сложившихся политических принципов, направлявших деятельность партий среди новгородского боярства. С этой точки зрения не покажется убедительной характеристика В.Л. Яниным Михалки Степановича как «политического противника» князя Мстислава.37 Такого рода характеристики расходятся с реальным положением вещей в древнем Новгороде.

Возвращение в Новгород князя Ярослава Владимировича должно было, если следовать теории взаимозависимости князя и посадника, привести к усилению позиций Михалки Степановича. Но случилось другое. В 1189 г. «отяша посадницьство у Михаля и вдаша Мирошки Нездиницю».38 С.М. Соловьев объяснял передачу посаднической власти тем, что одна из борющихся сторон «начала брать верх: у Михаила Степановича отняли посадничество и дали его Мирошке Нездиничу, которого отец Незда был убит за приверженность к Ростиславичам смоленским, следовательно, имеем право думать, что Мирошка наследовал от отца эту приверженность и стоял за Мстислава Давыдовича против Ярослава».39 Приверженность Мирошки к группировке, враждебной Ярославу, устанавливает и В.Л. Янин. У этой группировки еще не было сил заменить Ярослава своим ставленником. Новому посаднику пришлось сосуществовать с нежеланным князем. По В.Л. Янину, «сосуществование Мирошки и Ярослава Владимировича является ярким примером политического двоевластия в Новгороде». Год прихода к власти Мирошки для исследователя служит гранью в политической жизни Новгорода: «Если до 1189 г. основной политической чертой новгородского посадничества был активный союз с князем, взаимная поддержка князя и посадника, в силу чего княжение получало преимущество перед боярской властью, теперь посадничество противостоит князю, возвращает себе характер антикняжеской организации. Формирование республиканской государственности Новгорода вступает в новую фазу».40

Представляется бездоказательной мысль о получении Мирошкой посадничества в результате борьбы враждующих боярских группировок. В летописи, по которой мы можем воспроизвести обстоятельства возвышения Мирошки, эта борьба не прослеживается. Под пером летописца выступает нерасчлененная масса новгородцев, изгоняющих Мстислава Давыдовича и просящих Ярослава у Всеволода, лишающих Михаля посадничества и дающих его Мирошке.

Создавая свою версию прихода к власти Мирошки Нездинича, В.Л. Янин не учитывает летописное известие, которое, по нашему мнению, вскрывает главную причину смены посадников. По сообщению летописца, в 1188 г. «на зиму бысть дорогъвь, оже купляху по две ногате хлебъ, а кадь ръжи по 6 гривнъ».41 Упоминаемая в летописи «дороговь» — следствие, надо полагать, неурожая. Таким образом, 1186 г., выявляемый с помощью дендрохронологии как неурожайный, имел свое продолжение. Стихийные бедствия вели за собой привычные в древних обществах карательные акции, направленные против местных правителей. Вспомним бегство посадника Завида в Смоленск и замену его Михалкой Степановичем, казнь Ивача и Гаврилы, изгнание Мстислава Давыдовича. Аналогичная судьба теперь постигла Михаила, у которого новгородцы «отяша» посадничество, передав бразды правления Мирошке. Нельзя, разумеется, полностью исключать политическую борьбу различных групп новгородского боярства за власть при объяснении персональных перемен в княжении и посадничестве. Однако нет никаких оснований считать ее единственной пружиной этих перемен. Языческие представления о существе власти правителей во многом предопределяли перестановку лиц, выступающих в качестве князей и посадников.

Не является убедительным и мнение о Мирошке как недруге князя Ярослава и главе антисуздальской партии. По С.М. Соловьеву, подтверждением того, что Мирошка «стоял за Мстислава Давыдовича против Ярослава», является поездка в 1195 г. Мирошки вместе с Борисом Жирославичем, сотским Никифором, Иванкой и Фомою к Всеволоду «с просьбой сменить Ярослава и дать на его место сына своего. Что же сделал Всеволод? Чтоб оставить Ярослава спокойным в Новгороде, он задержал Мирошку с товарищами как глав противной Ярославу стороны, потом отпустил Бориса и Никифора, но продолжал держать Мирошку, Иванка и Фому, несмотря на просьбы из Новгорода о их возвращении; наконец, отпустил Фому, но все держал Мирошку и Иванка...».42

В.Л. Янин по поводу посольства Мирошки с другими влиятельными новгородскими мужами к Всеволоду пишет: «Формально оценивая цели этого посольства, мы могли бы предполагать в нем дружественный Всеволоду акт: новгородцы хотят видеть на своем столе сына Всеволода, а не его дальнего родственника. Однако реакция Всеволода опровергает такое предположение. Всеволод был заинтересован именно в княжении Ярослава Владимировича, и новгородцы хорошо знали это. Посольство было задержано Всеволодом на долгий срок».43 Объясняя тайный замысел новгородцев, В.Л. Янин замечает: «У Всеволода в 1195 г. было четыре сына: старшему Константину было 9 лет (род. в 1186 г.), Юрию — 8 лет (род. в 1187 г.), Ярославу — 5 лет (род. в 1190 г.), Владимиру — 3 года (род. в 1192 г.). Расчет новгородцев достаточно ясен».44 В.Л. Янин, видимо, предполагает, что новгородцы, стремясь посадить у себя князем малолетнего сына Всеволода, хотели стать полновластными хозяевами в собственном доме.

Доводы С.М. Соловьева и В.Л. Янина нас не убеждают. Если стать на их точку зрения, становится странным сам приезд Мирошки к Всеволоду. Во всяком случае, непонятно, на что мог надеяться глава противной Всеволоду партии Мирошка, отправляясь в стан к своему врагу. Не менее странным покажется и решение новгородцев направить Мирошку во главе посольства к Всеволоду, поскольку первый являлся политическим противником последнего. В этом случае заранее надо было предполагать неудачу мирошкиной миссии, что неправдоподобно.

По нашему мнению, в Новгороде тогда зрело недовольство Ярославом, которое к 1195 г. достигло большой остроты. Надо сказать, и ранее отношения новгородской общины с этим князем были отнюдь не идиллические. Ярослав, как мы знаем, много «пакостей творил» Новгородской волости, в то время как хороший правитель (князь), по убеждению древних людей, выступал в качестве гаранта и хранителя мира внешнего и внутреннего, обеспечивая благоденствие общине, которой управлял. И тут следует заметить, что перед 1195 г. благоденствие новгородской общины подверглось серьезному испытанию. По сообщению летописца, в 1194 г. «зажьжеся пожар в Новегороде въ неделю на Всехъ святыхъ, в говение, идуче въ заутрьнюю: загореся Савъкине дворе на Ярышеве улици, и бяше пожар зълъ; съгореша церкъви 10: святого Василия, Святыя Троиця, святого Въздвижения, и много домовъ добрыхъ; и уяша у Лукини улици. И не ту ся зло устави за грехы наша, нъ на другыи день загореся на Чьглове улки, и погоре дворовъ съ 10. И потомь боле въздвижеся: тои же недели въ пятници, въ търъгъ, загореся от Хревъкове улици оли до ручья Неревьскеи коньць, и съгоре церкъвии 7 и домове величии. Оттоле въста зло: по вси дни загарашеся невидимо и 6 месть и боле; и не съмяху людье тировати въ домъхъ, нъ по полю живяхуть; и потом погоре Городище. Томь же лете и Ладога погоре переди Новагорода, а потомь и Руса погоре; а въ Людини коньци погоре дворов 10; и тако ся чюжяше от Всехъ святыхъ до Госпожина дни».45 Как видим, пожары в Новгороде были столь многочисленными и страшными, что жители города боялись жить в своих домах, но «по полю живяхуть». Выгорело даже Городище — резиденция новгородских князей. Горел не только Новгород, но и пригороды — Ладога и Руса. Бедствие, следовательно, приобрело общеволостные масштабы. В этой ситуации падение престижа Ярослава как правителя становилось неизбежным. А отсюда до изгнания князя оставался один шаг. По существу он и был сделан, когда негодующие на Ярослава новгородцы через своих послов просили Всеволода поменять его на сына. Не исключено, что в этой просьбе скрыт особый смысл, не разгаданный до сих пор исследователями. По верованиям древних народов, божественность правителя находит лучшее воплощение в его сыне.46 Именно такой правитель, как казалось тогда людям, мог дать благополучие новгородской общине. Вполне вероятно, что в данном случае отразились и христианские мотивы безгрешности детей. Не отягченный грехами правитель был для новгородцев более желанным, чем Ярослав, являвший ему прямую противоположность. Наконец (и это всего вероятнее), тут могло быть переплетение языческих и христианских представлений, особенно если учесть, что на Руси XII в. наблюдалась смесь язычества с христианством.47 Но как бы там ни было, ясно одно: в решении новгородцев возвести на княжеский стол малолетнего сына Всеволода нельзя усматривать лишь рациональный расчет, преследующий цель ослабить княжескую власть, сделав ее послушной игрушкой в руках новгородского боярства. Не надо забывать, что князь (будь он взрослый или младенец) прибывал в Новгород, окруженный свитой и дружиной. Князь осуществлял власть вместе со своими мужами. И если он был во младенческом возрасте, то роль приехавших с ним (прежде всего дядек-воспитателей) еще больше возрастала.48 И не известно, было ли это лучше для новгородцев.

Нет причин рассматривать посольство Мирошки как недружественный акт Новгорода по отношению к Всеволоду. Новгородцы не порывают с Владимиро-Суздальским властелином. Напротив, они просят Всеволода дать им на княжение своего сына. Он понимает этот настрой новгородцев и потому принимает посланцев: «И прия Всеволодъ Мирошку и Бориса и Иванка и Фому...»49 Летописное речение «прия» — знак, свидетельствующий о том, что все поначалу шло без особых осложнений.

Но приняв новгородское посольство, Всеволод задержал его «и не пусти» в Новгород. Поступок Всеволода может быть истолкован по-разному. Логично предположить здесь еще одну попытку Всеволода распорядиться по-своему новгородским княжеским столом, т. е. продолжить политическую линию, начатую еще Андреем Боголюбским. Однако допустимо и другое: Всеволод, возможно, имел договоренность с Ярославом относительно княжения в Новгороде и не хотел ее нарушить. Отдавая предпочтение первой версии, поскольку она ложится в русло внешней политики князей Северо-Восточной Руси второй половины XII в., обратим внимание и на такой существенный, как нам представляется, факт: отсутствие полного согласия новгородцев насчет Ярослава, после изгнания которого, как сообщает летописец, «жяляху по немь въ Новегороде добрии, а злии радовахуся».50 Едва ли для Всеволода несогласия новгородцев по поводу Ярослава были секретом. Зная о них, он и занял выжидательную позицию, задержав Мирошку «со товарищи» у себя. Новгородцы не могли, разумеется, расценить это иначе, как покушение на их свободу выбора князей: «кде имъ любо, ту же собе князя поимають».51 Из Новгорода последовал демарш «посадника деля Мирошке и Иванка и Фоме». Всеволод в конце концов отпустил Бориса и Фому, но Мирошку и Иванка «не пусти», чем «розгневи новгородьце», которые по вечевому решению («съдумавъше») «показаша путь из Новгорода и выгнаша и на Гюргевъ день, осень, Ярослава князя».52 Изганного князя приютил новгородский пригород Новый торг, где Ярослава жители «прияша с поклоном». Значит, не только в главном городе, но и в волости не было единства относительно Ярослава. Его шансы вернуться в Новгород, следовательно, не были столь уже безнадежны. А чем ответил Всеволод на акцию новгородцев? Он «новгородьце измав... за Волокомь и по всеи земли своеи, дьржаше у себе, не пусти ихъ Новугороду; нъ хожаху по городу по воли Володимири». Свидетельство летописца о вольном содержании во Владимире «изыманных» новгородцев указывает на сдержанность Всеволода, не доводившего дело до крайности и терпеливо ожидавшего благоприятной развязки событий. Расчет его оказался верен: новгородцы преодолели свои разногласия и снова пригласили на стол Ярослава: «Идоша из Новагорода переднии мужи сътьскии и пояша Ярослава съ всею правьдою и чьстью; и приде на зиму Ярославъ по Крещении за неделю и седе на столе своемь, и обуяся съ людьми, и добро все бысть».53 Как явствует из этой записи, люди (т. е. массы новгородцев) выступали в качестве самостоятельной активной силы при изгнании и приглашении Ярослава. Вопрос о княжении всколыхнул, собственно, весь Новгород, а не отдельные группы соперничающих бояр. В этой связи становится понятной ремарка летописца, который, рассказав о возвращении посадника Мирошки, заметил, что он «сидел два лета за Новгород». Тут Новгород мыслится как вся новгородская община в целом без какого бы то ни было изъятия.54 Показательно и то, что приезду Мирошки «ради быша Новегороде вси от мала и до велика».55

Необходимо подчеркнуть, что враждебность Мирошки к Всеволоду фактами не подтверждается. Она есть плод воображения некоторых историков, а не историческая реальность. Именно отсутствие в источниках ясных сведений позволило другим исследователям отнести Мирошку к друзьям Всеволода и называть его главой «суздальской партии».56

И в дальнейшем Мирошка посадничал без видимых конфликтов со Всеволодом, с его представителями на новгородском княжеском столе. Наоборот, известны случаи сотрудничества (совместной «думы») князя и посадника по важнейшим вопросам новгородской жизни.57

В 1203 г. Мирошка умер. Посадничество получил Михалка Степанович. Но вскоре, впрочем, мужи новгородские «отяша посадницьство у Михалка и даша Дмитру Мирошкиницю». Новгородцы лишили Михалку власти, когда Всеволод заменил на княжении младенца Святослава девятнадцатилетним Константином. Эта замена, по мнению В.Л. Янина, была обусловлена желанием Всеволода «видеть на новгородском столе более независимого от новгородцев ставленника. Смена посадников — явный защитительный акт новгородцев, так как на место старого союзника Всеволода — Михалки Степановича — избирается сын популярного своей антивсеволодовской политикой Мирошки — Дмитр Мирошкинич. Снова в Новгороде устанавливается политическое двоевластие князя и посадника, приведшее к событиям 1207 г., которые занимают в истории Новгорода значительное место».58

В советской историографии существует и совершенно иной взгляд на политические связи Дмитра Мирошкинича. Так, М.Н. Покровский видел в нем союзника Всеволода Юрьевича.59 По мнению М.Н. Тихомирова, «Мирошкиничи действуют как представители боярских кругов, опиравшихся на поддержку крепнувшего Владимиро-Суздальского княжества».60 В.В. Мавродин прослеживает тесную связь Дмитра с суздальским князем Всеволодом Большое Гнездо.61 Наконец, Л.В. Черепнин относил Дмитра Мирошкинича к сторонникам князя Константина, сына Всеволода.62

Полагаем, что названные исследователи вернее понимали политическую ситуацию в Новгороде, нежели В.Л. Янин.

Довольно красноречиво сообщение летописи под 1208 г.: «Приде Лазорь, Всеволожь муж, из Володимиря, и Борисе Мирошкиниць повеле убити Ольксу Събыславиця на Ярославли дворе, и убиша и без вины, в суботу марта въ 17, на святого Альксия; а заутра плака святая Богородиця у святого Якова въ Неревьскемь конци».63

В.Л. Янин следующим образом толкует приведенный летописный текст: «В 1207 г. брат Дмитра Борис приказал убить на вече Олексу Сбыславича...»64 Историк тут умалчивает о причастности к убийству Олексы «Всеволожа мужа» Лазаря. В другом месте своей работы В.Л. Янин вспоминает Лазаря, но забывает о Борисе: «...убийство Олексы перед восстанием произошло в какой-то связи с прибытием в Новгород из Владимира "Всеволожа мужа" Лазаря».65 Эти «упущения» В.Л. Янина то насчет Лазаря, то насчет Бориса выдают испытываемое исследователем затруднение сформулировать удовлетворительное объяснение летописной записи, не противоречащее его представлениям о политике Дмитра Мирошкинича, враждебной якобы Всеволоду.

Надо сказать, что летопись позволяет заключить не о «какой-то», а о прямой связи убийства Олексы с приездом Лазаря. Она также свидетельствует о совместных действиях и в этом кровавом деле Лазаря и Бориса, брата посадника Дмитра. С.М. Соловьев не без оснований писал: «Новый посадник Мирошкинич с братьею и приятелями, опираясь н а силу суздальского князя, захотели обогатиться на счет жителей и позволили себе такие поступки, которые восстановили против них весь город; в числе недовольных, как видно, стоял какой-то Алексей Сбыславич; брат посадника, Борис Мирошкинич, отправился во Владимир к Всеволоду и возвратился оттуда с боярином последнего Лазарем, который привез повеление убить Алексея Сбыславича и повеление было исполнено...»66 А вот суждение другого крупного знатока новгородской истории И.Д. Беляева: «Выбором Мирошкинича Всеволод так усилился в Новгороде и так распространил свое самовластье, что в 1208 году прислал в Новгород своего мужа Лазаря вместе с посадничьим братом Борисом Мирошкиничем и приказал при всех на Ярославовом дворе убить знаменитого Новгородского боярина Ольксу Сбыславича...»67

Обстоятельства убийства Олексы Сбыславича недвусмысленно намекают на близость Мирошкиничей к суздальскому князю.68

Невинная, по словам летописца, смерть Олексы легла на убийц и их вдохновителей тяжким грехом. «Слезы Богородицы» — явный тому знак. Это знамение, запечатленное летописателем в языческом ключе (икона плачет), как бы предваряло падение Мирошкиничей, зашедших слишком далеко в своих неправедных делах, делало его неизбежным, поскольку означало, согласно верованиям древних, потерю Мирошкиничами благорасположения божества.

Дружелюбие Всеволода к посаднику Дмитру просматривается и в известиях летописи, относящихся непосредственно к событиям 1209 г., ставшим для семьи Мирошкиничей роковыми. Эти события, как известно, завершились низложением Дмитра, а также «грабежом» имущества Мирошкиничей и тех, кто стоял близко к ним. Накануне выступления против Дмитра Мирошкинича новгородцы вынудили Всеволода публично признать новгородскую свободу в князьях. «Даруя» ее, князь, если верить летописцу, призвал новгородцев любить добрых правителей, а злых казнить.69

Призыв Всеволода историки понимали по-разному. М.Н. Покровский, например, полагал, что Всеволод, произнося свою речь, выдавал Дмитра «головою новгородцам», т. е. предал своего бывшего союзника.70 По В.Л. Янину, Всеволод, говоря таким образом, подстрекал новгородцев на расправу с посадником. «Фраза Всеволода, — пишет он, — имеет самое непосредственное отношение к последующим событиям и прямо касается Дмитра Мирошкинича, обнажая заинтересованность Всеволода в устранении этого посадника. Всеволод не только санкционирует расправу над ним, но и провоцирует, и покупает ее, одаривая новгородцев и подстрекая их к казни "злых"».71

В.Л. Янин, к сожалению, не поставил вопрос, произносил ли Всеволод эту фразу на самом деле? Не является ли она продуктом творчества самого летописца? А если не является, в какой мере соответствует характеру обстановки, в которой прозвучала?

Слова Всеволода о любви к «добрым» и наказании «злых» скорее всего принадлежат летописцу, чем князю, который, как нам кажется, не был заинтересован в расправе над Дмитром. К данной мысли склоняет прежде всего то, что эти слова хорошо согласуются с дальнейшими акциями новгородцев и плохо вяжутся с поведением Всеволода. Впрочем, отсюда следует два возможных и альтернативных вывода: либо летописец вложил в уста Владимиро-Суздальского князя речь, угодную новгородцам и как бы оправдывавшую низложение посадника, либо сказанное Всеволодом было пустой декларацией и политической игрой, скрывающей его подлинные замыслы.

Всеволод, как мы знаем, «одарив бещисла» новгородцев, отпустил их в Новгород, а с собою «поя сына своего Костянтина и посадника Дъмитра, стреляна подъ Проньском», да «вятьших» семь человек.72 Это, конечно, вынужденная мера, обусловленная тревогой за судьбу посадника Дмитра с приятелями и собственного сына, возбудивших недовольство новгородской общины. Князь показал свое истинное отношение к посаднику Дмитру. И то было отношение покровительства, а не вражды. Иначе Всеволод попросту бы выдал Дмитра новгородцам.

Характерно и другое: Всеволод «поя» с собою помимо Дмитра и «вятьших» мужей еще и своего сына Константина, являвшегося в тот момент новгородским князем. Константину, как и Дмитру, опасно было возвращаться в Новгород, и он укрылся под отцовским крылом. Ответственность за насилия, творимые Дмитром, ложилась, стала быть, и на Константина. Такое могло быть лишь при условии, когда князь и посадник действовали заодно.73 Вот почему Всеволод послал в Новгород Святослава, а не Константина.74

Расположение Всеволода к посаднику Дмитру и его окружению проявилось и по окончании волнений 1209 г.: изгнанных из Новгорода посадничьих детей и остальных родственников князь приютил у себя. В.Л. Янину же видится совсем иное. Святославу Всеволодовичу, сменившему Константина Всеволодовича, «были переданы для заточения у Всеволода все родственники Дмитра. Примечательна следующая деталь. Новгородцы целуют Всеволоду крест в том, что они не хотят держать у себя детей Дмитра и прочих его родственников. Крестоцелование указывает еще раз на Всеволода как на одного из главных инициаторов свержения Дмитра Мирошкинича. Всеволод отводит от себя обвинения в этой инициативе, которые могут возникнуть в будущем».75 Толкуя летописный текст, В.Л. Янин допускает неточность. В летописи говорится: «И целоваша новгородци честьныи хрест, око "не хочемь у себе дьржати детии Дмитровыхъ, ни Володислава, ни Бориса, ни Твьрдислава Станиловиця и Овъстрата Домажировиця"; и поточи я князь къ отцю...»76 Трудно понять, из чего В.Л. Янин заключил о целовании новгородцами креста князю Всеволоду. Летописец сообщает о крестоцеловании на вече безотносительно к Всеволоду. Этот акт надо понимать как взаимную присягу, клятву новгородцев друг другу, а отнюдь не как обязательство перед Всеволодом.77 Новгородцы поклялись на вече быть едиными в своем решении относительно родичей Дмитра, подвергнув их изгнанию. Здесь мы наблюдаем нечто подобное античному остракизму.

Вряд ли изгнанные были отправлены во Владимиро-Суздальскую землю для заточения. Правда, на это, казалось бы, намекает летописное «поточи». Однако слово «поточити» в древнерусском языке значило не только сослать в заточение, но и просто изгнать, а также отослать или отправить.78

Итак, имеющийся в распоряжении исследователя летописный материал не дает оснований считать Мирошкиничей лидерами враждебной Всеволоду группировки новгородских бояр. Поэтому во время правления Мирошки и Дмитра никакого «двоевластия» князя и посадника, вопреки мнению В.Л. Янина, не существовало. Нет причин говорить и о наступлении на княжескую власть в Новгороде при этих посадниках, о превращении посадничества в антикняжескую организацию.79

Нельзя преувеличивать роль Всеволода в движений новгородцев 1209 г. Эта роль определяется лишь тем, что посадник Дмитр Мирошкинич в своих беззакониях пользовался поддержкой и помощью князя Константина, присланного Всеволодом в Новгород. В остальном же корни конфликта уходили в местную почву, на которой складывались отношения новгородской общины с представителями общинной власти, в частности с посадниками.

Дмитр Мирошкинич, как явствует из летописных известий, преступил дозволенное. Однако едва ли справедливо называть его «самовластным распорядителем в Новгороде», подозревать в стремлении «к неограниченной автократии», установлении «семейной олигархии», именовать правление Дмитра «деспотическим».80 Эти характеристики, страдая модернизацией, противоречат существу новгородской политической системы с ее непосредственной демократией и высшей властью, воплощенной в народном собрании — вече.81 Кроме того, посадничество Дмитра оказалось кратковременным.82 Уже поэтому посадник был не в состоянии достичь вершин «самовластья», на которые возводят его современные историки. Чем провинился Дмитр Мирошкинич перед новгородцами?

Дмитр вместе со своею «братьею» повелел у новгородцев «серебро имати», по волости кур брать,83 с купцов «дикую виру» взимать. Принуждал он также «повозы возить». Социальный смысл этих насилий не вызывает сомнений. Но для того чтобы разобраться в этом, надо вспомнить, где и кем были предъявлены обвинения, обращенные к Дмитру Мирошкиничу. Мы знаем, что это случилось на вече, которое состоялось по возвращении новгородского ополчения из рязанского похода в волховскую столицу. Состав ополчения определил состав веча: в нем участвовали широкие круги населения самого Новгорода, пригородов, всей новгородской волости, т. е. городские и сельские жители. На вече сошлись свободные люди. Иначе и быть не могло, поскольку вече — это народное собрание. Данное обстоятельство имеет принципиальное значение. Оно означает, что в лице Дмитра с приятелями и участников веча выступали не представители класса феодалов и феодально-зависимых, а пришедшие в столкновение группы охваченной социальным брожением новгородской общины. Следовательно, перед нами не классовый конфликт, а внутриобщинный.

Обвинения, высказанные в адрес посадника Дмитра, могли исходить из различных слоев новгородского общества.84 Но сформулированы они от всей вечевой общины. В них нет какой-либо особой предпочтительности или большей силы одного обвинения по сравнению с другим. И едва ли стоит утверждать (как это делает М.Н. Тихомиров), что в упомянутых «обвинениях чувствуется раздражение в первую очередь новгородских купеческих кругов».85 Правда, затем М.Н. Тихомиров, рассуждая о собирании «серебра» среди новгородцев, усматривает в нем «самое первое и, видимо, главное обвинение против Дмитра».86 К сожалению, с помощью имеющихся у нас сведений трудно разгадать существо названного побора. Вероятно, речь надо вести о каком-то дополнительном, возможно, чрезвычайном сборе «серебра» с жителей Новгорода.87 Не исключено также и то, что собранное «серебро» Дмитр употребил не столько на общественные нужды, сколько для собственного обогащения. «Серебро», взятое у новгородцев, являлось, по всей видимости, неким подобием единовременного налога,88 порожденного публично-правовыми, а не рентными отношениями. Вот почему его взимание нельзя истолковывать как проявление усиления феодального гнета.89

Довольно примитивным выглядит побор курами, затеянный Дмитром «по волости». Размышляя по этому поводу, М.Н. Тихомиров писал: «Но что значит "брать кур"? Некоторое количество кур обычно входило в состав того, что получали князья и их представители в деревнях в качестве подати или приношения. По данным краткой редакции "Русской Правды", вирник получал по двое кур на день. В 1289 г. Мстислав Романович наложил на жителей Берестья "ловчее"— по 20 кур со всякой сотни, заменив для горожан натуральную подать деньгами. Следовательно, в требовании брать по волостям кур не было ничего неожиданного, так как поставлять определенное количество кур входило в обязанности сельского населения. По-видимому, новость была в том, что, во-первых, количество кур, собираемых по волостям, было несоразмерно повышено и, во-вторых, эта повинность населения давала место для различных злоупотреблений в сельских местностях...»90

Полагаем, что приведенные М.Н. Тихомировым примеры взяты неудачно. Краткая Правда, определяя недельный рацион вирника, упоминает помимо прочего и двух кур, выдаваемых ему ежедневно общиной, где собиралась вира. Такой порядок был установлен еще Ярославом: «То ти урок Ярославль». Вирник — княжой муж, занятый сбором судебных пошлин и штрафов, во время которого он кормился, находясь на довольствии населения градов и весей, обязанного князю этими платежами. Кроме кур, между занятиями вирников и делами Дмитра нет ничего общего. Что касается князя Мстислава, то он повелел брать с каждой сотни, тянувшей к Берестью, по два десятка кур в наказание «за коромолу» берестян, засвидетельствовав тем самым чрезвычайность случая.91

Произведенные М.Н. Тихомировым сопоставления никак не наводят на мысль, будто кур по новгородским волостям собирали в качестве повинности и до нововведения посадника Дмитра, повысившего лишь несоразмерно количество поставляемой птицы и открывшего возможность всякого рода «злоупотреблений в сельских волостях». Для понимания произошедшего вполне достаточен летописный материал, относящийся к 1209 г. Язык летописи ясен: Дмитр повелел по волости кур брать, причем указаний насчет увеличения побора сравнительно с прежней практикой обложения податями волостного населения источник не содержит. Это можно истолковать только в том смысле, что до Дмитра подобную повинность жители новгородских волостей не несли и мера, осуществленная посадником, явилась нарушением существующего порядка. Данное нарушение и было поставлено в вину Дмитру Мирошкиничу. «Куриная» подать, введенная им, не может рассматриваться в системе феодальных отношений как продуктовая рента, поскольку эта подать взималась со свободных общинников-волощан, на которых у Дмитра Мирошкинича отсутствовали какие-либо владельческие права.

Гнев новгородцев вызвало и распоряжение Дмитра о взыскании «дикой виры» с купцов. Очевидно, «дикую виру» должен был платить купец, торговавший в общине, на территории которой случилось убийство и обнаружен труп, а «головник» остался неизвестным. Затея Дмитра противоречила закону, в частности нормам Русской Правды. А.А. Зимин, комментируя ст. 8 Пространной Правды, определяющей порядок уплаты «дикой виры», писал: «Статья закрепляет положение о том, что вервь освобождается от платежа дикой виры за убийство, совершенное человеком, не участвующим во взносах вместе с ее членами, например, изгоем, купцом, дружинником. Поэтому так возмущались новгородцы, когда власти Великого Новгорода в 1209 г. попытались взимать дикую виру с купцов».92 Нарушение обычая и закона в действиях Дмитра Мирошкинича находили также М.Н. Тихомиров и Л.В. Черепнин.93 «Дикая вира» лежит, несомненно, за пределами феодальных поборов.

Еще одно зло, содеянное, как уже отмечалось, Дмитром, состояло в принуждении «повозы возить». Повозы, по-видимому, ложились бременем на новгородцев — и горожан, и селян.94 По М.Н. Тихомирову, эта повозная повинность свидетельствовала «о зависимом положении людей, возивших повоз».95 Но так ли? Повозы в древности, действительно, ассоциировались с зависимостью, унижающей свободного человека. Вспомним «примученных» Владимиром радимичей, которые платили дань Киеву и повозы везли,96 или повозников из «Ростовьстеи области», обслуживавших Яна Вышатича с дружиной в период сбора ими дани на Белоозере.97 Однако мы поспешим, если сочтем новгородцев, вынужденных отправлять повозную повинность по распоряжению посадника Дмитра, зависимыми людьми. Наоборот, они были свободными и потому с возмущением и негодованием пресекли его насилия. Столь же поспешным окажется в данном случае и вывод о феодальной природе повозов.98 Учрежденные Дмитром повозы — примитивная форма государственной эксплуатации, источником которой являлась не поземельная собственность, а публичная власть, эгоистически использованная группой новгородских бояр, оказавшихся по прихоти судьбы на высших правительственных должностях.

В заключение по итогам рассмотрения обвинений, предъявленных Дмитру новгородской вечевой общиной, надо со всей определенностью сказать, что в действиях посадника мы не видим никакого проявления феодального властвования, обострившего классовые противоречия в Новгороде начала XIII в. Беззакония Дмитра Мирошкинича с приятелями, конечно, накалили обстановку в Новгороде. Однако протест исходил не от класса феодально-зависимых, а от массы свободных жителей Новгородской земли, решивших наказать зарвавшихся правителей, контроль над которыми являлся прямой и неоспоримой компетенцией народного веча.99 Не вспышка классовой борьбы озарила вечевую площадь Новгорода, а гул возмущения новгородцев своими властителями переполнил ее; волна народного гнева смыла их и унесла в политическое небытие.

Новгородцы пришли в крайнее раздражение не только из-за перечисленных злоупотреблений посадника. Большое ожесточение народа вызывали богатства Дмитра.100 Оно еще более усиливалось сознанием того, что эти богатства создавались посредством все тех же злоупотреблений. К слову сказать, вообще богатства древнерусской знати росли за счет публичных платежей, т. е. своего рода компенсации за отправление знатными людьми общественно полезных функций.101 По этой причине собственность князей и бояр в Древней Руси являлась в некоторой мере вариацией общинной собственности, находящейся временно в руках того или иного правителя. При таких социальных установках конфискация имущества Дмитра и его друзей была весьма вероятной. И новгородцы с веча пошли «на дворы ихъ грабьжьмь».102 Они сожгли двор Дмитра. Боярское имущество конфисковали. Села и челядь, принадлежавшие ему, продали. Показательна продажа челяди — несвободного люда посадничьих сел. Она делает излишними какие бы то ни было рассуждения о классовой солидарности восставших с челядью, еще раз подтверждая, что конфликт новгородцев с посадником Дмитром происходил не на классовой основе. Добро и сокровища виновного новгородцы поделили между собою поровну: «По 3 гривне по всему городу, и на щить». Несколько загадочно звучит фраза: «и на щит». Согласно М.Н. Тихомирову, ее следует толковать так, что новгородцы поступили с усадьбой Дмитра, как с вражеским городом: разграбили ее, взяли «на щит».103 Однако в летописи сказано, что новгородцы не взяли «на щит», а разделили «на щит» богатства посадника. Думается, летопись говорит о следующем: новгородцы поделили деньги между горожанами («по всему городу») и ополченцами, жителями новгородской волости, только что вернувшимися из рязанского похода, принимавшими участие в вече и вместе с другими исполнявшими вечевой приговор. Стало быть, «разделить на щит» — это разделить на каждого волостного воина.

Наряду с коллективным дележом имущества Дмитра имели место и тайные хищения, обогатившие, по сообщению летописца, многих.

Найденные долговые документы («доски»), оформленные Мирошкиничами на огромные суммы («бяше на нихъ бещисла»), новгородцы передали князю Святославу. «Вряд ли это было сделано для того, чтобы князь взимал по "доскам" деньги с кабальных должников, — пишет Л.В. Черепнин. — Вероятно, речь шла о том, чтобы Святослав аннулировал ряд долговых обязательств как незаконные. Основание для подобного акта давал устав Владимира Мономаха о "резе", по которому тот, кто брал "три реза", не мог рассчитывать на получение "иста". Таким образом, Пространная редакция Русской Правды выступает как действующий законодательный кодекс».104 Ликвидировать «доски», если они являлись незаконными, могли и сами новгородцы, просто уничтожив их. Ростовщические «доски» разделить было нельзя. Потому князь и получил эти документы для последующего, видимо, востребования. Рассуждения же Л.В. Черепнина о «резе» и об «исте» в связи с «досками» Мирошкиничей есть не более, чем домыслы. То же самое надо сказать и относительно вывода автора о Пространной Правде как действующем в данном случае законодательном кодексе. М.Н. Покровский зорче, нежели Л.В. Черепнин, разглядел смысл передачи новгородцами долговых записей Святославу: «Кроме движимого и недвижимого имения и денежной наличности у Дмитра нашлись еще "доски" — векселя новгородских купцов; это дали князю, сделав, таким образом, частное имущество Мирошкиничей государственной собственностью».105

В действиях новгородцев отчетливо видна организованность. Они сходятся на вече, где выдвигают обвинения посаднику и принимают решение о наказании своего правителя, злоупотребившего доверенной ему общиной властью. Принятое решение осуществляется также в организованном порядке: имущество Дмитра «распродается, деньги собраны в казну и распределены между жителями ("по зубу"), заемные документы, "доски", сохранены в целости и переданы князю».106 Организованное начало есть результат творчества не государственной власти, как считают некоторые ученые,107 а народных масс, объединенных в вечевую общину. События 1209 г. — яркий пример политической инициативы и активности народа, типичных не только для Новгорода, но и для Древней Руси в целом.

Эти события не поддаются однозначной трактовке. Они сложны по своему характеру, что объясняется сложностью переходной (от доклассовых структур к классовым) эпохи, переживаемой древнерусским, в частности новгородским обществом. В них замечается прежде всего конфликт местной общины с избранными ею властями — посадником и князем. Будучи внутриобщинным, этот конфликт лежал в плоскости социально-политических отношений. Вместе с тем в событиях 1209 г. чувствуется и социальный протест рядового населения против эксплуатации и насилий, идущих со стороны растущей публичной власти. Необходимо отметить его эффективность: посадник низложен и подвергнут наказанию со всем своим окружением. Перевес сил был тогда явно еще в пользу народа, обладавшего мощной военной организацией, более сильной, чем княжеская дружина.108

Коллективный дележ имущества Дмитра Мирошкинича, осуществленный по принципу равенства, несет на себе печать борьбы старой коллективной собственности с утверждающейся частной собственностью, противодействия общины личному обогащению, сопротивления традиционных начал коллективизма прорывающемуся на поверхность общественного бытия индивидуализму. В событиях 1209 г. улавливается, следовательно, еще один мотив, сливающийся вместе с остальными в своеобразную социально-политическую гамму.

Оценивая конфликт в Новгороде 1209 г., принимаемый многими учеными за восстание, важно подчеркнуть, что он проходил в среде свободных новгородцев, т. е. не по классовому признаку. Нельзя даже говорить о том, что этот конфликт произошел между рядовой массой и знатью, поскольку новгородское боярство не было тогда консолидированным, распадаясь на соперничающие группировки, стремящиеся перетянуть на свою сторону массу горожан и волощан. Таким образом, события 1209 г. — многозначное историческое явление, сочетающее элементы политической и социальной борьбы внутри свободной новгородской общины, осложненные вмешательством внешней силы в лице Владимиро-Суздальского князя Всеволода. В них нет того, о чем часто пишут наши историки: свидетельства антифеодальной классовой борьбы, захлестнувшей якобы Новгород в начале XIII столетия. Эти события, по нашему мнению, вернее было бы считать проявлением преимущественно предклассовой борьбы, происходящей в обществе, где сложилось имущественное неравенство, порождавшее социальные противоречия, шел процесс формирования классов. Последнее позволяет предположить о наличии некоторых слабо выраженных элементов классовой борьбы в событиях 1209 г. Но относить их в целом к классовой борьбе нет достаточных оснований. Повторяем, здесь исследователь встречается с предклассовой борьбой. В чем состоит ее отличие от классовой борьбы? Прежде всего в том, что она вовлекала свободное население, относительно единое и не разделенное еще на феодальные классы, хотя и неоднородное в имущественном и общественном отношении. Богатство и знатность, с одной стороны, бедность и понижение социального статуса массы свободных общинников — с другой, порождали социальные противоречия, выливавшиеся в сопротивление народа произвольным поборам и повинностям, изобретаемым правителями в целях личного обогащения, в противодействие кабальной эксплуатации, ростовщичеству, получившим широкое распространение в древнем Новгороде, да и во всей Киевской Руси. Эти противоречия приближались к классовым, но таковыми пока не стали. Названные особенности, присущие событиям 1209 г., и позволяют нам рассматривать их в качестве предклассовых противоречий, питавших социальную борьбу в новгородском обществе, которую мы также именуем предклассовой.

В исторической науке дебатируется вопрос об историческом значении событий 1209 г. в жизни Великого Новгорода. Ученые обнаружили двоякий эффект, произведенный ими: непосредственный и отдаленный, т. е. перспективный. В первом случае речь идет о ближайших результатах народных выступлений 1209 г. Отмечается, в частности, воздействие этих выступлений на древнерусское законодательство и составление Пространной Правды. Так, М.Н. Тихомиров поставил появление Пространной Правды в прямую связь «с крупнейшими политическими событиями в Новгороде в 1209 году».109 Предположение М.Н. Тихомирова принял В.В. Мавродин.110 «Длительный процесс сложения текста Русской Правды, — пишет Л.В. Черепнин, — завершился к началу XIII в. созданием в Новгороде Пространной редакции памятника. Это произошло, как можно думать, после восстания 1209 г.»111 Следуя за М.Н. Тихомировым, новейший исследователь В.И. Буганов нашел в Пространной Правде ряд статей, ставших «своего рода ответом на те обвинения, которые выдвинули восставшие против Мирошкиничей».112 Какие доводы приводятся в обоснование таких соображений? Эти доводы историки добывают с помощью формального сопоставления летописных сведений с Русской Правдой.

М.Н. Тихомиров, касаясь обвинения Мирошкиничей в том, что они брали «на новгородцах» серебро, счел возможным связать его «с денежным счетом Правды, который ведется на куны, а не на серебро или новые куны, хотя о новых кунах указывается уже в договоре 1195 года, где наряду с ними упоминаются "ветхие" куны».113 Предлагаемая М.Н. Тихомировым конструкция настолько субъективна, что с автором ее невозможно даже спорить. Несколько иначе устанавливает связь изучаемых летописных данных с нормами Русской Правды Л.В. Черепнин. Сбор серебра среди новгородцев являлся, по Л.В. Черепнину, нарушением ст. 50—53 Пространной Правды, которые «ограничивали взимание серебра, т. е. резоимство».114 Тут у историка явная натяжка, ибо ст. 50—53 Пространной Правды определяют порядок взимания процентов с отданных в долг денег («кун»), тогда как сбор Мирошкиничами «серебра» никакого отношения к ростовщичеству не имел, будучи незаконной и скорее всего единовременной податью, возложенной на массу новгородцев, включавшую различные слои новгородского общества.

Отпечаток событий 1209 г. М.Н. Тихомиров видел в ст. 9 Пространной Правды, где «указывается право вирника брать по двое кур на день... Введение этой статьи было прямым ответом на незаконное увеличение поборов (в данном случае — кур) с населения, что ставилось в вину посаднику Дмитру».115 Мы уже отмечали отсутствие в летописи данных, свидетельствующих об увеличении побора курами, предпринятого Дмитром Мирошкиничем. Следует далее сказать, что Пространная Правда содержит в ст. 9 перечень выдаваемых общиной продуктов вирнику при исполнении им служебных обязанностей (сбора виры), называя свое установление «поконом вирным». Совершенно очевидно, что куры, упоминаемые в «поконе вирном», составляли лишь часть продуктового сбора, идущего на потребу вирнику, а куры, собираемые Мирошкиничами по Новгородской волости, являлись отдельной податью, вновь учрежденной посадником, причем самочинно и вопреки обычаю. Поэтому ее нельзя квалифицировать, подобно Л.В. Черепнину, как нарушение ст. 9 Пространной Правды,116 а тем более как побудительный мотив введения этой статьи в законодательство.

По мнению М.Н. Тихомирова, «обвинение против Дмитра Мирошкинича, состоящее в том, что он приказал брать, дикую виру" с купцов, совпадает с одной статьей Пространной Правды. В "Правде" читаем постановление о "дикой вире", согласно которому убивающий в ссоре ("в сваде") или на пиру платит вместе с вервью: "то тако ему платити по верви ныне, иже ся прикладывають вирою". Слово "ныне" указывает на определенное время, когда стали платить "по верви" только те, кто к ней "прикладывають вирою". Ранее же, по-видимому, платили все люди, жившие на территории общины».117 По М.Н. Тихомирову, купцы, которые «прикладывають вирою», платили «дикую виру», а те, что не «прикладывають», от уплаты ее освобождались. Но обвинение, предъявленное посаднику Дмитру, исключает взимание «дикой виры» с купцов вообще, независимо от этого «прикладывания». К тому же Пространная Правда, говоря о «дикой вире», о купцах умалчивает. Вот почему совпадение, о котором говорит М.Н. Тихомиров, нам представляется мнимым, а не действительным.

Таким образом, связь Русской Правды с событиями 1209 г. установить невозможно. Влияние этих событий на появление Пространной Правды остается в высшей степени сомнительным. Высказывания о том, будто в результате волнений 1209 г. «произошли какие-то изменения в новгородском законодательстве», построены на чем угодно, но не на фактах.118

Оценивая выступление новгородцев против Дмитра, В.Л. Янин писал: «Это было первое в Новгороде городское движение, в котором восставший народ добился удовлетворения своих социальных требований (отмены произвольных поборов)».119 Сходный взгляд у Н.Л. Подвигиной: «Значение восстания 1207 г. было велико. Впервые в истории Новгорода восставший народ выдвинул свои социальные требования и добился их удовлетворения. Произвольные поборы отменены. Восстание показало, что доведенные до отчаяния народные массы могут стать грозной силой, представляющей серьезную опасность для феодалов».120

«Доведенные до отчаяния народные массы», ставшие «грозной силой», внушающей «серьезную опасность» феодалам, — риторические обороты, лишенные реального исторического содержания. Расстановка социальных сил в Новгороде во время падения Мирошкиничей, как мы старались показать ниже, была иной, чем кажется Н.Л. Подвигиной. Разумеется, события 1209 г. принадлежат к значительным явлениям в новгородской истории. Но рискованно утверждать, будто лишь тогда «народ впервые выдвинул свои социальные требования и добился их удовлетворения». Несмотря на скудость источников, повествующих о социальной и политической борьбе в Новгороде XII в., можно все-таки найти аналоги движению 1209 г. Наиболее выразительный из них — волнения новгородцев 1136—1137 гг., завершившиеся победой народа и удовлетворением его требований.121 Вспомним также князя Ярослава, изгнанного новгородцами за то, что он «много творяху пакостеи волости Новгородьскеи». Подчеркивая значимость событий 1209 г., нет оснований отграничивать их в принципиальном плане от предшествующих выступлений новгородцев. Еще меньше причин считать эти события «исходной точкой замечательной эпохи» в истории Новгорода.122

События 1209 г. в Новгороде — отнюдь не веха, а звено, хотя и крупное, в цепи социально-политических противоречий и конфликтов, возникавших в новгородском обществе на протяжении XII — начала XIII в.

Примечания

1. М.Г. Бережков, Л.В. Данилова, В.Л. Янин и Н.Л. Подвигина датируют эти события 1207 г. (см.: Бережков М.Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 255; Данилова Л.В. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской земле XIV—XV вв. М., 1955. С. 85; Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 116; Подвигина Н.Л. Очерки социально-экономической и политической истории Новгорода Великого в XII—XIII вв. М., 1976. С. 141).

2. НПЛ. М.; Л.; 1950. С. 50—51, 248—249.

3. См.: Костомаров Н.И. Северно-русские народоправства во времена удельно-вечевого уклада: В 2 т. СПб., 1863. Т. I. С. 77—80; Беляев И.Д. История Новгорода Великого от древнейших времен до падения. М., 1864. С. 245, 265, 277, 282—287; Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. М., 1988. Кн. I. С. 580—283; Рожков Н.А. Политические партии в Великом Новгороде XII—XV вв. // Исторические и социологические очерки. М., 1906. Ч. II. С. 45—46.

4. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI—XIII вв. М., 1955. С. 237.

5. Там же. С. 241.

6. Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда // Новосельцев А.П., Пашуто В.Т., Черепнин Л.В., Шушарин В.П., Щапов Я.Н. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 278.

7. Подвигина Н.Л. Очерки... С. 141.

8. Данилова Л.В. Очерки... С. 85.

9. Там же. С. 86.

10. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 116—117.

11. Там же. С. 109—110.

12. Там же. С. 114.

13. Там же. С. 116.

14. Там же. С. 117.

15. Там же.

16. Там же.

17. Там же. С. 118.

18. НПЛ. С. 35, 224.

19. Там же.

20. Там же.

21. НПЛ. С. 35, 225.

22. ПСРЛ. Т. I. М., 1962. Стб. 386.

23. Там же. Стб. 387.

24. Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М., 1977. С. 168.

25. НПЛ. С. 36, 225.

26. Там же. — Н.Л. Подвигина полагает, что после изгнания Мстислава Ростиславича, «очевидно, произошли изменения в посадничестве». Каковы ее аргументы? Н.Л. Подвигина пишет: «Прямых указаний на эти изменения в летописи нет, но под 1176—1177 г. упоминается имя Михалки Степановича в связи со строительством церкви св. Михаила. Возможно, Михалко Степанович в 1176 г. сменил Завида на посадничестве, правда, ненадолго» (Подвигина Н.Л. Очерки... С. 126). Доводы Н.Л. Подвигиной явно недостаточны для подобных заключений. К тому же они опираются на усеченный текст летописи, где сказано: «Томь же лете постави церковь нову Михаль Степаниць святого Михаила, а другую Моисеи Доманежиць святого Иоанна Усекновение главы на Чюдиньцеве улици» (НПЛ. С. 35, 224). По логике Н.Л. Подвигиной, посадником следовало бы считать и Моисея, который, как и Михалка Степанович, построил церковь.

27. НПЛ. С. 37, 227.

28. Там же.

29. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 108.

30. НПЛ. С. 38, 228—229.

31. См.: Беляев И.Д. История Новгорода... С. 276; Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 109; Подвиги на Н.Л. Очерки... С. 127.

32. Алексеев Л.В. Смоленская земля в IX—XIII вв. М., 1980. С. 224, 225. — О связи этих событий в Новгороде и Смоленске высказал догадку еще С.М. Соловьев. — См.: Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 580.

33. Дворниченко А.Ю. О характере социальной борьбы в городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья в XI—XV вв. // Генезис и развитие феодализма в России: Проблемы социальной и классовой борьбы. Л., 1985. С. 83.

34. Там же. С. 84.

35. См.: с. 266—270 настоящей книги.

36. НПЛ. С. 38—39, 229.

37. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 109.

38. НПЛ. С. 39, 230.

39. Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 580—581.

40. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 109. — См. также: Подвигина Н.Л. Очерки... С. 127.

41. НПЛ. С. 39, 229.

42. Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 581.

43. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 114.

44. Там же.

45. НПЛ. С. 41, 233—234.

46. См.: Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. М., 1980. С. 325.

47. См.: Фроянов И.Я. Начало христианства на Руси // Курбатов Г.Л., Фролов Э.Д., Фроянов И.Я. Христианство: Античность. Византия. Древняя Русь. Л., 1988. С. 288—329.

48. См.: Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 582; Беляев И.Д. История Новгорода... С. 281.

49. НПЛ. С. 42, 235.

50. Там же. С. 43, 236.

51. Там же.

52. Там же.

53. Там же.

54. Ср.: Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 115.

55. НПЛ. С. 43, 237.

56. См..: Костомаров Н.И. Северно-русские народоправства... Т. I. С. 80; Беляев И.Д. История Новгорода... С. 277; Па ссек В. Новгород сам в себе // ЧОИДР. 1869. Кн. IV. С. 126; Рожков Н.А. Политические партии... С. 35.

57. НПЛ. С. 144, 238.

58. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 116.

59. Покровский М.Н. Избр. произв. М., 1966. Кн. I. С. 187.

60. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 239.

61. Мавродин В.В. Народные восстания в Древней Руси XI—XIII вв. М., 1961. С. 94.

62. Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда. С. 276. — См. также: Буганов В.И. Очерки истории классовой борьбы в России XI—XVIII вв. М., 1986. С. 40. — О доме Мирошкиничем, тесно связанном с суздальскими князьями, писал А.Г. Кузьмин. — Кузьмин А.Г. К вопросу о происхождении варяжской легенды // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967. С. 51.

63. НПЛ. С. 50, 247.

64. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 117.

65. Там же. С. 118.

66. Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 582.

67. Беляев И.Д. История Новгорода... С. 283.

68. Заметим, кстати, что эти обстоятельства послужили для Н.А. Рожкова подтверждением симпатии Мирошкиничей ко Всеволоду. — См.: Рожков Н.А. Политические партии... С. 45.

69. НПЛ. С. 50, 248.

70. Покровский М.Н. Избр. произв. Кн. I. С. 187.

71. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 117, 118. — См. также: Подвигина Н.Л. Очерки... С. 142.

72. НПЛ. С. 50—51, 248.

73. По С.М. Соловьеву, активной стороной тут выступал Дмитр вместе с приятелями, а Константин «позволял им насильственные поступки» (Соловьев С.М. Сочинения. Кн. I. С. 583). Едва ли здесь Константин уступал Дмитру. Недаром князь Мстислав, появившийся тогда в Новгородской земле, говорил, обращаясь к новгородцам: «Пришьлъ есмь къ вамъ, слышавъ насилье от князь» (НПЛ. С. 51, 249).

74. НПЛ. С. 51, 248.

75. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 119.

76. НПЛ. С. 51, 248—249.

77. См.: Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда. С. 278.

78. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1895. Т. II. С. 1294.—И. Д. Беляев был недалек от истины, когда замечал, что Святослав «вместо того, чтобы сослать в заточение, согласно с приговором веча, детей Мирошкинича и его приверженцев, отправил их к своему отцу...» (Беляев И.Д. История Новгорода... С. 286). Напомним, кстати, что в Лаврентьевской летописи так и сказано: «а детей Дмитровых и племеник его всех посла ко отцу» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 490).

79. Ср.: Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 109, 116.

80. См.: Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 238; Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 117; Буганов В.И. Очерки... С. 40.

81. См.: Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 180—183.

82. По В.Л. Янину, он посадничал два года (См.: Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 120).

83. В.Л. Янин и Н.Л. Подвигина вместо «куры» читают «куны» (Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 118; Подвигина Н.Л. Очерки... С. 142). Мы придерживаемся варианта, содержащегося в древнейших списках Новгородской летописи (См.: Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 242—243; Мавродин В.В. Народные восстания... С. 94—95; Буганов В.И. Очерки... С. 41).

84. См,.: Мавродин В.В. Народные восстания... С. 95.

85. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 242.

86. Там же. С. 243.

87. См.: Мавродин В.В. Народные восстания... С. 95.

88. См.: Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 243.

89. Ср.: Данилова Л.В. Очерки... С. 86. — Невозможно согласиться с Л.В. Черепниным, который взимание «серебра» с новгородцев отождествил с «резоимством» (Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения... С. 278). Летопись совершенно определенно говорит о сборе подати, а не ростовщичестве.

90. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 243.

91. ПСРЛ. Т. II. М., 1962. Стб. 932.

92. Памятники русского права. М., 1952. Вып. 1. С. 142.

93. Тихомиров М.Н. Исследование о Русской Правде. М.; Л., 1941. С. 228; Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения... С. 278.

94. См.: Мавродин В.В. Народные восстания... С. 95.

95. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 242.

96. ПВЛ. Ч. I. С. 59.

97. Там. же. С. 119.

98. Ср.: Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 242.

99. См.: Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 184.

100. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 243.

101. Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 62—65.

102. «Слово "грабежь" имеет в данном случае значение наказания», — резонно писал М.Н. Тихомиров (Крестьянские и городские восстания... С. 244).

103. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 243.

104. Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения... С. 277.

105. Покровский М.Н. Избр. произв. Кн. I. С. 187.

106. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 244.

107. Там же. С. 243—244.

108. См.: Фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 185—215.

109. Тихомиров М.Н. 1) Исследование о Русской Правде. С. 226, 227; 2) Крестьянские и городские восстания... С. 244.

110. Мавродин В.В. Народные восстания... С. 95.

111. Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения... С. 276. — См. также: Черепнин Л.В. Русские феодальные архивы XIV—XV веков. М.; Л., 1948. Ч. I. С. 251.

112. Буганов В.И. Очерки... С. 42.

113. Тихомиров М.Н. Исследование о Русской Правде. С. 228.

114. Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения... С. 278.

115. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 244.

116. Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения... С. 278.

117. Тихомиров М.Н. Крестьянские и городские восстания... С. 244.

118. Подвигина Н.Л. Очерки... С. 143.

119. Янин В.Л. Новгородские посадники. С. 119.

120. Подвигина Н.Л. Очерки... С. 143.

121. См.: с. 198—203 настоящей книги.

122. Покровский М.Н. Избр. произв. Кн. I. С. 187.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика