Александр Невский
 

В «глухом царстве»

Случилось так, что именно в это время в Новгороде на подворье оказались папские легаты — два хитрейших, сведущих епископа с грамотой от папы Иннокентия IV. Послы пришли из Лиона через Прагу и Краков. Их путь занял свыше трех месяцев, и письмо, датированное 22 января 1248 года (или по римскому календарю «десятого дня февральских Календ пятого года»), попало из Лиона в Новгород лишь летом.

Что же писал «благородному мужу Александру, герцогу Суздальскому» «раб рабов божьих» Иннокентий IV? Папская булла основана на сведениях, которые привез Карпини о предварительном согласии Ярослава Всеволодовича вступить с курией в переговоры об антитатарском союзе, папа истолковал это как признание своей власти.

«Отец грядущего века, князь мира, сеятель благочестивых помыслов, искупитель наш господь Иисус Христос окропил росою своего благословения дух родителя твоего, светлой памяти Ярослава, и, с дивной щедростью явив ему милость познать господа, уготовил ему дорогу в пустыне, которая привела его к яслям господним, подобно овце, долго блуждавшей в пустыне, ибо, как стало нам известно из сообщения возлюбленного сына, брата Иоанна де Плано Карпини из Ордена миноритов, протонотария нашего, отправленного к народу татарскому, отец твой, страстно вожделев обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво отдал себя послушанию римской церкви, матери своей, через этого брата, с ведома одного военного советника, и вскоре бы о том проведали все люди, если бы смерть столь неожиданно и злосчастно не вырвала его из жизни».

Порассуждав о том, что отравленный ханшей Ярослав причислен к «сонму праведников» и «покоится в вечном блаженстве там, где сияет немеркнущий свет, разливается благоухание», и где он «постоянно пребывает в объятиях любви, в которых несть пресыщения», папа переходит к своему деловому предложению: «Итак, желая, чтобы ты, будучи законным наследником отца своего, обрел блаженство, как и он, мы наподобие той женщины из Евангелия, которая зажгла светильник, дабы разыскать утерянную драхму, разведываем путь, прилагая усердие и тщание, чтобы мудро привести тебя к тому же, чтобы ты смог последовать спасительной стезей, по стопам своего отца», и, «оставив бездорожье, обрекающее на вечную смерть, смиренно возъединился с тою церковью, которая тех, кто ее чтит, бессомненно, ведет к спасению прямой стезей своих наставлений».

Папа строил свой дипломатический расчет, зная о враждебности Александра к великоханскому двору: «За то же, что не пожелал ты подставить выю твою под ярмо татарских дикарей, мы будем воздавать хвалу мудрости твоей к вящей славе господней». Он прельщал князя выгодами союза с римской церковью: «Да не будет тобою разом отвергнута просьба наша», которая «служит твоей же пользе, но, конечно, не останется сокрытым, что ты смысла здравого лишен, коль скоро откажешь в своем повиновении нам, мало того — богу, чье место мы, недостойные, занимаем на земле. При повиновении же этом никто, каким бы могущественным он ни был, не поступится своею честью, напротив, всяческая мощь и независимость со временем умножатся, ибо во главе государств стоят те достойные, кто не только других превосходить может, но и величию божью служить стремится».

Этот туманный намек на «умножение мощи» с принятием католичества, возможно, и имел бы цену в глазах Александра, не знай он кровавых дел тевтонов. Все это были словесные сети для отчаявшихся, как его отец, который, терпя унижения в далеком и ненавистном Каракоруме, жизнью заплатил за минутную слабость духа.

...А грамота продолжала свои посулы: «Вот о чем светлость твою просим, напоминаем и в чем ревностно увещеваем, дабы ты матерь римскую церковь признал и папе повиновался, а также со рвением поощрял своих подданных к повиновению апостольскому престолу, чтобы вкусить тебе от неувядаемых плодов вечного блаженства».

Кто-кто, а Александр знал, что сближение с апостольским престолом приведет его к утрате княжеского стола, ибо в глазах его подданных папа — покровитель врагов Руси. А что до «вкушения вечного блаженства», то еще неизвестно, чей, православный или католический, рай праведнее, но что Батый его туда отправит, едва узнает о согласии с курией, это ясно.

«Да будет тебе ведомо, что коль скоро пристанешь ты к людям, угодным нам, более того — богу, тебя среди других католиков первым почитать, а о возвеличении славы твоей неусыпно радеть будем».

Что может значить слава, если погибла семья и гибнет Русь? Где искать эту славу — в Риге, в Вендене, может быть, в Лионе, мыкаясь при дворах чужих королей? Уж лучше принять унижение в войлочной юрте, перед властителем в засаленном халате, но зато Русь уберечь. Будет Русь — будет и слава. Другого выбора нет.

А папа в проповеди своей не забыл и о земном: «Ведомо, что опасностей легче бежать, прикрывшись щитом мудрости, и мы просим тебя об особой услуге: как только проведаешь, что татарское войско на христиан поднялось, чтобы ты не преминул немедля известить об этом братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих, дабы как только это известие через братьев оных дойдет до нашего сведения, мы смогли безотлагательно поразмыслить, каким образом с помощью божьей, сим татарам мужественно сопротивление оказать».

На миг представив себе Русь под опекой святого престола, было нетрудно предвидеть ее судьбу. Пока будут извещены рыцари, да пока папа поразмыслит... от Новгорода, Смоленска и Полоцка останутся одни тлеющие головни. А потом придут и рыцари, но не помогать Руси, а довоевывать ее.

Решение было принято тут же, на месте, где читалась грамота Иннокентия IV и где развивали и разрисовывали ее словесными узорами дошлые папские легаты. Они передали князю слова папы: «Наслышаны мы о тебе как князе честном и славном и земля твоя велика» — и его предложение — принять католическую веру.

Александр, терпеливо выслушав послов, посовещался с приближенными боярами-советниками («с хитрецами своими») и составил папе письменный ответ, а на словах, напомнив кратко православное толкование ветхозаветной и новозаветной истории, решительно отклонил папские домогательства, закончив словами: «Сии вся добре съведаем, а от вас учения не приемлем». Легатов отпустили, по русскому обычаю одарив и снабдив всем нужным в дорогу.

Александр отверг союз с папством. Это было дальновидное, смелое решение.

Вскоре умер Гуюк, а новая великая ханша Огул-Гамиш тоже была недружественна Батыю. Не признав поставленного им в великие князья Святослава Всеволодовича, она потребовала у Батыя приезда в ее ставку братьев Александра и Андрея Ярославичей.

Вот уже и суздальские послы привезли Александру от Батыя охранную грамоту для проезда в Сарай. Далее пренебрегать вызовами было нельзя, и Александр вместе с братом Андреем решил ехать в Каракорум.

Расстояние от Владимира до Сарая равнялось 1250 километров, от Сарая до Каракорума — 4500 километров, а всего — 5750! Это по прямой, а по дорогам тех времен много больше. Неудивительно, что уезжавших в Каракорум друзья провожали как на тот свет. Когда Плано Карпини и его спутники после пятнадцатимесячного отсутствия воротились в Киев из ставки Гуюка, их встречали так: «...узнав о нашем прибытии, все радостно вышли нам навстречу, именно они поздравляли нас, как будто мы восстали из мертвых; так принимали нас по всей Руссии, Польше и Богемии». А ведь, в сущности, монахам ничего не угрожало — веротерпимость татар была общеизвестна. Другое дело — князь Александр.

Путь князей из Владимира в Сарай лежал вдоль Волги. С собой надлежало взять, помимо зимней и летней одежды, мыла, флаконов с благовониями, посуды, запасы продовольствия, корчаги с медом и вином, соленья, варенья, окорока, ветчину, масло, мороженую рыбу, хлебы, ковриги, пряники, от цынги — лук, чеснок, укроп. А главное — достаточно денег, драгоценностей, мехов на раздачу ханам, их женам и ханским приспешникам и в ставках, и в пути. «Следует иметь великие дары для раздачи им, так как они требовали их с большой надоедливостью, и если их не давали», то «посол не мог соответственно исполнить своих дел; мало того, он, так сказать, не ценился ни во что», — предупреждал Плано Карпини.

То посол, а тут ехал князь, рассчитывая на вассальный стол, притом не совсем обычный. Ведь новгородский престол Александр занимал не по воле хана — Новгород Орду не признавал. В сани были впряжены не русские кони, а купленные у татар лошади, которые «умеют добывать копытами траву под снегом», когда в пути найти им «для еды что-нибудь другое нельзя, потому что у татар нет ни соломы, ни сена, ни корму».

С князьями, как полагалось, ехали воеводы, бояре-советники, тиуны-управляющие и толмачи-переводчики с татарского, арабского, латинского, греческого.

Ехали и духовники — отмечать в пути, если доведется, пасху, рождество и другие праздники; хлебом с солью и хлебом в святой воде, как положено, заменяя при этом пост чтением псалтыри. Будет с кем побеседовать о спасении души, будет кому и грехи отпустить. Известно, «идеже власть — там и греха много». А здесь, кроме того, еще и чужая власть — и идолам кланяться, и меж огней проходить придется. Впрочем, с грехами несложно: духовник выслушает твое покаяние, прочитает молитвы, поднимет с колен, положит твою правую руку на свою шею и скажет привычно: «На моей выи согрешения твоя, чадо, и да не истяжет тебе о сих Христос бог, егда приидет во славе своей на суд страшный». И греха как не было. Предстателем перед богом может быть духовник, а могут помочь и родня и бояре. Наложит духовник тяжкую, долгую епитимью — станет она короче и легче, если поделить с ними. Будут они поститься и бить поклоны... И все это будто бы без греха...

Да что значат грехи и огни черного адского пламени волхвов! Можно ведь научиться, как говорят закоренелые в язычестве литовцы, и богу молиться, и черта за хвост держать. И без того весь путь по Волге лежал между двух огней: слева сильная Орда хана Мауцы; справа шестидесятитысячная Орда хана Куремсы. Он, Куремса, как писал Плано Карпини, «господин всех, которые поставлены на заставе против народов Запада, чтобы те случайно не ринулись на татар неожиданно и врасплох».

...Поговаривали, что с Куремсой не очень-то ладит галицко-волынский князь Даниил Романович... Легаты в беседах с Александром не распространялись о своей встрече с галицким князем, но и без того становилось очевидно, что Даниил нащупывает какой-то другой путь. Он под боком у Куремсы возродил союз с Венгрией, женив сына Льва на дочери короля Белы IV. Король писал папе, что пошел на это, опасаясь сближения Даниила с Ордой. Больше того, неожиданно Даниил произвел своего печатника Кирилла в русские митрополиты и, минуя Киев, отправил его в Никею на утверждение к патриарху. Получалось, что галицкий князь и церковь поднимал на Орду. Не признавал он и утвержденных Батыем общерусских прав суздальского князя на Киев.

Даниил опытнее и старше Александра. Александру едва были постриги, когда тот восемнадцатилетним уже доблестно дрался на Калке. Как относился Даниил к политике папства, Александр не знал. А между тем после встречи с Плано Карпини между Днепром и Доном князь Даниил завязал переговоры с папой. Быть может, речь шла о языческой Литве. К войне с литовским великим князем Миндовгом Даниил собирался привлечь и Польшу и Орден. Опытный и сдержанный, он остерегался допустить просчет, который бы сделал его орудием папской политики. Вот почему, когда папа предложил галицко-волынскому князю королевскую корону («венец королевства», сказано в летописи), он отказался, заявив: «Рать татарская не престаеть зле живущи с нами, то како могут прияти венчать без помощи твоей».

...До первой татарской заставы приволжская равнина была пуста и безжизненна. Уже к югу от Рязани открывалась горестная картина, и таковой ей суждено оставаться еще многие десятилетия: кругом «печално и унынливо», и не видно «тамо ничтоже: ни града, ни села, точно пустыни велиа, и зверей множество...». В бывших половецких станах белели едва заметенные снегом черепа и кости погибших, да время от времени попадались печальные памятники половецким прародичам — каменные истуканы не то в шляпах, не то в шлемах, сидящие и стоящие, сутулые, с отвисшими грудями, с руками, соединенными под толстым животом.

Русские посольства неожиданно сталкивались с вооруженными татарскими разъездами, которые доставляли их к старейшинам застав. На Волге были устроены такие смешанные из русских и булгар поселки. Здесь, узнав, кто, куда и зачем едет, старейшины отправляли гонца к Батыю, а посольству выделяли десятников-провожатых и своих коней. Не ожидая принуждения, послы добровольно давали дары этим старейшинам. Отныне русский караван переходил на попечение ямской службы — дорожной связи, которая тонкими нитями прошивала рыхлую монгольскую империю. Ямы — постоялые дворы со сменными лошадьми — позволяли ехать с утра до ночи, три-четыре раза в день получая лошадей, и делать в среднем до 80 километров. Позднее возницы получили па Руси название ямщиков.

Батый со своей ставкой утвердился в центре бывшей Половецкой степи. Он не сидел на одном месте, а перемещался по Заволжью в зависимости от времени года и состояния кормов — с января по август поднимаясь к северу, а потом откочевывая обратно.

Ставка Батыя оказалась вытянутым в длину городом, но не обычным, а из жилищ, поставленных на колеса. Это были круглые кибитки из прутьев и тонких палок, с дырой в середине для дыма. Размер кибитки зависел от достатка. Стены и двери из войлока, колеса из плетеных прутьев. Верх дома тоже покрыт белым войлоком, или пропитан известкой, или порошком из костей. Неподалеку большие дома — повозки 26 жен Батыя, окруженные маленькими домиками служанок и десятками грузовых плетеных коробов на колесах.

Странными казались обитатели этого кибиточного города. Особенно причудливо выглядели женщины. На голове они носили нечто круглое, сделанное из прутьев или из коры, высотою в один локоть и вверху четырехугольное, украшенное длинным прутиком из золота, серебра или дерева, либо пером. Все это нашивалось на шапочку, спускавшуюся до плеч. На шапочке и уборе — белое покрывало. «Без этого убора они никогда не появлялись на глаза людям», и по нему узнавали замужних женщин. Девушек же и незамужних лишь с трудом удавалось отличить от мужчин, так как «одеяние как у мужчин, так и у женщин было сшито одинаковым образом» — кафтаны, спереди разрезанные сверху донизу и запахнутые на груди. А на Руси ведь учили: «Мужем не достоить в женских портех ходити, ни женам в мужних».

Этот странный город был окружен удаленными от него на 3—4 километра стоянками-поселениями половцев, булгар, русских и других подвластных Батыю народов, а также иноземцев. Купцы, ремесленники, рабы, духовенство — все смешивалось тут в одну общую пеструю толпу, которая заполняла огромный базар, сопровождавший орду Батыя.

Орда — это, в сущности, центр поселения, Батыев двор. Все иноземцы точно знали, в какой стороне от ханского двора должны они снимать с повозок свои шатры. Самое видное место в этом поселении занимали русские, среди которых расположилось и прибывшее из Руси посольство. С этого момента ему полагалось от двора довольствие кочевника — кумыс, вино, вареное мясо без соли и просо. Хочешь — ешь, не хочешь — голодай.

Второй человек империи старался окружить себя подобающим великолепием. Привратники охраняли двор, в котором стояли большие, красивые шатры из льняной ткани. Перед сидевшим на возвышенном, подобно трону, месте скуластым, хитрым человеком и должны были преклонять колена русские послы. Вместе с Батыем находилась одна из жен; братья, сыновья и прочая родня сидели на скамьях. Кроме членов семьи, никто без его вызова не смел приближаться к палатке хана.

На середине поляны, перед входом в ставку, стоял стол, а на нем в золотых и серебряных чашах, украшенных драгоценными камнями (каждому ясно — все награбленное), напитки: кумысы, меды, вина. Когда хан брал чашу — певцы, стоявшие неподалеку, пели под гитару.

Управляющий двора допускал к хану не ранее чем осведомившись о цели прибытия и тех дарах, которыми послы хотят почтить Батыя. И сами князья и их дары должны были миновать разложенные огни, куда татарские волхвы бросали часть привезенных сокровищ. Упаси боже было прикоснуться к веревочному пологу шатра. Лишь к коленопреклоненным послам обращался хан, повелевая встать; в зависимости от их ранга и значения удостаивал он их вниманием, беседой и угощением.

Роскошь двора только подчеркивала царящую грязь. Русским это не внове — насмотрелись на половцев, которые тоже были горазды и «кровь проливати», и «ядуще мартвечину и всю нечистоту, хомека и сусолы (сусликов)». Русские не были особенно брезгливы, веря в очищающую силу креста: если пес «налокочет» (полакает) пищу, или сверчок в нее «впадет», или «стонога», или жаба, или мышь — они творили молитву, и делу конец. Но тут и молитвы, казалось, мало. От всей этой несуразицы, нелепости коробило привыкших к европейскому быту русских князей.

...Батый должным образом «почтил» Александра Ярославича и его спутников и, закончив беседу, отправил князей в Каракорум. От собственного дипломатического искусства послов зависело теперь их будущее.

Из ставки Батыя путь князя пролегал через разоренные монголами земли народов, живших севернее Каспийского и Аральского морей. Свыше недели ехали русские по земле половцев, то пять-семь раз в день получая свежих лошадей, то не меняя их по два-три дня. Для питья топили снег на кострах, пищу расходовали бережно. Вокруг расстилалась снежная пустыня — ни городов, ни селений. Одни редкие татарские ямы. Чужие земли, чужие нравы.

Месяц тянулся путь по земле кангитов (родом печенегов). Проводники говорили, что питались они скотом, жили в шатрах. Немногие уцелевшие — в рабстве у татар.

Чем дольше длился путь, тем горше представала перед Александром судьба Руси. Именно в этой пустыне умерли многие слуги и дружинники отца, ехавшие с ним в Каракорум.

Сидя на санях в теплом козьем полушубке, меховой татарской шапке — обычные дары хана послам в дорогу — Александр не раз вспоминал о горькой участи отца и о славе своего далекого прародителя Владимира Мономаха. Тот, говорят, от самой Византии получил символ величия — шапку и бармы, а ныне потомок его красуется на бескрайней дороге в шутовском колпаке.

Прошло немногим больше ста лет, а как все изменилось. Мономах «пил золотым шеломом Дон», его именем степняки «детей своих пугали в колыбели».

В расцвете величия оставил Русь сыновьям Мономах. По старинному обряду обернутое плащом тело умершего великого князя положили на сани и отвезли в киевскую Софию, чтобы после отпевания предать земле. Оружие, броню, меч, славные стяги укрепили на стенах храма.

...Духовные люди учили почаще «со испытаньем» заглядывать в свою душу, проверяя, «что лукаво в ней есть». И сам Владимир Мономах, уже «седя на санех», накануне кончины, тоже размышлял о жизни и «в печали разгнул» псалтырь, которая лишь углубила его желание разобраться в своих думах. Мономах писал в «Поучении» своим сыновьям, значит, и прадеду Александра Юрию Долгорукому: «Малое у праведника — лучше богатства многих нечестивых... я был молод и состарился, и не видел праведника оставленного и потомков его просящими хлеба... Уклоняйся от зла и делай добро и будешь жить вовек». Неужто недавнее лихолетье сгубило сплошь грешников, а в голоде изнывают их неправедные потомки?

Возвеличенные летописцами призраки прошлых веков обступали Александра, но не было среди них ни одного, кто мог дать совет — все они «ушли во славе».

Разорена София, расхищены священные реликвии, а потомок Мономаха и взаправду сидит на санях и, кажется, впрямь едет на тот свет, чтобы безвестно затеряться в разноязычной толпе послов... Что оставит он тогда сыну Василию, семье? Прогонят их новгородцы с Городища, уйдут они в Полоцк, а рядом Литва... Горькая судьба для победителя немцев, шведов, литовцев.

Дни сменялись днями, одна тяжелая дума сменяла другую, и не было видно ничего, кроме неба и земли. Это была земля огузов, живших на Сырдарье, — месяц целый чередовались опустошенные города, разрушенные крепости и селения, а ведь отсюда приходили купцы в Новгород и Владимир, а в Орнасе (Ургенче) на Амударье была даже Русская торговая улица.

...Свернули к северу, в неведомый край черных китаев — между отрогами Тянь-Шаня и озером Балхаш, которым управлял Сыбан, брат Батыев, и где татары соорудили лишь один город Омыл (Эмиль) на озере Кызыл-Баш. Здесь можно было передохнуть. Миновали небольшое море Ала-Куль; близ него, — как говорили, из ущелья выходят бури, которые валят людей с ног. Дальше, южнее озера Балхаш, лежала гористая и холодная земля найманов — язычников и кочевников, уничтоженных монголами. Тут еще и в июне выпадали глубокие снега. Много дней ехали через нее, не встречая людей.

Позади было уже три месяца пути. Наконец на яме возвестили, что началась земля монголов. Еще три недели дороги на северо-восток, и посольство оказалось при дворе Огул-Гамиш.

Каракорум... В нем два квартала — один мусульманский, где живет много купцов и находится базар; другой — китаев, там собраны ремесленники. Двенадцать языческих кумирен разных народов, две мусульманские мечети, одна католическая церковь, поодаль дворцы знати. Город не укреплен; его ров неглубок, вал невысок, а на нем плетневый палисад, обмазанный глиной — да и то сказать, кто придет сюда воевать? У восточных ворот торгуют пшеном и зерном, но зерна мало — монголы едят без хлеба, у западных — продают баранов и коз, у южных — быков и повозки. Коней можно купить у северных ворот. Внутрь города от протекающей в пяти километрах реки Орхон проложены каналы, они наполняют пруды.

Рядом с городскими стенами за кирпичной, вроде монастырской, стеной — большой двор, а внутри его — дворец.

Дворец размером невелик, его поддерживают 72 столба, напоминает церковь. Крыша покрыта красной, зеленой и синей черепицей, украшена драконами; пол вымощен крупным квадратным кирпичом. Говорят, что великий хан, посещая дворец, при перекочевках устраивает здесь трижды в году пиршества, на которые собирается вся знать. И тогда ей раздают дары, свозимые сюда с покоренных земель, — украшения, вина, меха.

Изнутри дворец покрыт золотым сукном, а на маленьком жертвеннике горит огонь из терновника, корней полыни, бычьего и конского навоза.

Двор обликом похож на Батыев, только богаче.

Неподалеку от дворца, на холме, возвышается священная черепаха, серая, гранитная, мордой на запад.

Посольству выделили шатер и довольствие, сказали, что через неделю допустят ко двору.

Великоханский шатер стоял во дворе и вмещал несколько сот людей. Он был изготовлен из дорогой белой ткани. Окружавшая его ограда была разрисована и украшена.

Ворота в ограде, предназначенные для великого хана, не охранялись, но к ним никто не смел приближаться под страхом бичевания. Другие ворота — для послов, их охраняла стража с мечами, луками, стрелами. Первый ханский секретарь записывал имена послов и потом громко возвещал о них ханше и всей ее знати. Послы слезали с коней, не доезжая до ограды на полет стрелы. Порядок приема был тот же, что и в Сарае. За оградой стояли оруженосцы. Вокруг нее, на расстоянии двух полетов стрелы, паслись кони.

Послы разных народов, приглашенные в шатер, подносили шелка, бархаты, шитые золотом шелковые пояса, меха, балдахины, что всегда носят слуги над головою ханов и знатных лиц. Вели верблюдов, коней, мулов, украшенных дорогой сбруей, а в отдалении брошенного камня теснились телеги, груженные золотом и серебром.

С восточной стороны от города тянулись искусственно орошаемые поля. А вокруг города — бесчисленные стада верблюдов, быков, овец, коз, лошадей. Рев, ржание, гомон чужих наречий.

Перед дворцом красовалось серебряное дерево, искусно изготовленное захваченным в плен парижским мастером Вильгельмом и увенчанное ангелом с трубой; древо обвили четыре свисающие змеи; у подножия, ощерившись, стояли четыре серебряных льва. От дерева к подвалам проведены трубы — по одним нагнетали воздух, по другим — напитки. Когда хану требовалось питье, то по знаку виночерпия ангел трубил, зевы львов исторгали белый кумыс, а из пасти змей лилось рисовое пиво, вино, мед в сосуды, которые виночерпий разносил присутствующим.

Вот он, предел мечтаний темного кочевника, ставшего повелителем полумира.

Между деревом и лестницами, ведущими с двух сторон к трону, было отведено место, где собирались послы перед вручением даров. На помосте высился трон, сделанный из слоновой кости русским мастером Косьмой.

Вообще своих, русских, в Каракоруме было немало, иные жили тут свыше 10 лет, говорили по-татарски, по-арабски, по-французски, и, соблюдая осторожность, от них можно было узнать много полезного о замыслах двора. После преклонения колен и вручения даров послы садились на скамью перед великой ханшей. Справа, к западу от трона, сидят мужчины, слева — женщины; в южной части, рядом с колоннами, подобие балкона, на нем родственники хана — мужчины, слева — женщины. Двор довольно хорошо устроен, и летом даже орошался каналами.

Русскому православному князю всегда было не по себе в столице идолопоклонников. Во дворе стояли войлочные болваны с выпуклыми сосками — символы плодородия скота. Тут же бродил священный козел.

Монголы поклонялись солнцу, луне, воде, земле. При ханском дворе в почете прорицатели-шаманы. Главный из них и жрец, и врач. Шаман ведал повозками с идолами, кое-что смыслил в движении светил, умел предсказывать затмение солнца и луны. Без совета прорицателей ханы не начинали войн.

Только в Орде можно было увидеть такое смешение утонченной роскоши и примитивного быта, такую напыщенную чопорность и откровенное невежество правителей, такую путаницу и упадок вер. Священнослужители разных стран света — от идолопоклонников до несториан, мусульман, католиков и православных — тоже томятся при дворе. Ханы из суеверия поручают жрецам всех вероисповеданий молиться за свою семью. И те молятся, неотступно следуя за двором.

Нередко устраиваются и словопрения между ними на потеху хану. Они пустопорожни уже потому, что толмачи через пень в колоду переводят сложные символы вер. Хан их всех считает язычниками и видит в них пальцы единой руки. Иногда он присутствует на их службах или приглашает их для службы при дворе. Сидя за пьяным пиром с бараньим мясом и жареными карпами без соли и хлеба, хан с интересом смотрит на хоругви, алтари, облачение, слушает пение. Все это развлекает его и потому щедро вознаграждается. Ни о какой чистоте веры не может быть и речи. Живший в Каракоруме русский дьячок как последний язычник предсказывал по трещинам на обожженной в костре бараньей лопатке судьбу своему собрату — несторианину. Это Вавилон.

Трудно было вести дела в такой столице, хотя русские имели и опыт и мужество. Результат переговоров оказался неожиданным и вполне отвечал характеру недоверчивой ханши: она поопасилась признать Александра правителем всей Руси, как этого желал Батый.

По ее воле власть над Киевом и всей Русью была отделена от великокняжеского титула Вдадимиро-Суздальской Руси: «И приказаша Олександрови Кыев и всю Руськую землю, а Андрей седе в Володимери на столе». Решение ханши лишало владимирского стола Святослава Всеволодовича, уже признанного Батыем. Она утвердила Александра князем всея Руси, а его младшего брата Андрея — великим князем владимиро-суздальским.

Возвращаясь домой после свыше годового отсутствия, братья, вероятно, ломали голову над этим коварным решением: в руках Александра власть над Русью — Новгородом и Киевом, не считая наследственно удержанных Переяславля и Дмитрова, и, следовательно, Андрей ему подчинен. Но Новгород фактически зависит от Владимиро-Суздальской земли, а потому и Александр — вассал Андрея. Решение ханши должно не только рассорить братьев, но и вызвать против них гнев Батыя. Завязался заколдованный узел, который предстояло разрубить, — весь вопрос чем: татарской саблей, русским мечом или, может быть, мечом святого Петра?

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика