Александр Невский
 

Снова Новгород

Терем действительно подновили, хорошо сделали, стараясь для любимого Ярославича, но жить в нем князю было просто некогда. Радуясь, что вместе с ними приехала княгиня Феодосия, он оставил жену на попечении матери, а сам полностью окунулся в дружинные и ополченческие дела. Домой возвращался только поздно ночью, вставал и уходил с рассветом, как и привык. Александра видела мужа только спящим, не звал он ее ясынькой, не гладил подолгу светлые волосы, не расплетал перед сном косы своими сильными, ласковыми руками, не нес на ложе, а засыпал, едва голова касалась подушки. Тосковала Александра, ей стало казаться, что муж разлюбил, раз все время дружине отдает. Понимала, что так надо, но ведь и раньше ополчением занимался и для нее время находил?

А князь и впрямь не только жену, но и самого себя на время забыл. Когда после возвращения впервые стоял перед горожанами на вече, сразу потребовал беспрекословного подчинения всего Новгорода делам дружины, иначе ни к чему и затевать. Город преклонил колено перед своим любимым князем, прилюдно прощения попросили. Князь Александр поморщился:

— Да не об обидах речь веду, как не поймете?! Не хочу, чтоб под стенами Новгорода враг встал, тогда поздно будет. Не извинения мне ваши нужны, а воля ваша! Город крепить, дружину крепить, ополчение вооружать и учить!

К князю вдруг попросился новгородец. Вроде и незнаком, а что надо, не говорит. Но Александр велел пустить, кивнул, чтоб оставили одних, но гриди настороженно смотрели, не доверяли особо всяким пришлым. Князь велел:

— Говори, чего хочешь, быстро, не то мне некогда.

Тот поклонился, пусть не поясно, но достаточно низко, выпрямился, спокойно глядя в глаза Александру:

— Я не просто так без дела пришел, княже. Тут такое... — Он привычно почесал пятерней затылок, не зная, с чего начать. Вроде все обдумал, пока шел, а вот оказался рядом с Невским и обо всем забыл. — Человек у меня лежит. — Наткнувшись на недоуменный взгляд князя, чуть споткнулся, но преодолел себя. — Подпоил я его, спать будет пока.

Александр уже понял, что человек пришел не зря, но говорить, если ему не помочь, будет долго, до того же вечера. Решил помочь.

— А что за человек, где ты его взял? — И вдруг спросил другое: — Тебя как кличут-то?

Мужик совсем растерялся:

— Дык... Порей я... с Неревского конца...

— Что за человек тот, Порей?

Тот согласно кивнул, даже рукой себе помог, точно отвлекал его князь до сих пор, начал-таки говорить толково.

— Шел к нашему боярину тут человек от... из Пскова. Да случайно мне попался, не успел, как и я, в ворота до заката, пришлось вместе ночевать на подводе. Вижу, что человек глаза прячет, спросил, куда идет, сказал, что на наш конец, а сам там никого не знает. Я его подпоил, чтоб язык развязать, он кой-чего и сказал спьяну.

— Ну?! — Александру уже надоело выслушивать предысторию. Пора бы и к делу перейти.

Мужик снова полез в затылок.

— Княже, может, сам у него строго спросишь? Он скоро очухается.

— Где он у тебя?

— Да вон же в подводе лежит! — как бестолковому, объяснил мужик князю.

Тот усмехнулся:

— Тащи сюда!

Гриди помогли притащить совершенно пьяного и сонного человека. Тот ругался, требовал, чтоб оставили в покое, что ему надо к боярину Онанию, торопится по делу. Александр кивнул гридям:

— Окатите-ка водой, чтоб очухался скорее.

Хлюпая от обрушившейся на голову воды, незваный гость отплевывался, продолжая ругаться.

— Еще! — приказал князь.

Второй ушат привел его в себя почти полностью. Но, раскрыв глаза, он тут же выпучил их от ужаса. И без объяснений было понятно, что испугался, увидев перед собой князя Александра Невского. Тот не стал терять времени даром, надо заставить говорить, пока не очухался совсем.

— К кому шел?! От кого?! — Глаза князя вперились в глаза мужика. Тот попробовал отвести свои, но Невский не дал. — А ну смотри сюда!

В бок пришлого ткнулось острое железо, за волосы взялась жесткая рука дружинника. А перед лицом все так же было лицо князя с бешеным взглядом.

— Говори!

Не сумел отвертеться, сказал, что шел к боярину Колбе от псковского посадника по поручению. Князь оглянулся на подоспевшего воеводу. Тот удивленно пожал плечами:

— Да ведь Колбы нет в Новгороде...

— Ты о том ведал?

— Не-ет... — протянул псковский гонец.

— А что сказать должен был?

— Да я только передать, что, мол, поручение выполнено, в Пскове для него лавка открыта, пусть товары шлет...

Александр долго смотрел на мужика, потом вдруг повелел... отпустить его.

— Домой вернешься или здесь побудешь?

Тот чуть усмехнулся:

— Побуду, в себя же прийти надо. Не в обиду будь сказано, негоже гостей встречают в Новгороде...

— А ты гость ли? — усомнился Александр. — Ладно, зла не держи, вот тебе плата за обиду.

Подхватив кошель с монетами, брошенный князем, мужичок заторопился со двора. Остальные с удивлением смотрели на Александра, а тот повернулся к воеводе, показав глазами на выходившего в ворота псковитянина. Воевода чуть кивнул и тут же махнул, подзывая к себе дружинников.

Поздно ночью псковитянина притащили снова, но уже связанного и избитого. Воевода что-то долго говорил князю почти на ухо, кивая в сторону мужика. Александр кивал, потом подошел к псковитянину и вдруг резко ткнул в живот. Тот согнулся от боли пополам. Воевода почти вцепился в руку князя:

— Убьешь, Александр Ярославич!

Тот согласился:

— Убью!

Мужик разогнулся с трудом, рука у князя тяжелая, а глаза смотрят зло. Еще раз соврет — не жить. Но ведь не врал он, только не все сказал, князь же не спрашивал, к кому, кроме Колбы, должен зайти. Псковитянин решил так и отвечать, если спросит. Но Александр спрашивать не стал, понимал, что снова соврет. Спросил воевода:

— Так к кому ты, кроме боярина Колбы, шел?

Пришлось отвечать.

— К боярину Онанию.

— Зачем?

— С посланием от наместника Твердило Иванковича.

— Передал?

Мужик виновато опустил голову:

— Не успел...

Теперь спросил уже князь:

— Где оно?

Гонец полез за пазуху, достал тонкий лист пергамента, свернутый в плотную трубочку, протянул князю. Тот развернул, проглядел, выражение его лица менялось от откровенно злого до насмешливо-злорадного. Александр не стал говорить, что там, но аккуратно свернул пергамент и убрал себе в рукав.

— Жить хочешь?

Гонец быстро кивнул, на всякий случай косясь на княжий кулак.

— Понесешь свиток боярину, как велено. Только если ему хоть словом обмолвишься, что у нас был, — убью! Понял?

Мужик снова закивал.

Воевода смотрел на князя, совершенно не понимая, что тот задумал. Александр не стал говорить, что в грамотке, потому пока только он и понимал, что надо делать.

Поздно вечером в ворота боярина Онания постучали. Сначала тихо, потом посильнее. На стук сразу отозвались несколько громадных цепных псов, стерегущих боярский покой. Лаяли они довольно долго, пока за воротами не отозвался злой сонный голос:

— Кого по ночам носит?! Чего надо?

— К боярину по срочному делу.

— Чего?! — возмутился голос по ту сторону высоченного тына. — Какие дела среди ночи?

Человек с улицы проговорил почти в щель забора:

— Из Пскова...

На собак тут же цыкнули, и калитка ворот приоткрылась:

— Заходи. Никто тебя не видел?

Псковитянин помотал головой:

— Нет, кажись...

По двору мотался огромный злющий пес, но воле открывшего калитку подчинялся беспрекословно, отошел в сторону и смотрел, готовый броситься и разорвать в одну минуту. Терем стоял уже совсем темный, только в одном из окошек едва теплился огонек свечи. Впустивший псковитянина человек, видно, очень хорошо знал все закоулки дома, быстро повел ночного гостя по переходам, светя, правда, только себе под ноги единственной свечкой. Псковитянин в полутьме едва не упал на ступеньках и не сшиб лбом низкую притолоку горницы, в которую в конце концов вошли.

— Постой тут! — приказал человек и исчез за дверью, унеся свечу. Псковитянин остался один в полной темноте. Он уже давно пожалел, что поехал выполнять такое опасное поручение, больше не хотелось никаких денег, лишь бы живым вернуться. И чего этим боярам не хватает? Вон у этого какой двор, сколько всего настроено, хоромины такие, что полгорода поместится, а все мало... И их посадник Твердило Иванкович такой же. Жил бы себе и жил, так нет, с немцами связался, теперь дрожит за свою шкуру не только перед своими псковичами, но и перед рыцарями. Ни те, ни другие его шкуру в случае чего беречь не будут.

Псковитянин так задумался, что не сразу услышал, что по переходу кто-то идет. Шли тихо, так же тихо распахнулась на обильно смазанных петлях дверь, в горницу шагнул высокий старик, следом за ним тот, что привел сюда гостя. Он поставил свечу в глиняную подставу, чтоб не капала куда попало, поклонился и вышел.

Старик прошел к стоявшей у небольшого окна лавке, сел, внимательно оглядел псковитянина и почти зло спросил:

— Ну?

Тот чуть замялся, потом ответил:

— Мне бы боярина Онания...

— Я боярин. Чего надо?

Видя, что псковитянин сомневается, он хмыкнул:

— Твердило, что ли, прислал? Давай сюда, что передал.

Все так же неохотно псковитянин вложил в большую жилистую руку свиток. Боярин развернул, поднес к свече, долго вглядывался. Псковитянин понял, что Онаний не слишком хорошо разбирается в грамоте, читает не споро. Глаза боярина вдруг блеснули из-под нависших бровей:

— Грамоту разумеешь?

Сам не зная почему, псковитянин вдруг отрицательно покачал головой. Почему-то ему не хотелось читать новгородцу написанное. Он никому не говорил, что грамотен, меньше знаешь, дольше живешь, так любил повторять его отец. Даже посаднику Твердиле Иванковичу не сказал, может, потому и отправил его посадник с таким поручением. Если бы знал, что грамотен, не рискнул бы.

Боярин снова уставился в написанное. И вдруг псковитянин заметил, что он не читает, а просто разглядывает, причем не грамоту, а его самого. Онаний сидел так, чтоб в тени не видно было его лица. «Проверяет», — усмехнулся гонец. Пусть себе, только бы уйти отсюда скорее, даже в ночь, только подальше от бешеных псов во дворе и от злых глаз их хозяина. Не выдержав, гонец спросил:

— Отвечать станешь, боярин? Или я пойду?

— Куда? — хмыкнул тот. — Ночь на дворе.

Псковитянин вдруг разозлился:

— Так что, я до утра перед тобой столбом стоять буду?! Устал с дороги.

Колючие глаза снова принялись ощупывать его лицо:

— Где до самой ночи был? Небось давно в город пришел?

— Нет, едва успел, чтоб ворота не закрыли.

— Все одно, давно уже!

— А на твоем дворе что, написано, что он твой?! А хоть и писано было бы, я читать не умею.

— А как нашел?

— Во Пскове рассказали, чтоб не плутал. Только одно дело не плутать днем, а совсем другое ночью. Боярин, я и правда пойду.

— У тебя есть кто в Новгороде?

Псковитянин помотал головой:

— Родных нет, а знакомый есть один. Может, найду... А нет, так где в другом месте переночую. Правда устал...

Наконец Онаний сжалился:

— У меня переночуешь, утром еще расскажешь про посадника и то, как шел.

— Кто шел? — насторожился псковитянин.

— Ты шел! — снова вперился в него взглядом Онаний.

«Ой-ой», — подумал гонец, но возражать не стал.

Утром, не успели поговорить, как вдруг загудел вечевой колокол. Боярин вскинулся:

— С чего бы?

Но поспешил, без него вече не должно пройти, мало ли что князь новое придумает. Стоило Онанию уйти, немного погодя во двор вдруг влетел княжий дружинник, за спиной еще пятеро.

— Живо гостя, что ночью пришел за боярином!

Верный пес Гостята замотал головой: разве можно без ведома хозяина признавать, что был такой гость вчера:

— Какие гости, что ты?! Мы ночами спим, а не гостей принимаем.

Дружинник наступал грудью, оттесняя Гостяту к стене:

— А лгать княжьему человеку станешь, самого туда потащу! Говори, где тот гость!

— Ушел, вот те крест ушел! Да и был-то по ошибке, шел к боярину Колбе, а попал к нам. Переночевать пустили, не гнать же ночью со двора? Но утром сразу и ушел. У Колбы ищите. — Гостята был очень доволен придуманной ложью.

— Бога ты не боишься, тать поганый!

Чтобы отвлечь дружинника от опасной темы, Гостята сделал вид, что обиделся на татя. Но тут псковитянин сообразил, что теперь ему живым не уйти, если дружинники заберут его с собой, то, может, еще и спасется, а вот этот сморчок точно прикажет жизни лишить, чтоб не оставлять свидетеля. Осознав, что это его последняя возможность спастись, псковитянин крикнул в маленькое оконце клети, в которой просидел под замком всю ночь:

— Здесь я! Заперт только!

— Открывай! — показал на замок дружинник.

Гостята округлил, сколько смог, свои маленькие поросячьи глазки:

— Ах ты тать-душегуб! Его накормили, напоили, спать положили, а он еще и в клеть воровать полез?!

— Открывай, открывай, — поторопил его дружинник — Князь сам разберется, что за воры у тебя запертыми сидят и что за гости по ночам ходят.

К вечевому помосту, не спеша, подходили бояре, несмотря на теплую погоду, в богатых шубах, шапках, с посохами. Важные... Перед ними расступались, Новгород город хоть и вольный, но боярство почитает, все же у них власть повседневная, у них закрома новгородские. Конечно, чтят не так, как в других городах, в глаза не заглядывают и шапки не ломают, но и путь не заступают. Бояре идут!

А они шли нарочито медленно. В вечевой колокол зазвонили без их воли, по требованию князя. Хотя по уряду и князь может вече собрать, но мог бы хоть гонца прислать, сказать зачем. Так ведь нет, что о себе мыслит? Снова зазнался, воином мнит великим? Ничего, не впервой, обломают гордость-то.

На помост взошел боярин Онаний в большой зеленой шубе, подбитой по теплому времени соболь-ком, даже такую же соболью шапку не снял, хотя по шее от волос уже струился пот; боярин почувствовал, что и на висках вот-вот потечет. Было жарко, Онаний мучился и оттого злился все сильнее. Следом за Онанием поднимались и другие — Никитий, Семен, меж ними посадник Степан Твердиславич, потом еще трое. Остальные не пошли, нечего князю потакать. Онаний тоже досадовал на себя, не надо было идти. Но ему вдруг захотелось примерно наказать строптивого князя, выставить виноватым в ненужной тревоге перед народом, мол, мальчишка, зазвонил в вечевой колокол, с умными людьми не посоветовавшись. Боярин решил все, о чем бы ни сказал Александр, объявить неважным, не стоящим их боярского внимания.

Потому, когда посадник объявил, что князь говорить станет, и сам Александр встал перед людьми, узкие губы боярина презрительно искривились.

— Господин Великий Новгород! Любишь ли ты предателей?

Вече замерло. О чем это князь? Кто ж предателей любит?

— Да или нет?!

— Нет! — гаркнули сотни глоток, дивясь княжьей причуде.

— А что делать с предателями?

Ответом ему были слова боярина Онания:

— Ты, княже, не во гнев будет сказано, для чего столько людей созвал? — Боярин повел посохом, показывая на полную вечевую площадь. — От дел оторвал, в беспокойство ввел? Вопросы ненужные задавать?

Усмехался как на дитя неразумное, показывал, что хотя и хороший воин Александр Ярославич, но молод пока, не научен вольный город уважать.

Но князь насмешке не смутился, спокойно ответил:

— Про то, нужные или ненужные вопросы задаю, потом решим. А предателей в Новгороде немало. Не знаешь ли таких?

Что-то кольнуло слева у боярина, стало чуть дурно, побледнел. Но, может, это от жары. Толпа уже с интересом следила за начинающейся перепалкой боярина и князя. Из людского моря раздались даже выкрики:

— Так его, князь!

— Потрепли-ка за бороду боярина!

Но выкрики быстро затихли, Онаний на таких даже глазом не повел, без него соглядатаи справились, взяли на заметку, потом посчитаются. Никому не дано боярина даже словом обижать.

А князь вдруг показал на Онания:

— Господин Великий Новгород, боярин Онаний не просто против города выступает, ему без конца вредя, но и с немцами снюхался вместе с псковским посадником Твердило Иванковичем!

— Что?! — возмутился боярин. Получилось хорошо, если б не знал твердо, что лжет, и не подумал бы. Но позади всех, так, чтоб Онаний не видел, уже стояли дружинники, крепко держа псковского гостя со связанными руками. — Ты, князь, говори, да такими словами не бросайся! Пробросаешься.

Глаза Александра Ярославича стали совсем насмешливыми:

— Так твердишь, что никаких известий от Твердилы из Пскова не получал?

— Нет! — решительно отказался Онаний.

— И этой ночью тоже?

— Я сплю ночами, — боярин решил отказываться от всего, даже если сюда приволокут гонца из Пскова, грамотка та уже сгорела, сжег сразу же, как прочитал, как докажут? А князю он припомнит, за клевету можно строго спросить, это не на смерда голос подавать, боярина оклеветать дорогого стоит даже князю.

Так и есть, перед загалдевшим вече поставили ночного гостя; боярин подумал о том, как накажет Гостяту, отпустившего псковитянина.

Князь Александр снова поднял руку, призывая вече к вниманию:

— Боярину Онанию сегодня ночью вот этот человек принес послание от псковского посадника-предателя Твердило Иванковича. Было такое?

Боярин вдруг подтвердил:

— Было! И что? Хоть он и предатель, а попросту попросил товару кой-какого.

Нашлись сомневающиеся, загалдели, что надо бы проверить. Князь кивнул:

— Хорошо, и где та грамотка, что тебе прислана?

— Какая грамотка? А-а... где про товар просит? Не помню, запропастилась куда-то. Ни к чему мне.

Глаза боярина встретились с глазами князя, и он сразу понял, что Александр все знает. Но пусть докажет, грамотка сгорела, нет писаного, нет и доказательства! А гонец вроде и впрямь неграмотный. Да если и грамотный, и прочитал прежде чем принести, то все равно не докажут, сгорела грамотка. Но серые глаза Александра стали вдруг стальными, а с лица сошла полуулыбка, голос загремел на всю площадь:

— А не эту ли грамоту ты сжег, боярин?

Онаний метнулся к княжьей руке выхватить. Что за наваждение, он же сам жег?! Но князь ростом не мал, да и руку сумел отвести.

— Не спеши, чего распрыгался, не молод уже. Прочесть или сам прочтешь? — Александр усмехался, с удовольствием наблюдая, как лицо Онания становится все белее и белее. — Я сам прочту. Или кто грамотный тут есть?

Из вечевой толпы сразу же откликнулись двое. Одного князь отвадил сразу, это боярский прихвостень, а второй уважаемый всеми купец Трифон показался ему годным. Купец громко прочитал то, что было написано на пергаменте, толпа взвыла. Посадник предлагал боярину открыть ворота немцам, как сделали это псковитяне, оговаривал условия такой сделки и просил срочно обсудить сроки!

— Смерть предателю!

— Убить такого мало!

— Жги двор онаньевский!

— Казнить предателя!

Князь поднял руку:

— Тихо! Верна ли печать на грамоте?

Купец кивнул:

— Да, посадника псковского.

Из толпы спросили:

— Откуда у тебя, князь, та грамота?

Александр довольно усмехнулся:

— Мне того гонца еще вчера вечером привели. Я грамотку подменил, боярин и не заметил. Ему другую написали, а эту у себя оставили. Для того и пришлось ночью человека к тебе отправлять, чтоб ты к печати не приглядывался.

Онаний хватал ртом воздух, не в состоянии вымолвить хоть слово. А толпа внизу довольно ревела:

— Ай да князь! Хитер, ничего не скажешь!

И снова:

— Смерть предателю!

Боярина казнили в тот же день, а его имение забрали городу. Сильно прибавила казна в одночасье. Александр смеялся:

— Всех бояр-предателей перевешаю, городу от того двойная польза будет.

А вечером пришел к владыке спрашивать, не ошибся ли. Спиридон долго смотрел на Александра, потом спросил:

— Ответь честно, ты его казнил потому, что предатель, или счеты свел?

— Потому что предал. А счеты? Не он один гнал, если на всех обижаться да со всеми счеты сводить, так зачем сюда и возвращаться было...

— Рад за тебя, князь.

Ополчение собралось быстро и много большее, чем против шведов водил. Призвались не только горожане, но и селяне, потому как хорошо поняли — придет немец, пока под городскими стенами стоять будет, округу так пограбит, что если потом и побьют, то селам урон не скоро восстановить. Но это ополчение учить надо, их против псов-рыцарей не выпустишь, либо погибнут, либо побегут. Вот и заставляли селян с утра до вечера не стрелы метать, а секирами махать да мечами биться. Дела с лихвой нашлось всем, Новгород выделил такие деньжищи на вооружение ополчения, что кузнецы и мечники, щитники, латники, лучники... не успевали их отрабатывать. Да и сами мастера тоже цены не задирали, не для торга князь оружие заказывал.

Конечно, нашлись те, кто донес ливонцам об усилении Новгорода, о возвращении его славного князя. Вскоре пришло известие, что те не слишком обеспокоились, мол, сказали:

— Пойдем и победим Александра и возьмем его руками.

Князь, услышав про такое, усмехнулся и, перекрестившись на купола Софии, попросил:

— Боже, рассуди спор мой с этим высокомерным народом.

Настал час, когда пришла пора выступать. Шли на Копорье, только об этом не кричали. Снова встали на берегу расшивы, готовые принять пешую рать, туда же погрузили и все оружие конников, оставив только самое необходимое. На расшивы закатили и несколько потоков, чтобы бить каменные стены крепостей. Дружинники шутили:

— Никак снова свей на Неве стоят? А мы готовы их еще раз бить, больно драпают хорошо!

От Копорья до Новгорода не так далеко по прямой, но это если прямо через непроходимые леса и непролазные болота. Можно по наезженным дорогам, но опять же зимой. Ждать зимы некогда, немцы подготовятся, к Копорью подойдет помощь из Риги, тогда не взять. И князь решил идти в обход через Тосну, но так, чтоб никто не понял, куда идет.

Копорье немцы взяли в прошлом году, князя в Новгороде не было, да если б и был, все равно бояре шагу ступить не давали, сидел в Городище как на привязи, пока татары Торжок жгли. Ливонцы сначала одним броском захватили Водскую пятину Новгорода, потом через реку Нарову небольшое укрепленное Копорье. На очень хорошем месте стояло селение, близ залива, на перепутье важных дорог, и место высокое, выше всей округи. Немцы нашли самую высокую гору и, согнав местных жителей, быстро построили каменную крепость.

Оттуда сразу начали воевать округу. Скоро оказались захваченными даже Тесово и берега Луги. До Новгорода оставался один дневной конный переход. Потому, когда князь вдруг увел дружину и ополчение по Волхову, его замысла не понял никто. Не Ладогу же из пороков громить? А князь беспрепятственно провел свое войско по Волхову мимо Ладоги в Нево, оттуда Невой до Тосны. Дорога знакомая, год назад плавали. Но дальше к порогам не пошли, вдруг свернули по Тосне к верховьям и шли, сколько было можно. А потом снялись с расшив и направились лесом. Здесь болот уже почти не было, дорогу знали, потому под самое Копорье вышли быстро. Когда на дороге к крепости вдруг показались новгородские конные отряды, рыцари потеряли дар речи, но успели уйти и спрятаться за ее стенами.

По обе стороны выстроенной меньше года назад крепостной стены стояли люди и думали. Немцы внутри высчитывали, как скоро придет помощь от Риги, прикидывая, хватит ли провизии или надо экономить. А под стенами русичи думали, как сокрушить эту крепость.

Воевода Миша Новгородец смотрел на каменные стены и пытался понять, на что рассчитывает князь Александр Ярославич. Это не деревянный тын, какой пороки пробьют враз, крепость из камня. Пока они станут пробивать, за несколько дней из Риги придет помощь рыцарям, вот тогда будет тяжело! А у пороков уже возились новгородцы. Миша услышал, как наставляет их Невский:

— Пороки не сдвигать и на пядь, бить и бить в одно место. Чем лучше будете попадать, тем скорее все закончится.

— Княже, — не выдержал воевода, — да ведь стены каменные!

— Ну и что? Камень тот в прошлом году кладен, еще и года нет, не укрепилась крепость-то. Не связались камни меж собой. Потому, если бить в одно место, а еще лучше по скрепке каменной, то вывалится.

Князь перекрестился:

— Ну, с Богом! Давай!

Первый камень полетел в стену. Та как стояла, так и стоять осталась, только мелкие осколки полетели в стороны.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул князь Александр. — Вот так и бить без передыху. Одни устанут, пусть другие встают. Камня вокруг много, ровнять его не старайтесь, только не давать рыцарям покоя за стенами ни днем, ни ночью!

В прошлые ночи из кустов, что за крепостной стеной, доносились соловьиные трели, а теперь совсем другое. Герман пытался заснуть и не мог. Решил, что надо вспомнить что-нибудь хорошее, иначе, промаявшись вот так всю ночь, к утру он будет невыспавшимся и злым. За неумение спать в любых условиях Германа часто ругали, он и ночевал не со всеми вместе. Видите ли, швед Ларсен храпит, а Ульрих стонет и зовет свою Матильду, чтоб почесала спину! Ну и пусть зовет, если мешает, то почеши, он перевернется на другой бок и заснет. Герман возражал, что Ульрих, может, и заснет, а вот он сам нет. Для хорошего сна нужно хорошее ложе и тишина.

— А женщина?! — утробно хохотал Ульрих. Он любую речь сводил на женщин. Но Герман сомневался, что этот боров получает хоть какое-то наслаждение даже от самого процесса, не говоря уже об ухаживании. Между ними однажды чуть не возникла большая ссора. Это из-за маленькой Бригитты, что разносила пиво в таверне Риги. Девочка была хороша, крепкая, как репка, с маленькими ножками и маленькой грудью. Ульрих, привыкший прибирать к рукам любую юбку, появившуюся рядом, тут же пустил в ход свои лапы. Девица споро увернулась и легонько стукнула его по голове пустым подносом. В другой руке у нее были целых четыре пустых кружки. То, как держала Бригитта кружки, не оставляло сомнений, что и они опустятся на голову приставалы. Но Ульрих был достаточно сообразительным, он попросту перехватил руку девчонки и тут же сцапал ее за талию. На помощь к дочери бросился отец, но сладить с огромным пьяным Ульрихом было не так легко. Хозяин таверны кликнул вышибал, дюжие молодцы показались из-за двери, ведущей во внутренние комнаты, закатывая по ходу рукава. Герман понял, что сейчас будут бить, причем не только Ульриха, но и его тоже, сам отцепил приятеля от девчонки и потащил к выходу, убеждая, что девушка этого не стоит. Тот сопротивлялся:

— Стоит! Я знаю, что стоит! Я люблю таких, крепких и сладких! Не мешай мне!

Их все-таки вышвырнули из таверны, но не слишком рьяно. А на следующий день Герман застал Бригитту вместе с Ульрихом прямо в его каморке! Здесь она совсем не сопротивлялась, даже мурлыкала от удовольствия. Ульрих махнул рукой, приглашая и Германа присоединиться. Того чуть не вывернуло; лезть к толстому, покрытому черной шерстью на груди и спине Ульриху было омерзительно. Когда он позже нелестно отозвался о Бригитте, мол, лезет в постель к кому попало, то едва не поплатился парой зубов. С тех пор Ульрих точно искал случай, чтобы попросту убить Германа.

Герман и Ульрих родственники и очень похожи своим положением. Они не последние в списке рыцарей ордена, но и даже не сотые, они предпоследние. На хорошие доспехи не было средств, но Герман умудрился скопить, отказывая себе во всем, а Ульриху повезло. Он пообещал жениться на дочери мясника из Риги, но только после того, как заслужит признание магистра ордена и захватит в бою большую добычу. Вряд ли мясник поверил пройдохе, но его дочь уж очень хотела быть женой видного рыцаря, и будущий тесть дал Ульриху денег на доспехи. Начинающий рыцарь больше занимался женщинами, чем боевой учебой, и ему грозило простое изгнание. Для себя Герман решил, что сделает все, чтобы стать настоящим рыцарем, добыть в бою славу и достаточные средства к существованию. Он даже завел себе оруженосца, рыжего бездельника и попрошайку, вечно заспанного и всклокоченного, от которого толку не больше чем от колоды в углу двора, оставшейся от предыдущего хозяина. Все равно они, конечно, проигрывают против многих, их даже отправили подальше с глаз магистра сюда, в крепость, которую русы успешно разрушают.

Бух! Бух! Бух! И так весь вечер и всю ночь. Эти русы не спят, что ли? У Германа уже трещала голова, а их, как они там зовут? пороки? все били, били и били, не давая не просто заснуть, но и подумать о чем-то спокойно. Герман ворочался, засовывал голову под большое количество всякой рухляди, но от ударов содрогалась не только стена, казалось, сама гора, на которой стоит крепость, и та ходуном ходила. Часть камней летела в ворота, если так пойдет, то к утру и от ворот ничего не останется. С другой стороны камни точно попадали по одному и тому же месту стены, там появилась трещина. А помощь за день вряд ли прибудет.

К рассвету в сердце Германа постепенно заползла тоска. И вдруг показалось, что больше не бьют, даже обрадовался, но, видно, рано. Русы просто подбирали камни, следующий попался очень большой, он так грохнул, что задрожала уже не только стена, но и все вокруг. Со стороны осаждающих раздались довольные крики. Герман только успел подумать: «Ну, вот и все!».

И оказался прав. Следующий камень провалил не устоявшуюся до конца каменную кладку. Все, кто мог, выскочили из домов. В стене зияла огромная дыра, причем подходить к ней было опасно не только из-за летевших теперь уже чуть левее камней, а потому, что сверху продолжало обваливаться.

Русы в пролом не ринулись, как их ожидали, но и высунуться не дали, навстречу смельчакам полетели тучи стрел. Положение нелепое, в крепостной стене дыра, но враг не наступает, по воротам продолжают бить пороки, ни в пролом, ни даже просто на саму стену не поднимешься, тучами летят стрелы. Сидят рыцари в крепости, как крысы в клетке, ни сбежать, ни огрызнуться.

Князь Александр с вечера стоял, внимательно наблюдая за разрушениями, которые производились камнями из пороков. Медленно, но верно каменная стена поддавалась. Если так пойдет, то к утру рухнет. Он показал воеводе:

— Смотри, как только появится первая трещина, вели две пороки двинуть чуть левее, эти две пусть добьют здесь. А начнет рушиться, сразу перевозите пороки на ту сторону и тут же начинайте бить. Поддадутся ворота, все пороки переместить в одно место.

Глядя на потных, уставших новгородцев, без устали таскавших здоровенные камни, он добавил:

— Людей замени, не то к утру тут и останутся, а мне все свежие нужны.

— Мыслишь, княже, что падет крепость до утра?

— Крепость нет, ее еще воевать надо, а вот стена да. Не успела устояться, слабо скрепили.

Так и произошло, к рассвету уже была огромная трещина, которая с первыми лучами солнца разбежалась в разные стороны, раздался грохот, и в крепостной стене, которой так гордились немцы, образовалась огромная дыра. Воевода едва успел закричать «Стой!» первым рванувшим к крепости. Новгородцы недоуменно оглянулись, почему бы не влететь в крепость с лету? Но Миша помнил приказ князя только не дать выйти наружу и малой части немцев. Возле пороков сразу же показался князь, он не любил спать долго, обычно поднимался до света. Потому и был на ногах. Оглядел разрушения и довольно кивнул:

— Хорошо. Немного погодя пойдем брать.

— А почему не сейчас?

Александр хитровато заблестел глазами:

— А сейчас они нас ждут, изготовились. А мы еще где порушим, пусть мечутся и думают, откуда мы пойдем.

Солнышко уже поднялось, а пороки все делали и делали новые дыры. Только когда проломов стало достаточно, князь скомандовал:

— Пора!

Конечно, рыцари, хотя и не были защищены самыми тяжелыми латами, как обычно на турнирах или в больших боях, но сопротивление оказали сильное. В разваленной крепости они старались отдать свои жизни дороже. Новгородцы штурмовали крепость яростно, но так же яростно защищались ливонцы.

Герман спокойно вернулся в дом, надел латные доспехи, не слишком сильные, но достаточно хорошо защищавшие, взял копье, меч и вернулся обратно. Одно плохо — в этих латах ни в коем случае нельзя падать, не поднимешься. Но Герман падать и не собирался. Оруженосец, помогавший облачаться, попробовал сказать, что не стоит надевать полную защиту, не на коня же рыцарю, и получил такой удар железным кулаком в скулу, что согнулся, поддерживая челюсть, и куда-то уполз. Больше рыцарь его не видел. Да и не жалко, парень из местных, если слуга позволяет себе что-то говорить хозяину, от него добра не жди. Герман хорошо помнил поговорку, что собаку, подавшую на хозяина голос, попросту убивают.

На дворе уже бились. Все так же не торопясь, он задвинул забрало шлема и сразу поднял его снова. С опущенным ничего не видно по бокам, да и с поднятым тоже не очень. Двигаться в полном облачении и впрямь было тяжело. Вдруг сзади его кто-то постучал по броне:

— Эй! Ку-ку!

Герман резко обернулся, но быстро двигаться в латах невозможно, в них можно только воевать, сидя на сильной лошади. Причем, если уж упал, то будешь лежать, пока не поднимут. Здесь помогать некому, приходилось рассчитывать только на себя. Русич крутнулся еще быстрее и снова постучал об латы:

— Повернешься ты или нет? Биться будем?

Герман немало времени провел в русских городах, последние месяцы во Пскове, потому понимал, что говорят, и смог даже ответить. Он ответил: «Будем!» и сделал возможно резкий поворот. И тут же полетел наземь, споткнувшись о подставленную ногу новгородца. Обливаясь потом и трясясь от злости, Герман барахтался, как перевернутый на спину жук, не в силах подняться. Новгородец от хохота аж присел, но потом решил не тратить попусту времени, стукнул рыцаря со всей силы чем-то тяжелым по шлему, так, что забрало опустилось само, выдернул из его ослабевших рук меч и посоветовал:

— Лежи тихо, может, в живых останешься.

Убивать глупого беспомощного рыцаря, только что сучившего ногами в попытке приподняться с земли, было даже совестно. Хотя он Никоню не пожалел бы, встреться один на один. Новгородец решил обязательно рассказать всем, как легко можно одолеть тяжелого рыцаря, достаточно подставить ему подножку. Если упадет, то сам не встанет.

Следующий оказался умнее, он не стал крутиться и начал действовать мечом так, что Никоня понял — еще чуть, и последний миг ему обеспечен. На помощь пришел ладожанин Хотень. Подойдя к рыцарю сзади, он попросту тюкнул того по ведру на голове дубиной. Немец просел на негнущиеся от избытка железа ноги, опустился на колени, но дальше не упал. Осознав, что тот сейчас придет в себя, теперь уже Никоня опустил ему на голову здоровенный камень, видно выпавший из стены. Получилось громко и убедительно, больше немец не дергался, лег, как получилось, и затих.

— Спасибо, — поблагодарил Никоня Хотеня. Тот только кивнул:

— Вдвоем сподручнее, их по башке бить хорошо, один отвлекает, другой сзади лупит чем тяжелым.

Сговорившись, они свалили таким образом еще с десяток закованных в латы бедолаг.

При взятии крепости не так много рыцарей погибло, многие лежали, как и противники Никони и Хотеня, оглушенные и не способные подняться самостоятельно. Князь приказал вытащить всех прямо в латах на поляну перед бывшей крепостью. Глядя на груду железа, под которым все так же нелепо барахтались рыцари, он презрительно поморщился:

— Еще хотят нас взять! Железом распорядиться с толком не умеют! Столько перевели зря!

Потом была казнь предателей из числа чуди и води, их повесили на остатках ворот крепости. Трое кричали и просили помиловать, обещая князю служить, не щадя живота своего. Александр Ярославич поморщился:

— Если одних предали, то и других предадите!

Вытащенные из лат рыцари выглядели жалко, они стояли, прикрывшись сложенными руками и со страхом озираясь вокруг. Дело в том, что новгородцы пошалили. Велено было раздеть — раздели. Догола. Сняли не только латы, но и все остальное. Князь с воеводами сначала долго смеялся над такой шалостью взрослых людей, а потом Невский вдруг велел их везти в Новгород, чтоб там отпустить.

— Почему?! — возмутились все, кто слышал.

— У них в плену дети псковитян, взятые в залог. Погубим этих, побьют тех, а их же обменять можно будет. Пусть идут, железо мы им не отдадим, да, пожалуй, и одежду тоже.

Потом, немного остыв, велел какую одежонку все же дать:

— Чтоб не пугали окрестных девок своим видом.

А крепость снесли совсем, оставив только ворота с болтавшимися на них изменниками другим в назидание. Князь очень не любил предателей, просто ненавидел. Помощь из Риги так и не подошла, видно, узнав, что новгородцы уже разбили крепость, немцы решили не связываться.

На обратном пути выбили рыцарей из Тесова и побережья Луги. Для тамошних гарнизонов нападение тоже стало неожиданным. Уж если и ждали русских, то совсем не со стороны Копорья! Наблюдали за той стороной, в которой Новгород, а не за той, где крепость, которую немцы для себя построили!

Водская пятина была освобождена от немцев-рыцарей. Князь и дружина с победой возвращались домой.

Снова звучало «Слава Невскому!», а люди окончательно уверовали в то, что с их Ярославичем можно хоть весь свет идти воевать. Хитер, умен без меры и в рати удачлив. В походе снова почти не было погибших, да и раненых немного. Новгородцы качали головами:

— Вот тебе и Копорье... Крепость, какую никому взять невозможно! А наш Невский пришел и взял!

Наступило лето, просохли дороги, ярко светило солнышко, казалось, что нигде в мире нет ни войны, ни беды, ни разора...

Закончился поход, можно бы и отдохнуть, но князь отдыха новгородцам не дал. Снова собрал вече, снова говорил о том, что, пока Псков под немцами, угроза не исчезла. Копорье это не все, просто проба сил. А побороть немцев своей дружиной невозможно, слишком сильны.

Нашлись те, кто в ответ кричали:

— Видели мы, князь, этих железных жуков! На спину перевернешь и будет лежать, пока кто не поднимет.

Александр нахмурился:

— Не то говорите! Мы с немцем еще и не встречались. Копорье не в счет, там настоящих рыцарей не было. Если рыцарь на коне да с оружием, его попробуй скинь! И конь тоже закован. Бить можно, но, как в Копорье, больше не получится.

— Почему?

— Потому как нас теперь всерьез принимать будут, а раньше и признавать не хотели.

Кто-то хмыкнул:

— Выходит, сами себе подгадили?

И тут новгородцы увидели, как князь умеет злиться, Александр Ярославич сгреб болтуна железной рукой, поднял над землей и, держа на весу, строго спросил:

— Ты там был?!

— Нет, — съежился под страшным княжьим взглядом мужик. — Прости, княже, сболтнул.

— Ах, ты сболтнул?! А побейте-ка его те, кто Копорье брал и с рыцарями бился, — Александр попросту швырнул болтуна в толпу.

Того просто затоптали, едва выжил. После стороной обходил не только вечевую площадь, но и всю Торговую сторону. Но большинство запомнили твердую руку князя, державшего столько времени на весу немаленького мужика. Друг другу передавали:

— И ведь рука не дрогнула, пока держал!

Пока сын ходил на Копорье, княгиня Феодосия каждый день приходила к могиле старшего сына Федора, уговаривая того помочь брату одержать победу и вернуться живым и невредимым. Она подивилась, что могила всегда ухожена, а однажды встретила возле нее свою несостоявшуюся невестку. Ефросинья, бывшая невеста князя Федора, которая после его внезапной смерти ушла в монастырь, часто наведывалась сюда. Она и следила за могилой.

Княгиня и монахиня Ефросинья подолгу теперь беседовали и о Федоре, и о князе Александре, и о его жене княгине Александре. Феодосия не знала, стоит ли рассказывать монахине о неладах в княжьей семье, но однажды не выдержала и проговорилась. Та пожалела молодую княгиню:

— Если бы сейчас вернуть моего Федю, держала бы его при себе и лелеяла, никуда бы не отпустила, ни в какой поход.

Княгиня Феодосия подивилась, сама молода была, но чтобы так князя держать?.. Ох, эта молодежь, привычно вздохнула женщина. Старшим всегда кажется, что сами они в молодости были совсем другими, лучше, чище, достойнее.

Как-то с ней на могилку отправилась и молодая княгиня, но Ефросиньи в тот день не было, занедужила чуть. Потому две женщины так и не встретились.

Зато стали ходить слухи, что могила Федора исцеляет. Нашлось уже несколько человек, утверждавших, что останки князя помогают, например, детям при падучей... К ней началось паломничество, с каждым днем все большее. Пополз слух, что оба брата исцеляли самим своим прикосновением, только старший умер, потому и к могиле ходить хорошо, а младший и сейчас исцеляет.

— Как это? — изумился князь Александр, впервые услышав такое. И тут же вспомнил, как недавно несколько женщин попытались подтолкнуть к нему своих детей, чтоб хоть коснулся! Этого еще не хватало! Запишут его в целители, не то что по Новгороду, по собственному двору не пройдешь!

Княгиня-мать развела руками:

— Саша, а ведь ты и впрямь исцеляешь, не ведая о том...

Сын даже рассердился:

— Что вы выдумываете?!

И в тот же день отправился к владыке. Спиридон приходу молодого князя обрадовался, не говорили с самого возвращения из Переяславля. Архиепископ был несказанно рад, услышав о победе в Копорье. А про исцеление ответил просто: если тебе люди верят, значит, и целить можешь. И могила Федора тоже исцеляет, об этом уже все говорят. Видно, князь святой был.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика