Александр Невский
 

Дела новгородские

Молодая княгиня Александра не могла забыть рассказ свекрови об отношениях князя Ярослава Всеволодовича с Великим Новгородом. Ей не давала покоя мысль, что такое может повториться и с ее мужем.

Князь ласков с женой, зовет ее ясынькой, любушкой, Сашенькой. Но ей этого мало, муж все время с дружиной. Молодая женщина вздохнула, нет, она не капризничает, понимает, что забота князя прежде всего дружина. Но так скучает без него, хочется всякую минуту его видеть.

Лето уже к исходу, дни становятся все короче, а ночи все темнее. Полетели листья с деревьев, вот-вот зачастят длинные нудные дожди. Князь старается использовать для учебы дружины каждый оставшийся погожий день, потому пропадает вне дома с раннего утра до позднего вечера. Александре очень хочется поговорить с ним на беспокоящую тему, но, видя, как устал муж к вечеру, не решается это сделать. Князь сам заметил заботу молодой жены и спросил. Та долго мялась, но рассказала о беспокойных мыслях.

Было довольно поздно, луна уже высвечивала узоры на полу, пробиваясь светом через слюдяное оконце. В глинном светильнике медленно оплывала восковая свеча. Пламя едва колебалось при движении теплого воздуха. Александра уже пожалела, что задала вопрос, было видно, что он вызвал у мужа тяжелые раздумья.

— Если б ты знала, ясынька моя, как права! Новгород — город не просто вольный, но и самовольный.

— Что решит вече, то и будет? — осторожно уточнила княгиня.

— Если бы! Сначала совет господ, где главные бояре. А уж вече в последнюю очередь. До веча не всегда дело доходит. А бояре меня не любят! — Последние слова князь произнес с расстановкой, встал, зажег новую свечу от почти сгоревшей и вернулся на лавку. Снова тяжело вздохнул. — Я им кость в горле!

— Почему? Ты же одолел шведов?

— Сашенька, нашим боярам шведы не страшны, это простой люд пострадал бы, потому горожане за мной и пошли. А кто из бояр за оружие взялся, припомнишь ли? Не-ет... Отца гнали, и меня погонят, как только под свою руку взять попробую.

— Что же делать? — Из глаз княгини едва не брызнули слезы отчаяния. Она так надеялась, что ее умный муж знает ответы на все вопросы. Но Александр покачал головой:

— Если б я знал!

Молодая княгиня не знала, что только сегодня похожий разговор был у ее драгоценного мужа с епископом Спиридоном. Князь Александр пришел к нему с тем же вопросом:

— Что делать?

Епископ знал о делах в Новгороде несколько больше князя, все же жил в Детинце, а не в Городище. Что посоветовать горячему, беспокойному, хотя и разумному князю? Спиридон хорошо помнил его отца, князя Ярослава Всеволодовича, тоже горячего и скорого на решения, но умеющего выжидать свой час. Всеволодовичи все умели, твердо зная, что придет и их время. То же самое он сказал и молодому князю Александру:

— Не держись за город, не жди, пока погонят. Придет время, и позовут обратно. Лучше тебя им не найти.

Александр после разговора долго молился, стоял на коленях в Софии, потом попросил благословения у епископа, которое тот с удовольствием дал.

Жене князь ответил просто:

— Буду жить как получится, а там Бог рассудит.

Та горячо поддержала:

— Верно, Саша!

У князя получилось так, как Господин Великий Новгород еще не видел.

На дворе боярина Колбы появился новый человек. Зачем пришел и о чем подолгу говорит с хозяином, никто не знал, да и не спрашивали, опасно. По виду не новгородец и даже не русич, хотя сказал, что псковский. В Пскове вроде знал многих, толь разговаривал как-то странно, словно слова вспоминал. Назвался Андреем, но на само имя не всегда откликался, а боярин его раз по-другому обозвал: Андреасом. Но через два дня незваный гость исчез, а еще через два его попросту забыли, потому как в Новгороде началась смута.

По городу стали ходить люди и мутить народ не слушать больно грозного князя. Новгородцы, еще не забывшие победы своего Невского, сначала гнали болтунов взашей, одного вообще притащили на двор к Александру Ярославичу. Случилось это так.

Мастер Олекса, живший на Плотницком конце, частенько хаживал к своему другу-свояку Михайле на Людин конец. Однажды возвращаясь после хорошей беседы, конечно, с медами от свояка, он увидел, как невзрачного вида мужичонка что-то тараторит, завлекая народ. По всему видно не скоморох, не разносчик товара. «О чем болтает?» — заинтересовался Олекса. Довольно потрепанный мужичишка, страшно щербатый, не все и поймешь, что говорит, поносил ни много ни мало самого князя-героя! Твердил, что совсем городу воли вольной не стало от его самоуправства. Олекса рассвирепел:

— Ты что это князя поносишь, тать поганый?! А ну повтори, что сказал!

С десяток человек, что слушали болтуна, разом отхлынули в разные стороны, Олексу знали многие, и про силу его кулаков тоже наслышаны. Мужичишка испугался, но будучи прижатым к тыну крепкой рукой Олексы, вынужден был отвечать.

— Я... да я ничего... говорю, мол, князюшко наш Александр Ярославич больно много власти себе взял, как бы беды не вышло.

— Тебе что с того? Ты чей?

Мужичок снова заюлил:

— Я не тутошний. Мы в веси живем, что за Волховом.

— Так чего же против нашего князя болтаешь?!

Почти разбежавшиеся новгородцы собрались вокруг снова. Видя такое, мужичок осмелел:

— Князь Александр стал в наших лесах охотиться, себе добычу брать.

— Ну и что? — не выдержал рябой Игнат, возле дома которого шел разговор. — Как же ему не охотиться, если бояре князю содержание урезали? Дружину, чай, кормить надо.

— А-а... — тянул мужичок, — нашу скору берет, наших зверей бьет, наши ловы пустеют...

Нельзя сказать, чтобы среди новгородцев не нашлось сочувствующих. Увидев такое, Олекса, который просто слышать не мог, если кто слово говорил против любимого князя, сгреб болтуна и потащил на княжий двор.

Князя в тот день дома не оказалось, зато его воевода разобрался быстро и круто — мужика за злые речи выпороли и обещали вообще повесить, если язык не прикусит.

На следующий день по городу разнесся слух, что князь Невский расправляется с неугодными по своей воле без совета с лучшими людьми города.

Кроме того, из-за разорения южных городов Руси подвоз хлеба в Новгород резко сократился. Это стало заметно сразу, опустели лавки, закрылись несколько складов, в которых держали зерно. Новгородцы поняли, что ожидается голод. Все, кто мог, бросились закупать остатки хлеба. Купцы запасы поспешили припрятать. В городе все чаще стали раздаваться недовольные речи, мол, вместо того, чтобы ссориться со шведами, их надо было замирить, тогда бы хоть оттуда привезли зерно. Единожды услышав такое, князь не смог сдержаться и велел попросту повесить смутьянов.

Снова загудел вечевой колокол, призывая горожан на площадь. Шли-торопились со всех пяти концов, гадая, что еще случилось. Когда площадь уже была полна народа, к ним вышел один из знатнейших бояр, Онаний. Рослый дородный старик навис над остальными и гаркнул своим зычным голосом:

— Великий Новгород! О князе нашем Александре Ярославиче речь держать хочу!

Кто-то из толпы добавил:

— Невском!

Боярин спокойно усмехнулся:

— Невском. Больно князь воли много в городе взял, стал судить и рядить без совета с боярством и лучшими людьми города!

Со стороны, где стоял Людин конец, снова донеслось:

— А чего с вами рядиться, вы все одно себе на пользу решите!

Вече согласно загудело. И впрямь совет господ всегда решал в свою пользу.

— Пошто князю содержание урезали?

— Забыли про его заслуги?

Голоса становились все громче, а вечевая толпа все решительней. Онаний понял, что пора говорить самому, не то не князя сейчас поносить будут, а бояр. Снова поднял руку, призывая к вниманию. С разных концов площади здоровые молодцы закричали согласно:

— Говори, боярин! Говори, не слушай болтунов.

Посадник Степан Твердиславич пристально оглядел стоявших, очень уж согласно кричали эти молодцы, точно обучены такому крику. Надо узнать, чьи они, верно, боярин своих поставил по разным углам, чтобы другие голоса перебить.

— Князь всем хорош как воин, слава ему за победу! Да только и сидел бы себе с дружиной, пошто в городские дела лезет?! Загордился своей славой, «Правду Новгородскую» признавать перестал! — голос боярина гремел над площадью праведным гневом. Большинство притихло, это были серьезные обвинения в сторону любимого князя, такого никому не прощалось. — Сам судить и рядить стал! Где такое видано, Господин Великий Новгород?! Скоро вече разгонит?!

Видно было, что даже не все бояре поддерживают Онания, тысяцкий Якун возразил:

— Что говоришь-то?! Чем князь Александр Невский Новгород попирал? Если и повесил болтунов, так таких, каких и следовало повесить!

Боярин не растерялся, заорал в ответ:

— А его то право решать — вешать али миловать?! Вече на что? Это вечу решать!

Вот тут тысяцкий ничего возразить не мог, погорячился князь, хотя и вече точно решило бы смутьянов повесить, но собрать его князь должен был. Или хотя бы прийти в совет господ. Только Александр Ярославич терпеть не мог вот таких, как Онаний, потому и совет не признает. Ох, недолго осталось князю в своем Городище сидеть...

И все же за раз ничего не решили, сколько ни кричали, слишком любим был Невский новгородцами, а против вольного люда бояре пойти не рискнули, могли и сами погореть в отместку. Уходя с веча, Онаний вполголоса пообещал:

— Еще дождетесь! И князя вашего уберем, и вас на колени поставим!

Услышавший эти слова посадник даже ахнул:

— Ты что говоришь, Онаний Олексич?!

Тот шустро обернулся, несмотря на всю свою огромность, глаза прищурились:

— Что ты, Степан Твердиславич, что тебе помнилось? Я супротив веча никогда ничего не скажу, как решит, так и будет.

Степан почувствовал, как по спине потек противный холодный пот от недоброго взгляда боярина. Хоть и неробкого десятка, а Онания побаивался, этот перед вечем счеты сводить не станет, если ему не угодишь, то темными улицами не ходи, до дома не дойдешь. Сейчас посадник уже не сомневался, что те горластые молодцы были Онанием поставлены.

Что делать? Идти к князю с предупреждением? О чем? Он и сам хорошо понимает, что ссориться с городом нельзя — выгонят. Хорошо подумав, Степан Твердиславич отправился к епископу Спиридону. Тот встретил посадника ласково, пригласил за стол, поскольку к ужину близко. Спиридон только вернулся со службы, едва успел снять облачение и был в благодушном настроении.

— Владыко, сегодня поутру вече было.

Спиридон кивнул:

— Слышал, а как же... И что ничего не решили, знаю. И про слова Онания тоже.

Степан Твердиславич вздохнул:

— Не про все слова ты, владыко, знаешь.

Услышав о последних словах боярина, Спиридон долго размышлял, потом вздохнул:

— Был у меня недавно князь Александр, совета спрашивал. Я ему ответил, чтоб жил как живется. Укажет город на ворота — пусть идет.

Посадник смотрел на владыку во все глаза, неужели тот не понимает, что вокруг Новгорода сгущаются тучи, шведы не одни, кто хочет силой взять вольный город, а лучшего князя, чем Ярославич, им сейчас не найти! Но владыко спокойно продолжал:

— Новгород потому и зовется Великим, что ему волю, даже княжескую навязать нельзя. Новгородцы должны сами понять, что им без Ярославича никуда. Сами погонят, сами и обратно попросят.

— А он обидится и не вернется!

— Вернется, — усмехнулся Спиридон. — Он к Новгороду душой прирос, да и нет ныне вольных городов на Руси, кроме нашего. Остальные под тарами уже стоят, только Новгород и остался.

Степан хотел сказать, что еще есть Псков, но вспомнил, что там уж слишком много предателей, что в сторону немцев, раскрыв рот, глядят, начиная с их собственного выгнанного князя Ярослава Владимировича. Один боярин Твердило чего стоит, еще хуже Онания. Но вслух засомневался:

— Не было бы поздно...

— А ты на что? Вот тебе и смотреть, чтоб не опоздал вернуть своего князя Господин Великий Новгород!

— Думаешь, выгонят? — с легкой тоской вздохнул посадник.

— Выгонят! — твердо пообещал епископ.

— Благослови, владыко.

— Останься у меня, поужинаешь, потом я тебе охрану дам.

— Мне охрану? С чего это, я ж посадник! — изумился Твердиславич.

— А что, у посадника кровь в жилах не такая или кости дубины не боятся? Ты ходи осторожней, тем более теперь, когда у меня побывал. — Видя, что Степан Твердиславич не понял почему, добавил: — Зря думаешь, что за тобой догляда нет, давно уж есть. Поостерегись.

Тот отмахнулся:

— Да ну!

Тем паче, что идти от хором епископа до его терема столько, что и в мороз без штанов не замерзнешь. Хотя ночь на дворе была уже темная, все же осень началась, оглядываться не стал, не поверил, что могут посадника тронуть.

А зря, потому как почти перед собственным теремом путь вдруг заступила рослая фигура, лицо скрыто чем-то темным, точно сажей намазано. Степан шаг влево, и тот влево, посадник вправо, и тать вправо. Закричать бы, да нелепо рядом с Детинцем орать точно в глухом лесу: «Помогите!» К тому же голос сразу сел, хотя посадник не из робких. Просто понял, как глупо не послушал Спиридона. А тать уже взял за грудки, еще миг, и нож пройдет сквозь ребра, прервав жизнь Степана Твердиславича. Но этого не случилось, нападавший вдруг стал оседать, ослабляя хватку. Тут посадник пришел в себя и рванул от одежды руки татя, еще не до конца осознав, почему тот падает. Просто позади верзилы стоял рослый монах, держа в руках увесистую дубину. Перекрестившись со словами: «Упокой, Господи, душу раба твоего!», он так же спокойно отодвинул упавшего и предложил посаднику:

— Проходи, Степан Твердиславич. И больше один по ночам не ходи, не всегда углядеть сможем...

Сказал и скрылся, точно его и не было. Посадник стоял, не зная, что теперь делать. Кричать? Звать на помощь? Как объяснит, кто укокошил верзилу? И вдруг решил ничего не делать, просто посмотреть, кто как себя поутру поведет.

Ничего выяснить не удалось, боярин Онаний, сказавшись больным, не показывался, а боярский совет все больше распалялся, поскольку князь решил увеличить свои владения вокруг Новгорода, чтоб не корили охотой в чужих лесах. Это был открытый вызов городу. Самим новгородцам до этих лесов дела мало, все одно им не принадлежат, но бояре возмутились. Сегодня лес отобрал, а завтра самих по миру пустит!

Онаний продержался всего день, явился, забыв о болезни, и сразу стал кричать, что при князе Александре (упорно не называл того Невским) новгородским вольностям придет конец.

— Не бывать этому!

Большинство бояр поддержало Онания. Посадник вздохнул, прав владыко, во всем прав.

— Чего вздыхаешь? — возмутился Онаний.

Степан Твердиславич покачал головой:

— Ох, как бы не пришлось обратно звать!

— Кого?! — заорал Колба. — Князей не робкого десятка и без Александра хватит!

Что мог возразить посадник? Тем более что вспомнил рослого мужика с лицом, перемазанным сажей, в темном переулке. Пожал плечами и отправился сообщать весть князю.

Княжий терем на Торговой стороне, только за городской стеной, так давным-давно решили новгородцы. Когда-то князь Ярослав Владимирович поставил свой двор совсем рядом с торгом, но потом, когда Новгород сначала всех князей повыгнал, а затем стал приглашать по договору, было решено и княжий двор поставить подальше, на месте бывшего Городища. Жили князья, получалось, на выселках. Для дружины это неплохо, и город чувствует, что князь только для защиты, а не суд судить. Для суда у них вече есть. На том стоит и стоять будет Господин Великий Новгород. Посадник ехал и думал, что в этом бояре правы. Если князь Александр начнет свой суд вершить да за город все сам решать помимо дружинных дел, то чем тогда Новгород от остальных городов отличаться будет? А как скажешь об этом князю? Обидели его новгородцы, вернее, боярский совет, содержание урезали, земель не дают, где ему денег на дружину брать? Не идти же походом с грабежом?

На княжьем дворе порядок. Это еще с Ярослава Всеволодовича повелось — каждой вещи свое место, все при деле, никто не болтается. Сын в отца пошел, что разумом, что горячностью. Тоже скор на решения, сейчас фыркнет и поедет из города сам. А вернется ли, когда обратно позовут? Бог весть. Посадник после разговора с епископом был уверен, что позовут.

Так и вышло. Князь Александр спокойно выслушал речь посадника, хотя тот и постарался смягчить сообщение, и вдруг позвал княгиню, тихо сидевшую в дальнем углу:

— Послушай, Сашенька, все как я говорил! Новгород недоволен своим князем!

— Князь, не горячись, бояре еще не весь Новгород, — попробовал его успокоить Степан Твердиславич.

— Что же мне, ждать, пока силой не погонят? Или совсем на ворота не укажут? Не бывать тому! Слушай мой ответ, боярин. Передай остальным: отъезжаю из города!

«Не вернется!» — подумал посадник, глядя вслед удалявшемуся широким шагом князю. А с крыльца уже слышались его распоряжения о подготовке к отъезду.

В покои, где шел разговор, вошла княгиня Феодосия, глянула косо, недобро усмехнулась:

— Что, Твердиславич, опять князя из города гоните? Сколь раз так поступали, потом обратно зовете ведь! Новгороду ли сейчас героями перебирать, когда враг у ворот? От одних спас, другие налезают. Что без князя делать-то будете?

Посадник развел руками:

— То не мое решение, княгиня.

— А я и не тебе говорю, я к Новгороду сейчас обращаюсь. Или уже какого другого себе нашли? Не Ярослава ли Владимировича, что Псков предал? Чтоб он теперь и Новгород предал?

Молодая княгиня во все глаза смотрела на свекровь, никогда не слышала от нее таких резких слов, даже не подозревала, что так строго говорить может. Все знали княгиню Феодору как тихую и ласковую. А посадник и подавно рот раскрыл, неужто тихая и незаметная княгиня может такие разумные речи вести, так во всем разбирается? Вот тебе и княгиня! Неудивительно, что сын разумен, коли не только отец, но и мать так умна, рассуждает что твой боярин или даже сах князь!

Посадник уходил из княжьего терема с тяжелым сердцем, хорошо понимал, как обидел город своего князя-победителя, как обижена княгиня, у которой сначала мужа то выгоняли, то снова звали, теперь вот сына... И молодая княгиня тоже такого не простит, вон как глядела своими серыми глазищами!

На следующий день Господин Великий Новгород узнал новость: обидевшись на бояр, князь Александр Ярославич Невский с княгинями Феодосией и Александрой и своей дружиной из города отъехал. Великий Новгород остался без князя!

Те новгородцы, кто видел возок князя и его самого с дружиной, удалявшихся по льду Ильмень-озера, только сокрушенно качали вслед головами: такого князя город потерял. В Новгороде зрело недовольство — бояре виноваты, что князя Александра Невского прогнали! До веча дело не дошло, но народ на площади собрался. Требовали к ответу посадника и бояр, чтоб сказали, за что указали на ворота князю Александру? Онаний быстро понял, что, если не успокоить горожан сейчас, позже могут выйти большим числом, будет только хуже. Бояре отправились на площадь.

Собравшиеся слушать Онания не стали, потребовали, чтоб сказал Степан Твердиславич:

— Тебе, боярин, не обессудь, веры нет! Пусть Степан Твердиславич речь держит!

Пришлось посаднику выходить вперед. Из толпы неслись выкрики:

— Отвечай, за что указали путь князю Александру Невскому?!

Степан покачал головой, попытался перекричать толпу:

— Не гнали князя! Сам отъехал!

Народ требовал:

— Побожись!

Посадник медленно, с чувством перекрестился:

— Вот вам крест! Клянусь, не сам отъехал!

Это на минуту остудило собравшихся, но тут же снова начали кричать, что довели бояре князя, что бросил он Новгород! Теперь вперед вышел уже снова Онаний:

— Тихо! Да тихо же, говорю! Слышали клятву посадника? Верно клянется, не гнали князя, только не позволили самому без веча суд судить да землями новгородскими распоряжаться! Господин Великий Новгород, — боярин обратился к собравшимся точно к вечу, — вольно ли тебе вече отменить?

Толпа взвыла:

— Нет!

— И мы князю так же сказали, чтоб не судил и не рядил сам без вас!

Новгородцы еще долго гудели, плохо верилось, что такой разумный и заботливый к людям князь, каким увидели за время похода Александра Ярославича, мог не согласиться с боярами и пойти против веча. Многие качали головами:

— Все так, да не так... Крутят что-то бояре...

Но шум улегся, удалось почти успокоить город. Помогло еще то, что в Новгороде так и не хватало хлеба и многого другого.

Боярский совет не рискнул собирать вече для приглашения нового князя, могло плохо кончиться, ведь за Невского горой стоял простой люд города. Решили пока повременить, пусть страсти улягутся.

А князь Александр Невский уезжал из негостеприимного Новгорода, не раз гнавшего и возвращавшего обратно его отца, а теперь вот и его самого. Князь тряхнул светлыми волосами, нет, его не прогнали, успел сам уйти.

Пред отъездом, когда уже ушел посадник, Александр вернулся в покои и, подойдя к сидевшим рядышком матери и жене, вдруг преклонил перед ними колено, низко опустил голову:

— Простите меня.

— За что? — изумились женщины в один голос.

— Я не смог удержать Новгород, не смог прокняжить здесь долго.

Княгиня Феодосия положила руку на голову сына:

— Ты все сделал верно, князь.

Сын поднял не нее глаза:

— Ты... здесь останешься или с нами?

— Поеду к отцу, — вздохнула княгиня. — Федора не воротишь, а там Ярослав Всеволодович и сыновья. — Она вдруг улыбнулась, притягивая к себе молодую княгиню. — И вы с внуком будете.

Александр Ярославич не стал неволить дружинников, позвал с собой только тех, кто сам пожелал. Остались только трое, у них уже были семьи, остальные ушли из Новгорода с любимым князем.

Молодая княгиня невольно несколько раз оглядывалась на сверкающие на солнце купола Святой Софии, на высокие башни новгородского Детинца, на чуть видный на берегу Торговый двор и уже невидный далекий княжий терем. Там прошли такие замечательные дни, она полюбила по-настоящему, там ждала князя из похода, там зачала своего сына...

Снег укутал все вокруг, сгладил очертания оврагов и ям, потому не видно, где ровно, а где совсем уж рытвина. Сани бросает на ухабах, в таких местах возница старается не торопиться. Две княгини, старшая и младшая, едут в возке, их холопки следом на трех санях, там же вдова Ратмира Палаша, сам князь, как и дружина, на коне. Под Александром белый, вороной конь, что был на берегу Невы, идет рядом в поводу. Лошади не могут понять, почему нужно двигаться так медленно, можно же перейти если не в галоп, то хотя бы на рысь. Но князь почти трусит рядом с возком, о чем-то беседуя с женщинами.

Временами он все же не выдерживает, отдает поводья вороного коня слуге и рвется вперед, потом возвращается и снова трусит рядом. Между лошадьми началась ревность, вороной каждый раз, когда Александр уносится вперед, рвется за ним и потом долго косится на белого. Хозяин уже это понял и коней поменял. Теперь злится белый, а вороной смотрит довольно. Княгиня Александра, поняв, в чем дело, смеялась: у коней, как у людей.

К столице Владимиро-Суздальского княжества подъезжали уже к вечеру. Когда перед ними открылся вид большой крепости и за ней купола соборов Успенского, Дмитровского, Александра ахнула:

— Красота-то какая!

Князь велел проехать и даже остановиться у Дмитровского храма, который очень любил, помнил еще с детства. Постояли бы, но нужно было спешить, смеркалось.

Князь Ярослав Всеволодович встретил их радостно. Жене, расцеловав, заявил:

— Наконец-то! Думал, совсем меня забыла.

Та зарделась, как девчонка, и смущенно спряталась за рослой фигурой мужа. Князь Александр преклонил перед отцом колено. Ярослав вдруг взял его за уши, поднял лицо к себе и рассмеялся:

— Что, выгнали?!

Молодой княгине стало страшно, ну зачем он так с ее мужем? Но глаза князя Ярослава смотрели смеясь. Александр мотнул головой:

— Не выгнали! Сам уехал.

— Молодец! — объявил князь Ярослав и повернулся к снохе. — А ну дай на тебя посмотрю. Хороша, право, хороша! Еще краше, чем в девках была! Э, да ты, погляжу, на сносях уже? Когда?

— Скоро, — окончательно смутилась Александра.

Позади князя стояли и остальные его сыновья, одного из них, Андрея, Александра уже видела на свадьбе. Он радостно кивнул невестке, подошел под руку матери, за ним потянулись и братья. Феодосия со слезами на глазах целовала своих выросших мальчиков, гладила их волосы, приводя такими ласками возмужавших юношей в полное смущение.

Женщин увели в покои сразу, а мужчины отправились распоряжаться об устройстве дружинников и слуг. Княгини взяли с собой только своих служанок да велели устроить Палашу, та тоже была на сносях, вот-вот родит. Все боялись, чтоб в дороге дите не появилось, но обошлось.

Они уже поели и успели поговорить с ключницей, а мужчин все еще не было. Глядя на клюющую носом от усталости невестку, княгиня велела ей:

— Иди спать! Чего высиживаешь?

— Я мужа подожду, — возразила та, с трудом разлепляя глаза.

— Да они совсем уже поздно ночью придут!

— Почему?

— Пока всех дружинников да слуг не пристроят, не успокоятся. А потом еще и беседы вести будут, я их знаю! — объявила княгиня и тоже отправилась в свои покои.

Княгиня Феодосия была права, отец и сын почти до утра сидели за беседой.

Князь Ярослав Всеволодович усадил Александра напротив себя и потребовал:

— Рассказывай!

— Что сказывать? — пожал плечами сын. — Содержание урезали, на ловы не пускали, сидишь, точно в клетке какой. Вот-вот путь укажут. Ждать не стал, сам уехал.

Отец рассмеялся:

— Да я не про то! Как Новгород путь кажет, я и сам знаю. Ты мне про Биргера расскажи, слышал я, много уже слышал, как ты с зятем короля расправился.

— А ты-то откуда? — изумился Александр.

Князь Ярослав горделиво приосанился:

— И у меня своих людей по свету немало. — С удовольствием рассмеялся. — Как приятно от чужих услышать, что твоему сыну за ратные дела прозвище Невский дали! Когда-нибудь и твои сыновья тебе такую славу принесут, вот тогда ты меня поймешь. А теперь подробно расскажи, как понял, что шведов у Невы бить надо? Как битву устроил. Все рассказывай. Или ты устал? Так можем завтра.

Конечно, князь Александр очень устал, но глаза отца слишком горели желанием немедленно услышать о подвиге сына, потому он не смог отказать. Стал толково объяснять, как пришла мысль не ждать шведов в Ладоге и тем более в Новгороде, а выйти навстречу. И сделать так, чтобы не заподозрили о его подходе.

— А я слышал, что тебе Биргер даже вызов на бой прислал, мол, не сдашься, рабом будешь!

Молодой князь чуть сморщился:

— Да не было никакого вызова. Откуда такая молва пошла, и сам понять не могу. Нас о появлении шведов ижорцы предупредили, что морскую стражу несли. Они и наблюдали все время, без Пельгусия с его людьми нам бы не справиться. А знаешь, как мои новгородцы бились! И ладожане тоже! И сами ижорцы!

Глаза Александра горели, когда он рассказывал о Гавриле Олексиче, о Якове Полочанине, о Мише, о Савве, подрубившем шатер, о гибели Ратмира, о Елифане, стрелявшем с помощью ног, о Канюше, заслонившем его собой... Ярослав смотрел на сына и радовался. Не бросился князь рассказывать о том, как сам бился с Биргером и попал тому в узкую прорезь шлема, а говорил о людях, что были рядом с ним. Настоящий воин вырос, настоящий князь! Не зря ему новгородцы имя дали Невский! Сердце отца переполняла гордость. Настолько, что на его глазах даже выступили слезы. Александр испугался:

— Что, отче?

Князь Ярослав смахнул скупую слезинку загорелой рукой и вздохнул:

— Я радуюсь, Саша, что хорошего сына вырастил, хорошего князя и хорошего воина.

Александр снова опустился перед отцом на колено, а тот прижал светлую голову к своей груди и прошептал:

— Спасибо тебе, сынок..

Когда молодой князь наконец добрался до своей постели, Александра, конечно, давно спала. Почувствовав, что муж ложится рядом, она доверчиво прижалась к нему, бормоча:

— Ну где же ты так долго?..

Тот погладил ее по голове:

— Спи, спи, ясынька моя...

А сам, несмотря на усталость, заснуть еще долго не мог, одолевали думы. Но думал почему-то не о том, что теперь будет с ним самим, а о своевольном Новгороде. Псковские земли осаждают ливонцы. Это не шнеки из Швеции, где было всех намешано, ливонцы пойдут до конца, и много найдется предателей, что, как новгородские бояре, станут с ними дружбу крепить. Летом ему удалось увести дружину и ополчение подальше от города и дать бой там, иначе бояре уболтали бы даже вече и пустили шведов к Новгороду. Неужели не понятно, что если кто приходит на твою землю с мечом, то не дружить идет, а завоевывать? На что надеются? Князь почти до света размышлял о судьбе великого вольного города, о судьбах русских городов, которые терзают новые завоеватели с юга. И что за напасть такая на Русь?

Наконец сон сморил и князя Александра.

В своей ложнице еще долго вели беседу и его родители, князь Ярослав Всеволодович и княгиня Феодосия. Мать с гордостью рассказывала, как встречали новгородцы их сына, как кричали в один голос: «Невский!» Потом с горечью вздохнула:

— А после выгнали...

— А то ты Новгород не знаешь? Ничего, позовут обратно.

— А что он делать пока станет? Ведь Саше дело нужно, он от безделья замается.

Князь Ярослав притянул жену ближе к себе:

— Мыслю, поедет пока в Переяславль-Залесский.

Отдохнет там, пока новгородцы очухаются. Ладно, завтра договорим, скажи, ты хоть обо мне вспоминала?

Почувствовав жаркое дыхание мужа, княгиня смутилась:

— Вспоминала...

— Чего ж не ехала? А если б я себе девку завел?

— Завел? — насторожилась Феодосия.

— Не завел, но станешь меня одного оставлять, заведу непременно! — объявил князь, деловито стаскивая с жены рубаху.

Утром поздно встали все, кроме князя Александра, сработала привычка, приобретенная еще в детстве, когда их будил боярин Федор Данилович.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика