Александр Невский
 

«Бысть вечье»

Александр, признанный и Русью и Ордой великим князем, лучше других видел, как сильно изменилось само понятие его власти и какого огромного труда стоило ему поддерживать относительное политическое единство страны. Оно было насущно необходимо для обороны и для возрождения Руси. Если последствия нашествия, пусть медленно, преодолевались, то где напастись серебра, мехов, коней и прочего, что настойчиво требовал Каракорум, а сверх того тянул и свою долю Сарай. И без того уже сколько лет «всласть хлеба своего изъести не можем». Из житниц, клетей и амбаров уходит он купцам, а вырученное золото и серебро — в Орду.

Правда, Золотая Орда начинала как будто незаметно выходить из-под власти каракорумских императоров, «царей», среди которых не стихали распри из-за того, кто займет трон мастера Косьмы. Очередной золотоордынский хан Берке уже ввязывался в войны с другими ханами. К добру ли это для Руси или к худу?

Орда ловко размывала основы суздальского единодержавия, присвоив себе право назначать великого князя. Вместе с ханским ярлыком Александр великий князь мог теперь распоряжаться полками других князей, а также Владимиром, Костромой, Переяславлем, Нижним Новгородом и Городцом. Обрел он и право на новгородский и псковский столы. Но что это за власть, когда на шее сидит татарский баскак?

Киев стал отрезанным ломтем после похода Бурундая; Смоленск тоже обособился и был в «воле татарской» еще когда наступал Куремса; за Полоцк и Витебск приходилось вести трудную военно-дипломатическую борьбу с Миндовгом.

О более отдаленных землях и говорить нечего. Потеряно Причерноморье, Поволжье, оборваны пути на Кавказ, в Среднюю Азию, в Переднюю Азию, разрушен Константинополь. Отдалилась Галицко-Волынская Русь. В Прибалтике — немцы и датчане, в Финляндии — шведы, но все же суздальско-новгородские полки, хоть с трудом, удерживают Карелию, Неву, Нарову, Псков. Путь в море не закрыт.

И, однако, из его рук, год от года все заметнее, ускользало руководство внешними отношениями, сношениями с Ордой и обороной границ. Всплыли старые распри с местными боярскими гнездами. Сперва издавна крамольные рязанские князья и бояре, а потом и ростовские и другие потянулись в Сарай и Каракорум. Особенно угодничал ростовский Глеб Васильевич — «Сей от юности своей, от нахожденья поганых татар и по пленении от них Русской земли, начал служити им». Подкупом и низкопоклонством, женясь и братаясь, обретали такие князья самостоятельное право «знать Орду».

Среди князей — современников Калки и Сити — царил разброд: распространилось «недоумение в людях»: одни, готовые было на отчаянный риск, теперь смирились, другие и вовсе не хотели рисковать — жили сегодняшним днем, грабили ближних, пировали, топя горе в чаре. Все — и князья, и бояре, и люди духовные — вдруг стали ссылаться на давно известное на Руси в переводах «Откровение», приписываемое епископу из Ликии Мефодию Патарскому (умер в 311 году), который-де предвидел «конец света», пророча гибель Византии под острием меча народа «семени Измайлова», некогда загнанного библейским Гедеоном в пустыню Ефривскую. Византия пала от меча других — латинских рыцарей, а вот Руси так было уготовано пасть под саблей татар — новых измаильтян.

Мрачной рисовал Мефодий судьбу поверженных. «Й не потому отдаст бог всю землю измаильтянам, что любит их, но за беззаконие христиан. И никогда не было и не будет такой скорби, как во время их господства. И вознесется сердце губителем; будут под ярмом их люди, и скот, и птицы; спросят они дани себе и у мертвых, как у живых; не помилуют они нищего и убогого, обесчестят всякого старика и оскорбят, посмеются они сияющим в премудрости».

Все до странности похоже... «И будет путь их от моря до моря, от востока до запада и от севера до пустыни Ефривской; и пойдут по тому пути в оковах старцы и старицы, богатые и убогие, алча и жаждая, мертвых называя счастливыми. Запустеют тогда города, истребится красота гор, земля наполнится кровью и удержит свой плод».

Неужели нет надежды на конечную победу над Ордой? Ведь не могли христиане не одолеть варваров. Но как? На кого надеяться?

На князей? Число княжений все растет, после нашествия оно удвоилось — тверское, стародубское, суздальское, костромское, городецкое, галичское, ярославское, белозерское, московское. Уже восемнадцать. Сколько их будет еще? Какой оставит Александр Русь? Кто ее защитит?

Князья все перессорятся на другой день после его смерти. Отец упорно, словно ничего не изменилось, оставался в опустошенном Владимире. Он, его сын и преемник, делал то же, хотя уже нет ни сил, ни средств восстановить былой блеск столицы. Годы власти не принесли богатства. Жизнь у всех трудная — милостыни и на Руси и на выкуп из татарской неволи роздано немало. Чтобы утолить корысть ханского двора, всего золота мира не хватит... И где взять денег? Издавна считается: «Мужи злато добудут, а златом мужей не добыта». А чем? Им землю подавай, а земля у бояр.

А что будет с семьей? Сейчас в доме покой, он всегда гостеприимно открыт и для своих и иностранцев, одолевающих дальние пути, чтобы решить с ним дела политики и торговли. Семья — это прежде всего сыновья, они растут достойными людьми и уже получили уделы: новгородский наместник Дмитрий — Переяславль, Андрей — Городец. Последнему, годовалому Даниилу, скоро постриги, и перейдет Москва. Василий? Горько думать о старшем. Но ведь в большой семье не без урода. Жена дала ему покой и счастье в семье. Родила пятерых детей... Пока жив, она в почете — княгиня, а умрет муж — место ей готово — Княгинин монастырь. Тут все просто: «Женам глава — мужи, а мужем князь, а князем — бог». Там и похоронят рядом с дочерью Евдокией.

Примерно так мог рассуждать Александр. Потому и в его «Житии» читаем отнюдь не обычные слова о том, что жил он, «не внимая богатьства и не презря кров праведничю», был «милостилюбець, а не златолюбець, благ домочадцемь своим и внешниим от стран приходящим кормитель».

Есть еще церковь, митрополия. Но «главный поп», как называют митрополита в Орде, получил свой ярлык. Проповедники красноречиво повествуют о бедствиях страны от «батога божьего» — Орды и зовут к покаянию.

Странное дело — татарское разорение и иго не умерили, а, напротив, усилили «несытость имения» — жажду стяжания, и вскоре сама церковь устами епископа Серапиона признает: «Акы зверье жадают погубити плоти, тако и мы жадаем и не перестанем, абы всех погубити, а горькое то именье и кровавое к собе пограбити. Зверье, едше насыщаються, мы же пасытися не можем, — того добывше, другого желаем».

И уже среди церковников объявились рьяные ханские богомольцы. А ростовский епископ Кирилл II, когда вылечил в Орде сына хана Берке, так получил от него в дар годовые оброки, которые были взысканы... с ярославских князей. Конечно, Кирилл был (он умер в 1261 году) ловкий политик. Он сумел даже обратить в православие племянника хана Берке. И теперь этот царевич Петр обретается на Руси. Надо иметь своих людей в Орде. Он, Александр, это понимал и потому с Ростовом в дружбе, и с Суздалем. На его средства достроили в Суздале женский монастырь, в котором погребли ростовскую княгиню Марию.

Сами церковники захватывают друг у друга земли, торгуют должностями; они «насилие деют» над церковными, нищими людьми, особенно «когда жатва или сеносеча (сенокос)»; они же за мзду назначают наместников и сборщиков десятины; наконец, «скаредного деля прибытка» отлучают людей от церкви, вымогая деньги за возвращение в ее лоно. Усиленно «хитая (хватая) от чужих домов богатства», церковная знать становилась опасной и князю.

Конечно, все мы нагими предстанем на страшном суде, но пока... Грешные иереи отпускают наши грехи. С кого спросится?

...Ответ на эти роковые вопросы, мучившие Александра, дала жизнь. Ни разорение, ни иго, ни новые вторжения не смогли остановить развитие Руси. Крестьяне и ремесленники подняли из руин, укрепили Владимир, Москву, Тверь и десятки других городов; отстроены тысячи сел и слобод; расчищены и засеяны поля и выковано оружие для русских полков, отражающих натиск врагов на севере и западе. Исконные связи с Новгородско-Псковской и Полоцко-Минской землями, как они ни затруднены, помогают выносить тяготы ига, содействуют оживлению.

Трудовой люд на себе несет всю тяжесть ордынского ига, и господской кабалы, и княжеских усобиц, и нашествий врагов.

Барщина повсеместна и крайне тяжела. Ростовская крестьянка, проработав вместе с дочерью в поле все лето, получала за страду одну гривну. Гривну, Александр хорошо это помнил, в голодные годы стоила в Новгороде буханка хлеба. Барщина изнурительна, и работали на ней женщины даже беременные, на сносях и нередко преждевременно рожали прямо на полосе.

Конечно, много зла от слуг. Прислужники — тиуны, мечники, вирники — все жили одним: взыскивали с крестьян и «черных» людей дани, налоги, штрафы. Руководствовались они «Русской Правдой». Это суровый закон, идущий от прадедов — от Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха, и не ему, Александру, его отменять. «Правда» строжайше охраняла имущество господ — земли, скот, ульи, ладьи, сети для ловли птиц. Чтобы посягнуть на жизнь этой касты, крестьяне должны были дойти поистине до горькой нужды. Конечно, крестьянин мог и жаловаться и жаловался ему, когда князь во время ежегодных объездов земли — «полюдья» чинил свой суд и проверял службу своих доверенных, но права мужика ничтожны.

Еще хуже холопам. Холопа не считали за человека, это говорящий скот, не более. И церковь в своем «Правосудии митрополичьем» одобряла этот порядок: «Аще ли убиет осподарь челядина полного, несть ему душегубства, но вина есть ему от бога».

Александр, как и другие князья, отлично знал, что творили его ставленники — тиуны, посадники, воеводы. Полоцкий князь, желая укорить своего тиуна, как-то спросил епископа: «Где быти тиуном нашим на оном свете?» Епископ хладнокровно ответил: «Там же, где и князь». Князь «не полюби» ответ епископа и сказал: «Тиун неправо судит, мьзду емлст, зло деет а яз что дею?» Но епископ стоял на своем. Кто дает, власть тиуну над людьми? Князь. Значит, князь, в ад, и тиун с ним.

Надо ли удивляться, что народ ненавидит своих господ и в моменты смуты поднимается с оружием, чтобы уничтожить их. Но порядок мира сего освящен стариной и святой церковью, и он, Александр, на то и князь, чтобы охранять его.

Иное дело татарская власть. Она не от бога. Александр понимал, что лишь под угрозой силы подчинились люди «числу» и жили «в работе суще и в озлоблении зле», которое могло прорваться наружу в любой момент.

Особенно теперь, когда внук Чингисхана, великий хан Хубилай, передал сбор русской дани на откуп «бесерменам» — мусульманским ростовщикам. Они вносили хану деньги вперед, а потом собирали дань сторицей. Недавно, говорят, прибыл в Ярославль «зол» откупщик Титяк. Он руководит другими, которые «велику пагубу людям творили»; они же действуют и как ростовщики: дают деньги, может быть, тем, кому было нечем уплатить дань, а когда должники не погашают рост — проценты в срок, они «многи души крестьянскыя» уводят в рабство, в разные страны.

И народное озлобление действительно прорвалось.

...В тот памятный день, когда Александр услышал вечевой набат и увидел, как в его родном Переяславле восставшие горожане хватают и на месте убивают татарских сборщиков даней, воинов, купцов, он еще не знал, что, не выдержав чинимых насилий против откупщиков, поднялась городская беднота и других крупнейших городов — Ростова, Суздаля, Владимира, Ярославля: «Бысть вечье на бесермены по всем градом руским, и побиша татар везде, не терпяще насилия от них». Во всех городах восставшие собирали вече. Доведенные до «ярости», они с остервенением изгоняли или убивали татарских ставленников.

В Ярославле один монах, Изосима, оказывается, перешел в мусульманство и, действуя от имени ханского чиновника Титяка, творил «великую досаду» населению и надругался над русской верой. Когда же вспыхнуло восстание и народ прямо с веча «на врагы своя двигшася», когда одних «изгнаша, иных избиша, тогда и сего беззаконного Зосиму убиша». А в Устюге, говорят, произошло обратное: местный баскак в страхе перед расправой принял православие и таким путем сохранил жизнь.

Когда Александр узнал, что вечевой набат прогудел по всем городам обширной земли, то понял, что это не случайная вспышка, что выступление готовилось тщательно и тайно и советы городов были связаны друг с другом. Смесь радости и глубокой тревоги вызывал в душе этот народный порыв.

Радость рождала ответ на пугавший вопрос: где сила, способная спасти Русь? Есть сила, не убита она, живет.

Ужас охватывал при мысли о карах Орды. Как обойти Орду? Восставших тысячи. Их не прогонишь, как прогнал когда-то родных братьев и сына. Не идти же с дружиной на свои города? Горожане — это будущее, это сила, это, наконец, и есть войско. Но восстание вспыхнуло, ордынцев перебили, и оно столь же внезапно угасло.

Что же дальше? Мысль напряженно работала, и, казалось, была надежда. Ведь лишь недавно золотоордынский хан Берке отделил Золотую Орду от империи. Ее столица переместилась из Каракорума в Пекин (Хан-балык), и Берке вовсе не желал отдавать лучшие куски русского пирога великому хану Хубилаю. Кто знает, может, выступление русских против великоханских откупщиков и не будет им строго наказано? Но и хорошего ждать не приходится. Восстание избавило от «лютого томленья бесурменьского» русских людей. Первая волна восстаний смела ненавистную систему откупов. Но надолго ли? Александру надо было немедля ехать в Сарай. Ханов надо убедить передать сбор татарской дани — «выхода» в руки самих русских князей.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика