Александр Невский
 

Житие князя Довмонта

Жил-был в земле литовской князь нальшанский Довмонт. Князь как князь, проводил время свое в пирах и охотах, водил дружину в походы, рубился в приграничных стычках с соседями, словом, вел ту жизнь, которую и положено вести литовскому князю. Был Довмонт язычником и верил в древних богов своего народа, защищая свою землю от несущих свет истинной веры братьев-рыцарей. Единственное, что выделяло Довмонта из всей княжеской братии, так это то, что он и великий литовский князь Миндовг были женаты на родных сестрах. Вот это-то родство и вышло Довмонту боком.

Когда у князя Миндовга умерла его жена Марта, то князь долго был в печали. Однако среди его приближения нашлись «добрые люди», которые напомнили, что у его жены есть родная сестра, во всем на нее похожая, правда, она уже замужем за князем нальшанским Довмонтом. Не исключено, одним из этих советчиков был князь Гердень, который тоже считался князем нальшанским и противником Довмонта. А зная характер своего соседа, привязанность Миндовга к жене, а также сходство сестер, Гердень не мог нанести лучшего удара по конкуренту. Наслушавшись дельных речей, распалившийся от страсти Миндовг послал за сестрой жены: «Это твоя сестра умерла. Приезжай оплакивать сестру свою» (Галицко-Волынская летопись). Учтем, что Миндовгу на тот момент было за шестьдесят лет. Но когда ничего не подозревающая женщина приехала к знатному родственнику, в том проснулась юношеская страсть, и он не нашел ничего умнее, как отнять ее у Довмонта и силой принудить к замужеству. Поступок довольно странный и ничем не объяснимый. Но чувствуя себя полноправным владыкой, считаться ни с кем и ни с чем Миндовг не захотел. То ли действительно думал, что нальшанская княгиня заменит ему умершую жену, то ли просто похоть обуяла старого греховодника. Гадать не будем. Как бы там ни было, а подлость по отношению к Довмонту была совершена.

Можно представить, что почувствовал князь, когда узнал о поступке Миндовга. Вероятно, первой его мыслью было поднять дружину, вскочить на коня и идти добывать крови своего оскорбителя. Но Довмонт очень быстро подавил в себе этот порыв, понимая, насколько его силы ничтожны по сравнению с силами великого князя литовского. Он сделал вид, что проглотил обиду, не поперхнувшись, а сам тем временем стал выжидать подходящего случая и искать себе сильных союзников. Вскоре такой союзник был найден в лице князя Треняты, племянника старого Миндовга. Теперь оставалось только ловить нужный момент.

В 1263 году великий литовский князь отправил свое воинство против князя Романа Брянского. Вместе с княжеским войском пошел в поход и Довмонт с дружиной, но по пути вернулся назад, сославшись на неблагоприятные предзнаменования для себя лично. И что самое главное, подобная глупая отговорка прокатила, и никто не заподозрил подвоха. Богам видней!

Проводив свое воинство в поход, Миндовг не спеша возвращался домой в сопровождении телохранителей и двух сыновей — Рукля и Репекья. Заслышав приближающийся топот копыт по дороге, литовский князь велел остановиться и послал человека узнать, что там происходит. Воин не вернулся, шум все приближался, а затем из-за поворота сверкая мечами, вылетела дружина Довмонта и, врубившись в ряды княжеской стражи, стала сечь ее без милости. Миндовг было опешил от такой неслыханной наглости, но увидев Довмонта, понял все. Нальшанский князь раскидал стоящих у него на пути телохранителей Миндовга и, пробившись к своему обидчику, могучим ударом меча располосовал старого развратника. Так закончил свой жизненный путь великий князь литовский, а вместе с ним были убиты и два его сына.

Еще один сын Миндовга — Войшелк, опасаясь за свою жизнь, бежал в Пинск, где и укрылся до лучших времен. Войшелк — личность необычайно интересная и колоритная даже для той эпохи, богатой на знаковые персоны. Он, в отличие от Миндовга, не отличался коварством, да и с отцом не больно ладил, единственное, в чем они были похожи, оба были не воинственны и не склонны к личному геройству. Бывший суровый язычник, он неожиданно проникся христианскими идеями и принял крещение по православному обряду. Галицко-Волынская летопись говорит об этом так: «Войшелк начал княжить в Новогрудке, был он язычником и начал проливать много крови. Он убивал каждый день трех-четырех человек. А если в какой-то день никого не убьет, очень печалится. Если же убьет кого — тогда веселится. Потом вошел страх Божий в его сердце, и он задумался, желая принять святое крещение. И крестился тут же в Новогрудке, и стал христианином. А затем Войшелк пошел в Галич к князю Даниилу и Васильку, желая принять монашеский постриг. Тогда же Войшелк крестил Юрия Львовича. Потом он пошел в Полонину в монастырь к Григорию, и там постригся в монахи, и был у Григория в монастыре три года, а оттуда пошел в Святую Гору, приняв благословение у Григория... Войшелк не мог дойти до Святой Горы, потому что в тех землях был мятеж великий, и он вернулся снова в Новогрудок, устроил себе монастырь на реке Неман, между Литвой и Новогрудком, и там жил».

Правда, эти страшилки нигде более документального подтверждения не имели. Возможно, их и добавили задним числом для того, чтобы подчеркнуть, как свет истинной веры может переменить к лучшему самого ярого язычника. Видя, что происходит в его княжестве, Войшелк, немного поразмыслив, решил на время оставить религию и вернуться в мир, дабы навести в нем порядок и отомстить за смерть отца.

К этому моменту правителем Литвы стал Тренята. Правда, его правление оказалось не таким уж и долгим. Дело в том, что, придя к власти, новоявленный властелин принялся активно резать своих родственников, желая править единолично. Но не получилось. Слуги Миндовга составили против него заговор, и когда тот нежился в бане, прикончили разомлевшего от власти и жара князя. В этот момент Войшелк и вышел на тропу мести. Теперь, когда главный из противников был убит, сыну Миндовга мало кого нужно было опасаться.

О том, что после смерти своего врага делал Довмонт и взял ли он обратно к себе бывшую жену, мы не знаем, поскольку в летописях и хрониках об этом ничего не говорится. На страницах русских летописей он снова появляется лишь в 1265 году, когда в Литве снова началась кровавая замятня.

Выступивший из Пинска князь Войшелк по праву наследования заявил о своих правах на княжение. «По убиени же отца своего сня с себя ризы чернеческия и на третьее лето обещася богу прияти ризу свою, а устава мнишескаво не остася. И совокупи около себе вой многи и отца своего приятели, и помолився богу, иде на поганую Литву и победи ю, и стоя на земли их все лето, и плени всю землю их» (Пискаревский летописец). Литовцы приняли его с радостью, как законного правителя и сына старого князя. Войшелк утвердился на троне в 1264 году и сразу принялся карать своих недругов: «начал избивать своих врагов, и перебил их бесчисленное множество, а другие разбежались куда глаза глядят» (Галицко-Волынская летопись).

Среди этих беглецов оказался и Довмонт.

В данный момент мы сделаем небольшое отступление. Все, о чем было рассказано выше, было основано на тех сведениях, которые сообщает Галицко-Волынская летопись. На наш взгляд, именно в ней содержится наиболее связный, логичный и подробный рассказ о тех событиях, которые привели к появлению во Пскове нальшанского князя Довмонта. Сведения же остальных источников настолько путаны и туманны, что делать на их основании какие-либо выводы невозможно.

Разберем наглядный пример.

Возьмем «Хроники Быховца» — свод литовских и белорусских летописей, найденных в имении помещика из Волковысского уезда Александра Быховца. В них тоже содержится информация по интересующему нас периоду, но подана она довольно своеобразно. Для того чтобы оценить всю прелесть момента, есть смысл процитировать довольно большой отрывок из этой хроники. Поверьте, это того стоит.

Правда, прежде чем мы это сделаем, уточним, что вместо князя Миндовга в этой летописи действует князь Наримунт.

Итак, отрывок из текста «Хроники Быховца»: «Князь же великий Наримунт взял в жены у помянутого ливонца Фледра дочь его, а брат его Довмонт взял у того же Фледра вторую дочь его. И спустя немало времени разболелась жена князя Довмонта Утянского и умерла.

И князь великий Наримунт, будучи и сам болен, услышав о смерти своей невестки, очень опечалился и послал жену свою к брату своему Довмонту, чтобы выразить свою скорбь. И когда жена Наримунта приехала в Утяны, выражая соболезнование своему деверю князю Довмонту, князь Довмонт, видя невестку свою, очень обрадовался и сказал так: «Мне нужно было искать жену, а тут мне бог дал жену», и взял ее в жены. И вследствие этого начался великий раздор и вражда между братьями, великим князем Наримунтом и князем Довмонтом. Князь великий Наримунт, рассердясь на то, что брат силой взял в жены его жену, сообщил об этом братии своей и князю Гедройцу, и князю Гольшису, и князю Тройдену, и тестю своему Фледру-ливонцу. И собравшись с братиею и со всеми своими людьми, пошел на брата своего князя Довмонта и осадил его в его городе Утянах. И тогда князь Довмонт уразумел, что он не в силах обороняться, он просил своих горожан, чтобы они не сдавали города, пока он не пройдет сквозь войска Наримунта. И сам спустился из города и, пройдя сквозь войска Наримунта, побежал, и пришел к городу Пскову. И мужи псковские, видя его, мужа честного и разумного, взяли его себе государем и назвали его великим князем псковским. А Наримунт, взяв город Утяны и жену свою, княжил в Кернове и в Новогрудке и в Жемайтии, а Довмонт — во Пскове; и оба княжили немалое время.

Псков — щит земли Русской. Фото А. Карева

А паны литовские и жемайтские взяли себе великим князем Тройдена, и правил великий князь Тройден. И князь великий Довмонт, придя из Пскова, взял город Полоцк, и начал княжить во Пскове и в Полоцке, и очень жаль ему было того, что брат его младший Тройден стал княжить в Литве; и начал думать о том, как бы его умертвить. А в то время, когда Тройден правил в Литве, умерли оба его брата, князь Гольшис и князь Гедрис. А из-за вышеописанной неприязни князь великий Довмонт направил шестерых мужей, чтобы они убили брата его Тройдена; и когда он беспечно шел из бани, и те шесть мужей предательски убили его. А сам Довмонт, собрав войско свое псковское и полоцкое, пошел в Литву, намереваясь стать князем литовским и жемайтским. И помянутый монах Лавр, называемый по-литовски Рымонт, а по-русски Василий, жалея о смерти отца своего великого князя Тройдена, оставил монашеский чин, пришел к панам и, собрав все силы литовские, пошел против Довмонта, желая отомстить за кровь своего отца. И ополчился со своими силами, и встретились с Довмонтом под Озером, и сошлись они со своими полками с обеих сторон, и был между ними бой и сеча немалая, с утра и до вечера, и помог бог Лавру, и он все войско дяди своего Довмонта разгромил и самого убил, и город Полоцк взял, и возвратился в столицу отца своего в Кернов».

Как видим, автор смешал здесь в кучу все: и Псков и Полоцк, и конфликт из-за жены (правда, в зеркальном отображении), и убийство в бане, и даже сына-монаха убитого великого князя литовского. А напоследок укокошил Довмонта. Нестыковок масса, причем видны они невооруженным глазом. Но что интересно, эту басню и примерно теми же словами повторяют как «Летопись Археологического общества», так и «Хроника Польская, Литовская, Жмудская и всей Руси».

Для начала разберемся с князем Войшелком и неким монахом княжеского происхождения Лавром, «называемым по-литовски Рымонт, а по-русски Василий». Скажем сразу — Лавр — это миф и не более того, простое повторение сюжета о князе Войшелке. Дело в том, что тот самый монастырь, который основал сын Миндовга «на реке Неман, между Литвой и Новогрудком», назывался Свято-Елисеевский Лавришевский монастырь, а сам Войшелк носил в иночестве имя Лавриш или Лаврин.

Складывается такое впечатление, что автор «Хроники» знал лишь в общих чертах саму канву событий, связанных со смертью Миндовга, и не более того. А имена героям давал по своему разумению. Да, Довмонт Полоцк захватывал, но как только город разграбил, так сразу же из него и ушел. Он не мог княжить одновременно в Полоцке и Пскове, в Полоцке и без него хватало претендентов на трон. Да, псковский князь не раз воевал с Литвой, но на великокняжеский трон не замахивался, поскольку вряд ли располагал поддержкой внутри страны. Силы самого Довмонта были очень невелики, чтобы ввязываться в подобное предприятие, правда, он мог попытаться подбить на эту авантюру жителей Пскова. Но псковичам не было никакого резона ввязываться в литовские междоусобицы и кровь свою лить, у них ведь еще один сосед был под боком — немец. Поэтому возникает соблазн предположить, что это был не тот человек, который убил Миндовга. Тем более, что Довмонт Псковский не был убит в битве с литовцами, а умер своей смертью. Версию о тезке подтверждают и сообщения русских летописей. Вот что сказано в Лаврентьевской летописи: «В лето 6793. Того же лета воевали Литва Тферьского владыкы волость Олешню; и совкупишеся Тферичи, Москвичи, Волочане, Новоторжьци, Зубчане, Ржевичи, и шедше биша Литву на лесе, в канун Спасову дни; и поможе Бог хрестьяном, великого князя их Домонта убиша, а иных изимаша, а овых избиша, полон весь отъяша, а инии розбежашася».

Обратим внимание на такой момент — здесь Довмонт назван великим князем литовским, а им он никогда не был. Смотрим Воскресенскую летопись: «В лето 6793. Того же лета воеваша Литва Олешну и прочие волости владыки Тверского; и свокупишася на них Тверичи, Москвичи, Волочане, Новоторжци, Дмитровци, Зубчане, Ржевичи и угониша их на лесе, канун Спасову дни, и биша их, а князя их Доманта яша, а Литву многу изнимаша, а иных избиша, а друзии убежаша».

В принципе, все то же самое, разве что Довмонт не великий князь и не убит, а взят в плен. Хотя, по большому счету, одно другому никогда не мешало, могли и прирезать литовского правителя, как большого друга Руси. Для большей надежности приведем свидетельство Пискаревского летописца: «Того же лета воеваша литва Олешну и прочий волости владыки тверскаго. И совокупишася на них тверичи, москвичи, волочане, новоторжцы, дмитровцы, зубчане, ржевичы, и гониша их в лесе, и биша. А князя Доманта яша, и литву многу избиша, а ини убежавше, и полон отьяша, возвратишася восвояся».

В.Н. Татищев относит это событие к 6794 (1286) году, но смысл от этого не меняется: «Совокупились же тверичи, и москвичи, и волочане, и новоторжцы, и дмитровцы, зубчане и ржевичи, и гнались за ними, побили и полон отняли, и князя их Довмонта взяли».

О том же и Н.М. Карамзин: «Набеги Литовцев продолжались, особенно на области Тверскую и Новогородскую. Не только жители Волока, Торжка, Зубцова, Ржева, Твери, но и Москвитяне с Дмитровцами долженствовали вооружиться (в 1285 году) и, соединенными силами поразив толпы сих хищников, убили их Князя, именем Домонта». И подобных свидетельств можно привести еще много, но суть их будет такой же. Казалось бы, что все, наконец, встало на свои места и можно говорить о том, что пока один Довмонт защищал Псков, его земляк и тезка промышлял на Руси, но...

Холмогорская летопись опять переворачивает все с ног на голову: «В лето 6791. Того же лета псковичи воеваша тверскую власть Олешню, и совокупишася на них тверичи и москвичи, и волочане, и дмитровцы, ноугородцы и ржевичи, и угониша их, избиша, а князя Доманта яша, зять бе князю Дмитрею Александровичю». Вот здесь действительно есть над чем призадуматься, ибо Довмонт Псковский действительно был женат на дочери князя Дмитрия, внучке Александра Невского. Приведем свою версию появления подобной записи. Скорее всего, летописец мог и не подозревать о существовании другого Довмонта, для него человеком с таким именем мог быть только Псковский князь и никто другой. Поэтому, делая запись о набеге на Тверскую землю, и столкнувшись со знакомым именем, он в меру своих знаний и расписал произошедшие события. Постарался донести до читателя взгляд на мир со своей колокольни. Могло быть и так, хотя отметим еще раз, что это только наша версия и не более того.

Но довольно разгадывать литовские загадки, обратимся к ратным подвигам Псковского князя.

Большинство русских летописей отмечают факт прибытия беженцев из Литвы во Псков, в одних источниках имя Довмонта упоминается, в других нет, но сам факт того, что именно он привел этих людей, сомнений не вызывает. Примечательно, что появление литовцев во Пскове едва не спровоцировало конфликт с Новгородом. «В лето 6773 (1265). Тогда вбегоша въ Пльсковъ съ 300 Литвы с женами и с детми, и крести я князь Святьславъ с попы пльсковьскыми и съ пльсковичи; а новгородци хотеша ихъ исещи, но не выда ихъ князь Ярославъ и не избьени быша» (Новгородская I летопись старшего извода). Рогожский летописец дополняет эту информацию, говоря, что князь явился во Псков с семью десятками друзей. Точнее, со своей дружиной. Ведь деваться ему было просто некуда. Войшелк открыл сезон охоты на убийцу отца и тех, кого подозревал в подготовке мятежа. Довмонту с Войшелком было не справиться, тем более один на один. Ему как никогда нужно было хорошее укрытие.

Что же касается новгородцев и их праведного возмущения, то здесь все вполне понятно. Сейчас мы это разъясним. Если вы помните, то совсем недавно Миндовг не только крестился, но и стал другом и союзником Александра Ярославича Невского. Пусть русский князь, заключивший договор, умер, но Миндовг по-прежнему считался союзником русских и свои обязательства не нарушал. И тут язычник князь Довмонт, который для новгородцев никто и звать его никак, в порыве мести убивает христианского короля и друга новгородцев Миндовга. После этого он бежит в соседний Псков, где его принимают с почетом. Что это значит? А означает это лишь одно, новую войну. Войшелк, сын Миндовга, и так склонен к союзу с крестоносцами, а тут еще русские сами подают повод для конфликта, укрывая заговорщика и убийцу. При этом псковичи даже не попытались посоветоваться со своим старшим братом Новгородом. Такая их самостоятельность могла выйти всей Руси боком. Что, кстати, и случилось. В декабре 1264 года Литва вышла из антиорденского союза, заключив мирный договор уже с немцами. Это от имени Войшелка сделал все тот же Гердень. Теперь союз можно было вновь назвать антирусским.

Зато позиция князя Ярослава вполне ясна — среди литовцев есть хорошо вооруженные и обученные воины, вот пусть они и сидят на порубежье, охраняют границы Русской земли.

Что же касается Довмонта, то он проявил изрядную мудрость, отказавшись от веры в старых богов, когда, приняв крещение, стал христианином Тимофеем. Таким образом, он становился своим среди православных русских князей.

Под следующим, 1266 годом Новгородская I летопись старшего извода сообщает о том, что «посадиша пльсковичи у себе князя Довмонта Литовьского». Причем произошло это вновь без согласия великого князя Ярослава, а было решено, так сказать, на месте. Великий князь осерчал, но мер пока никаких против своевольцев не принял.

Довмонт же времени даром не терял, он сразу ухватил быка за рога и повел псковичей в поход на Литву. Этим маневром хитрый князь достиг сразу нескольких целей — во-первых, показывал новым подданным свое ратное умение и силу дружины. Во-вторых, он вел воинов на заклятого врага своей новой Родины, наглядно демонстрируя всем, насколько теперь для него важны интересы Пскова и безразлична Литва. В-третьих, давал возможность тем же псковичам обогатиться за счет ворогов. И, в-четвертых, Довмонт просто сводил счеты с теми, кто в немалой степени посодействовал его изгнанию из Литвы. Совмещал полезное с приятным. Однако этим же самым маневром Псковский князь ввязывал Русь вновь в войну с Литвой.

Время для атаки на Полоцк, в котором уже сидели не русские князья, а литовские оккупанты, Довмонт выбрал умело. Гердень за это время сильно поднялся, теперь он княжил в Полоцке. Но Псковскому князю Полоцк был не нужен, его волновала отдельно взятая личность, а не город. Это отмечает и летопись. Довмонт давно хотел рассчитаться за все свои беды, а тут и случай представился. Князь Гердень к этому времени сам ушел в набег, оставив свои земли практически без защиты. За что и поплатился. По свидетельству В.Н. Татищева, Довмонт «попленил всю землю Литовскую, вотчину свою град Полоцк взял, и княгиню Герденеву в плен взял, и детей ее двух княжичей взял». Успех был велик, псковские ратники изрядно поправили свои финансовые дела за счет казны князя Герденя, а пленных было захвачено великое множество. Понимая, что с таким большим обозом он теперь лишается свободы маневра в борьбе с мобильными литовскими отрядами, Довмонт повел свое воинство домой. Казалось бы, месть удалась, но князю нужен был Гердень.

Личная месть висела тяжелым камнем на шее Довмонта, не давая ни покоя, ни чувства полного удовлетворения от проделанной работы. Хотелось все решить здесь и сейчас, пока удача явно благоволит ему. Пока он сам контролирует ситуацию. Пока Гердень в бешенстве, и эта ярость мешает ему трезво оценить и ситуацию, и свои возможности. Он явно торопится. Спешит наказать обидчиков и вернуть потерянное добро, а заодно и семью. Злость застит разум. Значит, его будет нетрудно перехитрить. Ведь спешка хороша лишь при ловле блох. Учитывая все это, Довмонт принимает довольно хитрое, но в то же время и очень рискованное решение.

Перейдя реку Двину, он демонстративно располагается на ее берегу лагерем, делая вид, что дает войскам отдохнуть. В действительности он поджидает Герденя, выставляя себя как приманку. И тот не замедлил явиться, да не один, а вместе с союзными князьями. Всего литовец привел семь сотен воинов, что было подавляющим преимуществом против 300 бойцов Довмонта. Но тут псковский князь и вовсе удивил Герденя, сделав совсем уж необдуманный шаг, — он отвел свое воинство от реки и отправил во Псков весь полон и добычу, приставив к ним для охраны 200 воинов. Пусть лучше идут во Псков с полоном да трофеями и славят там Довмонта, а с недругом он сам разберется. Война с Герденем была личным делом Довмонта, и впутывать в нее своих новых подданных он не хотел. С князем осталась лишь его дружина и немногие добровольцы. Всего 90 ратников против семи сотен. Могло показаться, что Довмонт просто лишился разума. Ведь такими действиями он не только значительно ослаблял свои и так невеликие силы, но и давал возможность противнику спокойно переправиться через реку, лишая себя последней оборонительной преграды. А преодолев разделяющее их препятствие, Гердень сможет полностью использовать свой численный перевес. Тогда Довмонту точно крышка.

Летопись называет имена тех князей, которые пришли на помощь Герденю, — великий князь литовский Поторт, а также Гогорт, Лотбей и Люгайло. Судя по всему, они прибыли только со своими дружинами, призывать под свои знамена ополчение времени не было, иначе их было бы еще больше. Хотя и тех сил, что они привели на берег Двины, было более чем достаточно, чтобы раздавить ратников Довмонта. Поэтому Гердень с союзниками просто упивались своей силой и превосходством. Литовцы были уверены в победе, и вполне вероятно, что эта самоуверенность их и погубила. Беспечность сыграла с ними злую шутку, притупив их бдительность. Литовцы не углядели в странных действиях Довмонта никакого расчета, ничего подозрительного.

Оказалось, что псковский князь сознательно отступил от переправы, создавая у литовцев видимость беспрепятственного продвижения на противоположный берег. Дальше случилась неожиданность. Как свидетельствует Новгородская I летопись старшего извода, воины Довмонта атаковали литовцев в тот момент, когда они переправлялись через Двину: «Литва же начаша бродитися на сю сторону; тогда пльсковичи сняшася с ними». Псковский князь поставил все на этот внезапный удар, включая собственную жизнь и жизни своих воинов. Но смелым и отважным сопутствует удача.

Литовцы от неожиданной наглости Довмонта растерялись, а затем, забыв обо всех своих преимуществах, больше думали о спасении жизней, чем о победе. Разгром был полный, княжеские дружинники и псковские ополченцы рубили врагов как капусту, завалив их телами весь берег. Кто из литовцев успел, тот бросился в реку и поплыл прочь, но лучники Довмонта, растянувшись цепью, расстреливали беглецов. Сотни мертвых тел плыли вниз по реке, волной их прибивало к берегу и островам, где они и оставались лежать на пищу воронам. Погиб князь Поторт и остальные князья, лишь один Гердень удрал с побоища с кучкой телохранителей. Что же касается потерь у Довмонта, то у него погиб всего один человек, псковитянин «Онтон, сын Лочков, брат Смолигов» (Псковская III летопись). Все остальные были живы и здоровы.

Победа была знаковая. Русское воинство вернулось домой с богатой добычей и большим полоном. Довмонт доказал, что он не только талантливый военачальник, но и то, что умеет беречь кровь и жизни своих людей. Псков окончательно признал своего князя.

Что же касается Герденя, то он не ушел от мести Довмонта, потому что по зиме князь вновь повел псковичей и пожелавших принять участие в походе новгородцев на Литву, прикончил своего недруга и, разорив значительные территории, вновь с победой вернулся домой. Причем Новгородская I летопись младшего извода отмечает довольно интересный факт: «и много ихъ повоеваша, и приидоша вси здрави». То есть опять поход очень успешный, а потери минимальные! Воистину не числом воевал князь Довмонт! Теперь уже разбойничьему литовскому племени пришлось трястись за свою шкуру, поскольку неистовый воитель мог обрушить на них свой карающий меч в любое время. На северо-западных границах Русской земли появился грозный защитник.

Но теперь взбеленился великий князь Ярослав. Ему явно пришлось не по душе, что псковичи «не посоветовались с товарищами» и, не согласовав с центром, сами выбрали себе князя. Ярослав Ярославич решил их крепко проучить, собрал полки и пошел на Псков, решив раз и навсегда решить эту проблему. Но история полна парадоксов. Как мы помним, когда беглецы из Литвы вместе с Довмонтом появились во Пскове, то именно новгородцы возжелали их крови, и только вмешательство Ярослава остановило кровопролитие. Теперь же он идет войной на этот самый Псков и на этих самых литовцев, и по логике вещей, новгородцы с радостью должны были присоединиться к его полкам. Только вот когда речь заходит о новгородцах, о логике следует забыть. Трудно сказать, почему они в этот раз поднялись против Ярослава. Скорее всего, дело было совсем не в Довмонте, его личность новгородцев интересовала постольку-поскольку. Просто они в очередной раз получили возможность вставить шпильку верховной власти в лице Ярослава Ярославича и тем самым напомнить ему, что Новгород по-прежнему город вольный и демократический. Пойти поперек центральной власти было у них в крови. По сообщению Н.М. Карамзина они ошарашили великого князя ультимативным заявлением: «Другу ли Святой Софии быть неприятелем Пскова?» Понимая всю бессмысленность похода на Псков, когда в тылу будет враждебный Новгород, Ярослав Ярославич вынужден был смириться и «отсла полкы назадь» (Новгородская I летопись старшего извода). Все вернулось на круги своя, а Довмонт укрепил свои позиции во Пскове.

Между тем новгородцам не пришлось жалеть о том, что они поддержали Довмонта, ибо на следующий год псковский князь плечом к плечу вместе с ними рубился против немцев и датчан под Раковором. Именно псковские ратники вместе с дружиной Дмитрия Переславского спасли от полного уничтожения разгромленный новгородский полк, позволили ему перегруппироваться и пойти в контратаку. Судя по всему, именно отряд Довмонта понес наименьшие потери среди русского воинства, поскольку он оказался единственным из русских князей и воевод, кто продолжил поход в Прибалтику. Остальные полки и дружины понесли страшные потери. «Много и наших избиено бысть. А князь Домант поиде в землю непроходимую, иде на вируяны и плени землю их до моря, и Поморие воева, возвратися с победою великою» (Пискаревский летописец).

Но бессмысленный поход новгородцев на Раковор имел самые печальные последствия, причем в первую очередь для псковичей, поскольку Псков в отличие от Новгорода находится гораздо ближе к орденским землям. Своими неразумными действиями вечевики добились того, что объединили против Руси всю католическую Прибалтику. Сразу же резко ухудшилась обстановка на русско-ливонской границе, отряды крестоносцев стали регулярно нападать на псковские земли, грабить и сжигать деревни и погосты.

Но Довмонт был тоже князь воинственный, он не княжил «лежа на боку» и свой кусок хлеба отрабатывал сполна. Получив известие о том, что крупный отряд ливонцев внезапно напал на порубежные села, разграбил их, а затем стал спешно уходить к границе, князь собрал всех, кто был под рукой, и не став дожидаться, когда соберется остальная дружина, неистовый князь бросился в погоню. Было с ним всего шестьдесят бойцов. Погрузившись на пять насадов, они пошли по реке догонять крестоносцев, которые уходили и по воде и берегом. Знал ли Довмонт, сколько на этот раз ему противостоит врагов? Знал, не мог не знать. Но не испугался. Хотя в этот раз против него сражались не полудикие литовцы, а вооруженные до зубов немцы, которые умели и любили воевать.

800 крестоносцев против 60 дружинников.

23 апреля на реке Мироповне Довмонт настиг врага и разбил наголову. Вполне вероятно, что князю удалось подловить немцев тогда, когда они расположились на отдых и посчитали себя в безопасности.

Довмонт был литовцем, а этот народ мастерски владел искусством засад и внезапных нападений. Воспитанный на воинских традициях своих литовских предков, псковский князь удачно использовал их как против тех же литовцев, так и против братьев-рыцарей. Скорее всего, именно с помощью внезапного нападения и была достигнута победа на Мироповне. Спастись удалось лишь тем из немцев, кто на двух насадах ушел по реке и, высадившись на небольшом островке, занял оборону. Они надеялись, что Довмонт, насытившись кровью и потеряв элемент внезапности, не захочет атаковать в лоб изготовившегося к бою врага и терять понапрасну своих людей. Добыча богатая, полон отбит, чего зря кровь лить. Однако псковский князь был из тех, кто любил доводить начатое дело до конца, а врага Довмонт, привычный с детства к жестоким порубежным схваткам, никогда не жалел. Всегда стремился вырезать полностью. Не давая противнику утечь, добивал без жалости и пощады. И потому, заметив, что островок, на котором крестоносцы приготовились к бою, покрыт густой растительностью, он просто распорядился его поджечь. Вот и все. Запек ливонцев прямо в доспехе. Ни одному не удалось уйти живым.

Псковская III летопись так рассказывает об этом эпизоде: «Боголюбивый же князь Домонтъ, ехав и зажже островъ, и пожже ихъ под травою, а инии побегоша, а власи их зажжени горятъ, а иных иссече, а инии истопоша в воде». Судя по всему, при описании этого эпизода летописец пользовался воспоминаниями одного из участников достопамятного сражения, ибо выдумать такую мелкую деталь, как горящие патлы католиков, вряд ли возможно. Выскакивающие из огня немцы, у которых длинные волосы действительно были охвачены огнем, произвели на русских ратников неизгладимое впечатление. Тех, кто избежал адского пламени, иссекли мечами; тех, кто ушел от мечей, загнали в реку, где все супостаты и утопли.

Но это был лишь первый тревожный звонок, гроза грянула чуть позже. «В лето 6777 (1269). Придоша Немци в силе велице подъ Пльсковъ в неделю Всех святыхъ, и приступиша к городу». Братьев-рыцарей сжигала жажда мести за Раковорское побоище, и, собрав громадное по своим меркам войско, крестоносцы вторглись в русские земли. К этому походу крестоносцы готовились капитально, так же, как и новгородцы к походу на Раковор. И русские и немецкие источники единодушно отмечают невиданное доселе количество войск, которые магистр привел на Русь. «Слышав же местеръ земля Ризскиа мужство Домонтово, ополчився в силе тяжце без бога, и прииде ко Пскову в корабляхъ, и в лодьях, и на конехъ, и с порокы, хотя пленити домъ святыа Троица, а князя Домонта руками яти, а мужъ псковичь мечи иссечи, а иныа люди плесковскыа в работу ввести» (Псковская III летопись).

Удивительное дело, но «Старшая Ливонская рифмованная хроника», которая частенько грешит тем, что занижает силы католиков и преувеличивает их противников, в этот раз дает поистине удивительную информацию. Прочитайте и вдумайтесь:

Магистр из-за невзгод в стране
Однажды лучших мужей созвал
,
С которыми он на совете решил
В русские земли войной пойти.
Мужи короля были этому рады.
Так что к походу готовились
По всей стране.
И весь народ с собой позвали.
Леттов, ливов, эстов немало
В этом намерение их поддержало.

Магистр войско братьев с собой привел
,
Сколько смог он собрать.
Всего сто восемьдесят их было.
Все люди с радостью встретили их.
Всего же в войске собралось
Восемнадцать тысяч воинов,

На лошадях прискакавших.
Многих коней покрыли попонами
,
Как рыцари это обычно делали.
Среди них моряки также были
Тысяч до девяти человек:
Это узнали, когда считать их стали.

Вот это да! В наши дни такое явление называется поголовной мобилизацией, что, судя по всему, и сделал магистр Отто фон Лютенберг, или же, если вам больше нравится, ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии. Как видно из этого отрывка, поднялась действительно ВСЯ Прибалтика. Датчане, немцы, эсты, ливы, летты... Сухопутные войска, морфлот и ВВС.

Поэтому цифра в 18 000 воинов представляется вполне реальной, если учесть, что это были мобилизационные возможности всей Прибалтики. Даже во время своих наивысших успехов против русских в 1240—1241 годах орден не мог вывести на поле боя столько бойцов. А теперь... Так это еще с учетом того, сколько их в прошлом году посекли под Раковором.

Автор «Хроники», конечно, погорячился, когда заявил о том, что все 18 000 воинов были на конях, по крайней мере моряков сажать на коней было бы глупо, им самой природой противопоказано сражаться в конном строю. С другой стороны, хронист специально заостряет внимание читателей на том, что всю эту цифирь он называет не от балды, а основывается на тех подсчетах, которые официальные власти провели перед выступлением войска в поход.

Вот во что вылился новгородский вояж к Раковору! И вся эта грозная сила теперь обрушилась на Псков, который словно щит закрыл собой остальную Русь.

Псков. Довмонтов город. Фото А. Карева

...Князь Довмонт, выпрямившись во весь рост, стоял на крепостной стене и смотрел из-под руки на огромный лагерь крестоносцев, который разлегся перед черным пятном сожженного дотла посада. Он знал, что рано или поздно это произойдет, но не предполагал, что так быстро и что немец придет в такой великой силе. Ведь только год минул после Раковорской битвы! Безжалостное нашествие крестоносцев накрыло собой всю псковскую границу, разделившись на несколько отрядов, передовые части братьев-рыцарей гороховыми зернами рассыпались по всему порубежью. Часть крестоносцев шла водным путем по Чудскому и Псковскому озерам, а затем по реке Великой. Изборск был захвачен и сожжен. Десятки сел и деревень разграблены, а тысячи беженцев поспешили во Псков, чтобы укрыться за его каменными стенами. Едва только Псковский князь узнал о вторжении и том, какими силами враг располагает, как немедленно отправил гонца в Новгород за помощью, а сам стал готовить Псков к обороне. В псковский детинец — Кром спешно свозили продовольствие и оружие, укрепляли ворота, за каждой городской сотней закрепили определенный участок стены. Понимая, что посад с имеющимися в наличии силами псковичам не удержать, и не желая оставлять ливонцам дома для постоя и материала для сооружения осадной техники, Довмонт распорядился сжечь.

Черный дым, поднявшийся над городом, сообщил топчущему Русскую землю Христову воинству, что здесь их уже ждут. И вот уже несколько дней крестоносцы стоят под стенами детинца, собирают осадные сооружения и активно готовятся к штурму.

Это обстоятельство беспокоило и нервировало князя. Если рыцари как следует подготовятся, а затем пойдут слаженно на приступ городских стен, то, пользуясь огромным численным превосходством, они смогут вести атаку непрерывно, не давая ни минуты отдыха русским ратникам. А когда псковичи обессилят от ран и ратных трудов, крестоносцы опрокинут их мощным ударом и войдут в Кром. Тогда все, тогда конец. Правда, была надежда на то, что подоспеет помощь из Великого Новгорода, но Довмонт уже уяснил для себя одну простую вещь — когда дело касалось новгородцев, то ни в чем нельзя быть до конца уверенным. Придут они или нет, про то один Бог ведает, а князю надо было спасать город. И Довмонт нашел решение.

Надо было любой ценой помешать крестоносцам закончить подготовку к штурму, атаковать их тогда, когда они меньше всего будут этого ожидать, спутать «божьим дворянам» все планы и заставить Христово воинство либо отойти от города, либо бездеятельно торчать под его стенами до тех пор, пока не подойдет подмога. И не беда, что врагов в несколько раз больше, чем псковичей, Довмонту не привыкать сражаться малой силой против превосходящего врага. Псковский князь верил в свое ратное умение и удачу, верил в своих гридней и псковских ратников, которые будут не щадя жизни биться за родной город.

Рано на рассвете, когда в небе медленно блекнут звезды, а узкая полоска зари выпросталась над линией горизонта, русская рать собралась у городских ворот. Впереди стояли конные гридни Довмонта, не раз и не два побывавшие в смертельно опасных и кровавых схватках, те, кто когда-то пришел с ним из Литвы, лучшие из лучших, вернейшие из верных. Закованные с ног до головы в тяжелые доспехи, эти железные бойцы ни в чем не уступали своим немецким противникам и, словно изваяния, гордо восседали на своих боевых конях. За конными гриднями Довмонта стояло пешее и конное псковское ополчение. Это были люди, закаленные постоянными войнами на границе как с литовцами, так и с немцами. Последними плотно сбившейся гурьбой стояли крестьяне из окрестных сел и деревень, вооруженные чем попало: топорами, вилами и рогатинами. Они горели желанием посчитаться с заклятым врагом за сожженные дома, вытоптанные поля и разоренную землю. Ждали князя.

Довмонт был в Троицком соборе. Положив свой меч перед алтарем и встав на колени, князь молился о ниспослании победы над латинским воинством, которое с огнем и мечом пришло на Русскую землю. Просил Бога даровать храбрости его ратникам, укрепить их дух в предстоящей лютой сече с католиками. Закончив молитву Довмонт медленно поднялся с колен, а игумен Сергий взял княжеский меч и, опоясав им князя, благословил на битву. Выйдя из собора, Довмонт вскочил на коня и помчался к городским воротам, где русское воинство ожидало своего полководца. Прибыв на место, князь ничего не стал говорить ратникам — все и так было понятно, а просто махнул рукой, чтобы открывали ворота. Тяжелые створки медленно распахнулись, а знаменосец развернул княжеский стяг. Опустив на лицо стальную личину шлема, Довмонт первым скрылся в арочном проеме ворот, а за ним двинулось остальное войско. Было утро 8 июля 1269 года.

Магистр Отто фон Лютенберг мирно подремывал в своем шатре, когда его бесцеремонно растолкал оруженосец и доложил, что русские напали на лагерь. Сон как рукой сняло. Пока ландмейстера облачали в доспехи, в шатер сбегались комтуры и командоры, получали указания начальства и спешили к своим войскам. Грохот и гул сражения неуклонно катился к шатру магистра. Фон Лютенберг торопился, наконец он закончил процесс снаряжения на битву и вышел к ожидавшим его войскам. Взобравшись с помощью оруженосцев на коня, он сердито отмахнулся от протянутого шлема. Сквозь узкие прорези невозможно было быстро оценить обстановку, и в той суматохе и круговерти, что творилась вокруг, приходилось идти на риск.

Обстановка для ливонцев складывалась крайне неудачно. Конный отряд княжеских гридней, поддержанный конницей псковичей, разметал полусонные отряды боевого охранения и, перемалывая все на своем пути, устремился к шатру ландмейстера, который возвышался над остальным лагерем. За всадниками валом валили псковские пешие ратники, прикрываясь большими миндалевидными и круглыми щитами; они буквально втаптывали в землю ливонскую пехоту, которая никак не могла построиться в боевые порядки. Тысячи безоружных людей метались среди шатров и палаток, не слушая приказов командиров и только мешая тем, кто успел вооружиться и спешил встретить с оружием в руках русскую атаку.

Но самым страшным для рыцарей было то, что высыпавшие из городских ворот следом за пешим воинством крестьяне начали жечь и крушить осадную технику крестоносцев, превращая все их труды в дым и пепел. Этого допустить было нельзя, и фон Лютенберг решил лично возглавить атаку на русскую рать. Протяжно ревели боевые рога ливонцев, собирая братьев-рыцарей к шатру магистра, а знаменосцы отчаянно размахивали орденскими штандартами, обозначая место сбора. Сам ландмейстер в бешенстве и нетерпении нервно теребил своего коня; сейчас каждая минута могла стать решающей.

Но и Довмонт не ослеп в битве, он видел, как враг собирает свои силы в кулак для решительной атаки. Нужно было их опередить. Но не получилось. Среди рыцарей креста было достаточно опытных бойцов, прошедших огонь и воду, леса и реки, не раз и не два ливших как свою, так и чужую кровь. Время на то, чтобы собраться под знаменем магистра, им было достаточно. Однако его было недостаточно, чтобы построиться в боевой порядок и на равных противостоять катившейся на них вражеской лавине. Рыцарским коням необходимо взять разгон. Магистр, понимая, что на большее времени уже нет, дал сигнал к атаке и лично повел в бой тех рыцарей, которые успели собраться под его знаменем. Шлем фон Лютенберг так и не надел, голова его была защищена обыкновенным кольчужным капюшоном — койфом.

Так толком и не разогнавшись, рыцари ударили в лоб дружине Довмонта, задержав ее продвижение. Как это и бывает в конной сшибке, общая схватка разбилась на множество мелких поединков, и пошла рубка среди поваленных шатров и втоптанных в землю палаток. Противники били друг друга боевыми топорами и кистенями, палицами и шестоперами, рубили длинными мечами. Победа клонилась то в одну, то в другую сторону, но к орденским братьям подходили подкрепления, и они стали теснить русских. Начал сказываться численный перевес. Довмонт хотел уже было приказать трубить отход, когда заметил рыцаря без шлема, который в окружении оруженосцев отчаянно рубился под орденским штандартом. Поняв, кто перед ним, псковский князь бросился в атаку на ландмейстера.

Телохранители Довмонта ураганом налетели на оруженосцев магистра, прокладывая своему князю дорогу к фон Лютенбергу. Наконец два военачальника оказались лицом к лицу. Магистр уклоняться от личной встречи не стал, а пришпорил коня и схватился на мечах с псковским князем. Довмонт отбил вражеский клинок щитом и, в свою очередь, рубанул наотмашь. Кони крутились на месте и грызли друг друга, роняя клочья пены, словно ненависть всадников передалась и им. Отразив еще один выпад магистра, Довмонт отбросил щит, перехватил меч двумя руками, привстал на стременах и нанес разящий удар. Фон Лютенберг попытался его парировать, но немецкий клинок хрустнул, как гнилой сучок, и тяжелый княжеский меч обрушился на коня ландмейстера, который стал заваливаться на бок. Магистр оказался на земле, придавленный мертвой тушей, а Довмонт свесился с седла и хотел добить врага колющим ударом. Но княжеский конь, испуганный отчаянным криком крестоносцев, шарахнулся в сторону, и вместо того чтобы пригвоздить фон Лютенберга к земле, Довмонт только ранил его в лицо.

Понимая, что большего уже не достичь, псковский князь велел трубить отступление и отходить в Кром, пользуясь возникшей у немцев суматохой и паникой. Вражеская осадная техника была пожжена и разломана, магистр ранен, а немало немцев и королевских людей иссечено русскими ратниками. Довмонт с дружиной прикрывал отступление, но крестоносцы их не преследовали, им теперь было не до русских. В лагере царил жуткий погром, сотни раненых воинов требовали помощи, и по большому счету, братьям-рыцарям нужно было начинать все сначала.

Удача сопутствует храбрым. Новгородская I летопись старшего извода отмечает, что крестоносцы под Псковом «не успеша ничтоже, но большюю рану въсприяша, и стояша 10 днии». О том, что русские вышли из города и успешно атаковали превосходящие силы врага, сообщает Псковская III летопись: «Домонт же въ множеств ярости мужства своего, не дождавъ полковъ новъгородцких, с малою дружиною с мужи съ псковичи выехавъ, божиею силою победи и изби полки ихъ, самого же местера раниша по лицю». Конечно, можно в лучших традициях «новомодных» исследователей глубокой старины заявить о том, что все это летописец сочинил задним числом, что в большинстве летописных сводов сведения об этой битве отсутствуют, а в «Ливонской рифмованной хронике» про эту вылазку вообще нет ни слова. Но о том, как немецкие средневековые сказочники освещают большую часть исторических событий, мы уже говорили. Нельзя подвергать сомнению или осмеянию каждое героическое деяние предков только на том основании, что об этом ничего не написано у враждебной нам стороны. Для того чтобы воссоздать наиболее полную картину происшедших событий, мы и пользуемся источниками как отечественными, так и зарубежными. Они хорошо дополняют друг друга, но каждый летописец или хронист болеет за своих. Идя иным путем, рискуем просто потерять свою историю. Сделать это легко. Только что мы получим взамен? Прозападные байки местного розлива. Но так уж они лучше, вернее и правдивее? Никоим образом. Просто одни умеют ценить свою историю, а другие нет.

Но вернемся в героический Псков. Пока крестоносцы приходили в себя после учиненного псковичами погрома, пришла весть о том, что выступили новгородцы. Пехота плыла на насадах, а конница и дружина князя Юрия Андреевича (того самого, что убежал под Раковором) шла берегом. Двигались быстро, понимая, что дорога каждая минута и промедление смерти подобно. Что же до ливонцев, то, как только они узнали, какие силы против них выступили, то бросили свой лагерь и спешно переправились на другой берег реки Великой. Так им было спокойнее.

Почему же крестоносцы не ушли сразу и насовсем? Ведь такой отход изначально помог бы им избежать столкновения с главными силами русских, поскольку в бой они уже не собирались вступать? Скорее всего, потери, которые понесли ливонцы во время сражения, действительно были очень тяжелые, а раненых было достаточно много. Бросить их было нельзя, в спешке отправлять в Ливонию — тоже. Вот и топоталось Христово воинство под Псковом, ожидая, когда одни окрепнут и встанут на ноги, а другим хоть малость полегчает. Когда же запахло жареным, то от греха подальше ушли рыцари за реку. Однако уверенность в своих силах у крестоносцев была подорвана.

Едва новгородская рать стала станом под стенами города, как князь Юрий послал к ландмейстеру гонца, чтобы обсудить условия перемирия. И фон Лютенберг не поленился, а погрузился со своими оруженосцами в челн и переправился на противоположный берег. По словам автора «Старшей Ливонской рифмованной хроники»:

И мир хороший они заключили,
Русских обрадовавший.

Вполне вероятно, что так оно и было, поскольку в Новгородской I летописи старшего извода говорится о том, что русские «взяша миръ чресъ реку на всеи воли новгородьскои». Правда, пока это было только перемирие. Но тем не менее. Можно представить, как кривилось перевязанное лицо Отто фон Лютенберга, когда он был вынужден скрепить этот договор. Столько усилий, столько вложенных средств, собрана одна из самых крупных армий за всю историю присутствия немцев в Прибалтике — и такой плачевный результат! Было от чего впасть в уныние. Но беды ливонцев только начинались...

В Новгород явился великий князь Ярослав. Дав нагоняй вечевикам за то, что развязали войну с немцами (хотя сам же и оказывал им помощь), князь «посовещался с товарищами», оценил обстановку, а затем послал на Суздальщину своего сына Святослава собирать полки. В воздухе запахло большой войной, и ливонцы не на шутку встревожились. Еще более некомфортно они почувствовали себя, когда Святослав «совкупи всех князии и полку бещисла, и приде в Новъгородъ» (Новгородская I летопись старшего извода). А потом грянул гром: «...и бяше ту баскакъ великъ володимирьскыи, именемь Амраганъ, и хотеша ити къ Колываню» (Новгородская I летопись старшего извода).

Вот тут и ландмейстер ордена, и Рижский архиепископ с Дерптским епископом, и наместник датского короля в Ревеле должны грохнуться на колени и, усердно колотя лбами о каменные плиты пола, разбивая его в крошку, молить Бога о том, чтобы отвел от них эту напасть. Потому что одно дело воевать с русскими и совсем другое — с беспощадной ордынской конницей. А их совместный поход в Прибалтику мог присниться ливонцам разве что в кошмарном сне. Буквально тут же проявилась в Новгороде немецкая делегация, причем летописец не без ехидства отметил, что обратились они с «молбою». А «молба» была такая: «кланяемся на всеи воли вашеи, Норовы всеи отступаемся, а крови не проливаите» (Новгородская I летопись старшего извода). Судя по всему, граница между Новгородской республикой и орденом устанавливалась по реке Нарове и крестоносцы отказывались от дальнейшего проникновения на Восток. Вот и все, война закончилась, так и не начавшись. Но это для новгородцев.

На псковском порубежье все обстояло иначе. Под 1271 годом В.Н. Татищев сообщает следующую информацию: «В тот же год немцы начали снова притеснения творить в волостях Псковских. Князь же Довмонт псковский, придя, повоевал землю их Чудскую и с полоном многим возвратился восвояси». Об этом же говорит и Псковская III летопись, но точную дату не указывает, отмечая только, что произошло это во время княжения Довмонта: «И паки же по временех княжениа его начата поганая латына силу деати на псковичехъ нападениемъ и работою. Боголюбивый же князь Тимофей, не стерпе обидимъ быти, ехавъ с мужи съ псковичи, и плени землю и грады их пожже». Что ж, это было вполне в духе Довмонта — ответить ударом на удар и воевать малой кровью на чужой земле. Он никогда не давал мести остыть, видимо, не любил холодные блюда.

Потом князь надолго исчезает со страниц летописей. Судя по всему, в это время прекратились набеги литовцев и ливонцев на псковские границы, и Довмонт живет той жизнью, какой жили все русские князья, — вершит суд и расправу, ездит на охоту, занимается городским строительством. Именно с его именем связывают строительство второй линии каменных укреплений Пскова — Довмонтова города. Именно так будут называть эти стены в конце XIV века, а в документах XVII века они будут значиться как «Домантова стена». На Руси в это время тоже происходят перемены; в Орде умирает великий князь Ярослав Ярославич, и его преемником становится последний сын Ярослава Всеволодовича Василий Костромской. В 1276 году князь Василий скончался, и великим князем становится тесть Довмонта, Дмитрий Александрович. В 1281 году младший брат Дмитрия, Андрей Городецкий, начинает с ним борьбу за великое княжение. Северо-Восточная Русь погружается в пучину междоусобиц...

Мы не будем подробно разбирать эту тему, а коснемся ее лишь в той степени, в какой принял участие в этом противостоянии Псковский князь. Понятно, что был он на стороне тестя. И когда в 1282 году Дмитрий окажется в беде, Довмонт придет ему на помощь.

С помощью ордынской конницы Андрей изгонит Дмитрия из Залесской Руси, и тот вместе с женой, детьми, двором и дружиной пойдет в новгородскую землю. Дело в том, что в свое время Дмитрий сумел отжать у новгородцев крепость Копорье, окружить ее каменными стенами и поставить там свой гарнизон. И теперь бывший великий князь думал там немного отсидеться, перевести дух, а потом, по словам В.Н. Татищева, «хотел за море бежать». Но не получилось, поскольку на льду озера Ильмень его встретили новгородские полки, значительно превосходившие по численности переславскую дружину. Принимать бой было глупо, и князь пошел на переговоры. В итоге, новгородцы его все-таки не пленили, а пропустили, но взяли в заложники двух дочерей и несколько бояр с семьями, объявив, что отпустят их тогда, когда он выведет из крепости своих ратников и впустит туда новгородцев. Дмитрий ушел.

Но в Копорье оставались его бояре, гридни, слуги и, что самое главное, казна. Ведь пока были деньги, Дмитрий мог бороться за власть. Но судя по всему, княжескими богатствами решили попользоваться новгородцы, выжидая удобный момент, чтобы присвоить Дмитриево добро. В лоб штурмовать Копорье не рисковали, крепость была хорошо укреплена, и можно было выдерживать осаду даже с малым числом людей. Но и от крепости далеко не отходили. Караулили. Сила на их стороне, терпения хватает, теперь бы немного удачи. А возможность ее испытать рано или поздно представится. Это понимал и Довмонт. Все его последующие действия были продиктованы именно осознанием этой опасности. «Тогда ушел изо Пскова зять его князь Довмонт псковский и взял из Копорья всю казну тестя своего, бояр его и слуг его вывел из Копорья и отослал их к тестю своему великому князю Дмитрию Александровичу» (В.Н. Татищев). Получается, что Псковский князь привел с собой столь значительные силы, что новгородцы не сделали даже попытки отбить княжескую казну. Да и самого имени Довмонта, как непобедимого воителя, было вполне достаточно, оно внушало страх не только врагам Руси. Новгородцы не рискнули связываться с неистовым и безжалостным князем.

Старая Ладога — северный форпост Новгородской республики. Фото А. Карева

Но Довмонт на этом не остановился. Молниеносным броском он захватил Ладогу, северный форпост Господина Великого, «в которой были многие люди великого князя Дмитрия Александровича» (В.Н. Татищев). Всех освобожденных он также отправил к тестю. Судя по всему, это были те самые заложники, которых новгородцы взяли у Дмитрия. К тому же, Псковский князь ограбил Ладогу, словно вознаграждая себя этим за нервотрепку и непомерные труды, намеренно провоцируя новгородцев на скандал и разрыв отношений. Это как раз было в характере Довмонта. Но новгородцы лучше других знали повадки и характер князя, а потому вновь стерпели и утерлись, не желая понапрасну дразнить мстительного воина. Подводя итог всей этой истории, скажем: вступая в конфликт, который больше касался его родственников, чем его самого, Довмонт не испугался ни новгородских полков, ни раздора с могущественной боярской республикой, что характеризует его с самой положительной стороны. Немногие в те страшные времена рискнули поступить так, как это сделал он. После этого Довмонт вновь исчезает со страниц летописей, и имя его появляется там лишь в 1299 году. Это был страшный год в истории Пскова, ибо на Русь снова пришли крестоносцы.

В этот раз пришли тайком, как тати в ночи подкрались под городские стены — «изгониша немци изгонною ратью» (Псковская III летопись). Братья-рыцари действовали с особой жестокостью и цинизмом: напав на беззащитные псковские пригороды, они разграбили и сожгли Снетогорский и Мирожский монастыри. Но ливонцы не ограничились банальным грабежом, они учинили жуткую резню среди монахов. От рук благочестивых католиков погибли основатель Снетогорского монастыря Иоасаф и игумен Мирожского монастыря Василий. Латинское воинство явило свое истинное лицо. Постепенно из идейных борцов за веру они вырождались в обыкновенных бандитов.

Крестоносцы деловито грабили посад, заодно уничтожая всех, кто подворачивался им под руку. Для рыцарей с черными крестами на плащах это больше напоминало забаву. Все больше трупов оставалось там, где они проходили. Женщины и дети толпами бежали по направлению к городским воротам, спасаясь от мечей и копий разъяренных Христовых воинов. Ярким пламенем занимались дома, подожженные ливонцами. Своим багровым светом они освещали страшную картину. Пламя, выпущенное на свободу, радостно бушевало, помогая немцам вершить свое черное дело. Кровь и пепел, вот что должно было остаться после них. Огонь пожирал все, до чего мог добраться, он охватывал все большее пространство. Иногда сквозь веселый треск пламени прорывались истеричные крики о помощи, вопли умирающих и тяжелый металлический лязг. Это те из мужчин, кто успел схватить оружие, отчаянно бились на улицах, из последних сил сдерживая вражеский натиск. Но их было слишком мало, и защитники посада гибли один за другим. Залитый кровью своих жителей, Псков погибал в огне.

В этот момент огромный зев городских ворот распахнулся грозным оскалом, и оттуда на рысях вылетела конная дружина отважного Довмонта. Князь уже был стар, но годы не убавили его ратного пыла, не укоротили характер, не сломили осанки. Он, как и в молодые годы, скакал во главе гридней. Считать врагов князю было некогда. Ждать, пока вооружатся и соберутся все псковские ратники, тоже. Город, где он правил долгие годы, умирал, а под мечами крестоносцев гибли женщины и дети. Отсиживаться за стенами было не в характере Довмонта, да и медлить было нельзя. Пусть шансы на победу и невелики, пусть помощи ждать неоткуда, но, тем не менее, князь лично повел своих гридней в атаку и ударил по немцу. Русские воины как волки набросились на незваных гостей. А для волка размер противника не имеет значения. «Божьи дворяне» не ждали такого дерзкого нападения и не приняли никаких мер предосторожности. Совершенно уверовав в свою безнаказанность и убедив себя в полной и безоговорочной победе, они ее упустили.

Никогда не бился так люто Довмонт. Злость и ненависть, две эти подруги неразлучные заменяли ему то, что время и возраст у него начали отбирать, — силу. Плечом к плечу со своим князем бились его верные гридни. Рыцари не сумели и не успели построиться в боевые порядки, и теперь конница русских вминала их в стены домов, втаптывала в брусчатку узких улиц, сметала со своего пути. Откуда взялись эти русские дьяволы? — бешено отбиваясь, бормотали ливонцы.

Теперь рубка шла уже везде. Дрались среди пылающих улиц и на берегу реки, у каменных стен и у городских ворот. Озверевшие от крови и ярости дружинники секли крестоносцев мечами, рубили боевыми топорами, гвоздили палицами и кистенями. Разве что зубами не грызли.

А из ворот уже бежали на помощь дружине псковские ополченцы. Они налетели на растерянных ливонцев и дружным натиском опрокинули орденскую братию. Русские мужики, любители поиграть по хозяйству топоришком, с одного удара раскалывали этим привычным для себя орудием труда немецкие шлемы, рассекали заморские панцири, ломали иноземные клинки. Бывалые охотники, ходившие один на один на медведя, они поднимали братьев-рыцарей на рогатины, выверенными ударами валили крестоносцев вместе с конями на землю. Тех из ливонцев, кто оказывался выбит из седла и беспомощно барахтался на земле в тяжелых панцирях, как свиней, резали засапожными ножами, поражая в щели шлемов и стык между доспехами.

Русские ратники рубились отчаянно, и битва из заваленного мертвыми телами и объятого огнем посада постепенно перемещалась на берег реки Великой. Сражались на отмелях и береговых откосах, некоторые выбегали на лед и продолжали бой прямо на реке. Довмонт приказал оттеснить немцев на середину реки, а там весенний лед под ногами братьев-рыцарей стал трещать и ломаться. Люди и лошади проваливались в глубокие полыньи и камнем шли на дно. А затем внезапно все кончилось — крестоносцы, бросая оружие и щиты, кинулись в разные стороны, не выдержав бешеного накала сражения. Одни побежали вдоль реки, другие драпанули по ненадежному льду и потонули, а третьи постарались уйти через разгромленный посад. Кто не мог убежать, тот побросал оружие и сдался. Остальное католическое воинство просто разбежалось в разные стороны. Было 4 марта 1299 года.

Последствия этого погрома были ужасными: «В зиме изгониша Немци Плесковъ и много зла створиша: посадъ пожьженъ бысть, а по манастыремъ все чернци исекоша» (Новгородская I летопись младшего извода). Отрицать зверства католиков по отношению к служителям православной церкви не имеет смысла. Что же касается факта потопления крестоносцев на реке Великой во время сражения, то эту информацию мы находим у В.Н. Татищева, не доверять которому у нас оснований нет: «И Божию помощию одолели псковичи и побили немцев, а иные утонули». Понятно, что в начале марта река должна была быть покрыта льдом, и потому тонуть рыцари могли только в полыньях, которые появились на реке Великой. Больше им тонуть было просто негде. Опять же, Ледовое побоище произошло 5 апреля, а битва на реке Сить 4 марта. И там и там бились на льду, и там и там потонуло много народу. Так что ничего сверхъестественного в том, что произошло во время битвы за Псков, нет.

Само сражение было масштабным и необычайно жестоким по накалу борьбы: «и бысть сеча зла, яко же николи же не бывала у Пскова» (Псковская III летопись). «И вышел на них Довмонт, князь псковский, и была сеча злая у святого Петра и Павла на берегу, каковой не бывало у Пскова, побили псковичей много» (В.Н. Татищев). Как видим, Василий Никитич особо отметил потери русских, но мы думаем, что здесь речь идет не столько о ратниках, сколько в основном о жителях Пскова, которые погибли во время кровавого разгула на посаде крестоносцев. Причем и ливонцев погибло немало, о чем говорит Новгородская I летопись старшего извода: «Плесковици же съ княземъ Домонтомъ, укрепившеся богомъ и святою богородицею, прогнаша их, давши имъ рану не малу». А пленных Довмонт отправил великому князю Андрею Александровичу.

Рака в Троицком соборе Псковского кремля, где покоятся мощи князя Довмонта. Фото А. Карева

Именно после этой битвы автор «Сказания о благоверном князе Довмонте и храбрости его» напишет следующие слова: «И прославилось имя князей наших во всех странах, и было имя их грозою во время ратное, и были они князья князьям и воеводы воеводам, и был голос их грозен перед полками, как звенящая труба, и побеждали они, но были непобедимыми, подобно Акриту, в одиночку побеждавшему полки мужеством силы своей. Так и великий князь Александр, и Дмитрий, сын его, со своими боярами, и с новгородцами, и с зятем своим Довмонтом, и с его мужами-псковичами побеждали народы иноверные — немцев, литовцев, чудь и корелу. Не ради ли одного Иезекии был сохранен Иерусалим от разорения Сепахиримом, царем ассирийским? Так и великим князем Александром, и сыном его Дмитрием, и зятем его Довмонтом спасены были Новгород и Псков от нашествия поганых немцев».

От души написано. Но что хотелось бы отметить, так это то, что безымянный автор последовательно отметил тех русских князей, которые, по его мнению, внесли наибольший вклад в отражение агрессии с Запада. Это Александр Невский, Дмитрий Переславский и Довмонт Псковский. Автор считает, что именно с их именами связаны наиболее знаковые победы не только над крестоносцами, но и над литовцами, которые представляют для Руси все большую угрозу. Именно эти князья подчинили Руси чудь и корелу. Каждый из них в меру своих сил продолжал дело предшественника.

Вскоре после своей победы Довмонт заболел и 25 мая скончался — «Преставился князь Довмонт псковский, был воин великий и ревнитель веры христианской» (В.Н. Татищев). Известие Псковской III летописи косвенно указывает на причину смерти легендарного воителя: «Тогда же беаше и моръ золъ на людех». Спустя год после смерти князя умерла и его жена Мария, дочь Дмитрия Переславского. Жители Пскова похоронили своего защитника в храме Святой Троицы и свято чтили его память — еще в начале XX века в соборе хранилась одежда князя и его меч. Этот самый меч вручался в Троицком соборе псковским князьям при возведении на стол, а в наши дни хранится в Псковском историко-художественном и архитектурном музее-заповеднике.

Согласно «Краткому житию святого благоверного князя Довмонта, во святом Крещении Тимофея», во Пскове начинается посмертное почитание князя. «Вскоре после кончины князя началось почитание его как святого заступника перед Богом, молитвенно охраняющего нашу землю от врагов и различных бедствий. Не раз и по смерти защищал Псков святой князь. Так, в 1480 году, когда более ста тысяч немцев осадили город, он явился во сне одному горожанину и сказал: «Возьмите одеяние (покров) гроба моего, обнесите его три раза вокруг города с крестами и не бойтесь». Псковичи исполнили его указание, и немцы отступили от города». А после поражения армии польского короля Стефана Батория под стенами Пскова в 1582 году, Довмонт-Тимофей был причислен к лику святых, и память его празднуется 25 мая.

Причудливой была судьба Довмонта. Будучи великим воином, он оказался не нужен своей стране. С детства поклоняясь старым богам и потеряв Родину, литовский беглец уверовал в Иисуса. Идя на бой против рыцарей ордена, князь, подобно своим католическим собратьям, кладет меч у алтаря и затем им опоясывается служителем церкви. Воюет не числом, а умением и старается щадить жизни своих воинов. Бывший ярый язычник, ставший христианским святым. Но в памяти русских людей он остался прежде всего как великий воин, который в трудные годы честно и храбро защищал Русскую землю от идущих с заката ворогов.

 
© 2004—2018 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика