Александр Невский
 

На правах рекламы:

похоронный транспорт

• Термостойкий силиконовый герметик тут.

Глава пятая. Война с язычеством в Пруссии

Языческая Пруссия

Хотя культура племен, обитавших западнее Кульма, испытала воздействие польской, тем не менее Пруссия никогда не была частью или вассалом королевства Польского. Пожалуй, только у датчан были некоторые, хотя и очень слабые, основания для притязаний на прусские земли. В начале XIII века Вальдемар II пытался придать весомость этим притязаниям, послав экспедицию в Самландию (Самбию) — этот выступающий полуостров, ограниченный заливами Фришес-Хафф («Свежей воды») и Куришес-Хафф (Куршским) и другими прибрежными провинциями. Однако Вальдемар был захвачен в плен Генрихом Шверингским в 1223 году, что и положило быстрый конец надеждам датчан.

Князь Конрад Мазовецкий притязал на южные пограничные земли Пруссии, потому что он был их ближайшим соседом-католиком. Он опасался только князя Свентопелка (Святополка) из Помереллии (1212—1266), чьи земли лежали на западном берегу Вислы. Таким образом, именно Конрад и Святополк, по географическому расположению своих владений, должны были возобновить польские крестовые походы, которые в середине XII века не достигли своей цели — завоевать и обратить в христианство пруссов. Хотя Конрад пытался продвинуться вниз по восточному берегу Вислы, он существенно так и не преуспел в этом, ему удавалось лишь ненадолго занимать Кульм. Земли Кульма, подобно владениям самого князя, лежавшим вверх по течению, — Плоцк и Добрин (Добжин), вынесли так много войн, что совсем обезлюдели.

Пруссы в этническом и языковом отношении отличались от поляков, скандинавов и русичей. Они не были ни германцами, ни славянами. Подобно своим соседям на востоке — литовцам и некоторым племенам из Ливонии, — они были балтами, потомками индоевропейцев, которые не мигрировали дальше в течение великого переселения народов и сохранили свой собственный язык и обычаи, мало изменившиеся в течение столетий.

Прусский язык был частью языковой группы, в которую входят литовский и латышский, а также некоторые языки маленьких народов, таких как ятвинги (йотвинги, ятвяги) и семгалийцы (земгаллы). Эта языковая группа когда-то занимала территорию от Москвы до Балтийского моря, но под натиском славянских пришельцев уменьшилась во много раз. Современные исследования языка, делающие упор на исконных словах, сохранившихся, несмотря на многовековое влияние более крупных языковых семей, многое рассказывают о носителях дохристианской культуры. Слова, связанные с тремя важнейшими видами экономической деятельности — пчелами, лошадьми и повозками, — показывают, что прибалтийская культура вовсе не была примитивной, хотя, бесспорно, недостаточная плотность населения ограничивала способность пруссов развивать и специализировать свой потенциал производства материальных ценностей. Но изучение других областей деятельности показывает также, что пруссы отставали от соседних народов в экономическом и политическом развитии. Практически отсутствовали феодальные общественные институты, поэтому у пруссов было мало возможностей для объединения, столь необходимого для эффективной защиты нации, для развития сельского хозяйства и торговли и для того, чтобы найти свое место в общеевропейской культуре.

Земли пруссов простирались вдоль балтийского побережья от реки Неман (Мемель) на северо-востоке до Вислы на юго-западе и граничили с Литвой, русской Волынью, Мазовией и Помереллией. Это означало, что их соседи разговаривали на четырех совершенно различных языках. Сама Пруссия делилась на одиннадцать областей, каждая из которых представляла территорию крупного племени: Кульм, Помезания, Погезания, Вармия, Натангия, Самбия, Надровия, Скаловия, Судавия, Галимбия и Бартия. Согласно сведениям летописца XIV века Петера из Дусбурга, одного из самых осведомленных писателей ордена, наиболее сильными племенами были самландцы, которые могли выставить четыре тысячи человек конницы и сорок тысяч пехоты, и судавийцы — шесть тысяч конницы и «почти бесчисленное множество других воинов» соответственно. По его подсчетам, каждое из остальных племен также могло собрать около двух тысяч всадников и соответственное количество пехотинцев, за исключением племен Кульма и Галимбии, население которых было крайне малочисленно, особенно Галимбии — внутренней области, которую обычно описывали как дикую пущу. Это была сильно пересеченная, заросшая лесами местность, с огромным количеством озер и рек, которую старались обойти любые войска. По современным оценкам, общее население пруссов было порядка ста семидесяти тысяч — это намного меньше, чем упоминал Петер фон Дусбург. Менее многочисленные, чем их литовские и ливонские соседи, пруссы более густо селились на своих землях и были лучше организованы. У них были многочисленные укрепления, служившие убежищами в военное время, и, хотя эти укрепления нельзя сравнивать с лучшими западными замками, они вполне отвечали своему назначению.

Петер фон Дусбург описывал прусские верования так:

«Пруссы не знали Господа нашего. Они были неразвиты и не понимали Его по рассказам. Они не знали букв и поэтому не могли познать Его из Писаний. Они были неописуемо примитивны и поражались, когда кто-то сообщал кому-нибудь свои мысли письмом. Так как они не знали Бога, они ошибочно принимали за богов все творения — солнце, луну и звезды, гром, птиц и даже животных и грибы. У них были священные леса, поля и источники, в которых никому не позволялось рубить деревья, пахать или ловить рыбу. В центре земель этого извращенного народа, очевидно в Надровии, есть место, называемое Ромов, своим именем обязанное Риму, и там жил человек по имени Криве, которого они чтили, словно папу. Ибо как папа правит всеми верными Церкви, так и он правил не только собственным народом, но и литовцами, и многими народами Ливонии. Такова была его власть, что не только его или кого-либо его крови, но даже посланцев его с посохом или иным знаком, что проходили по землям неверных, чтили даже прочие правители, и знать, и простые люди. Этот Криве, как пишут в старых летописях, охранял вечный огонь. Пруссы верили в жизнь после смерти, но не так, как следует верить. Они верили, что человек, будь он в жизни благородного или простого происхождения, богатый или бедный, могущественный или слабый, остается таким же после воскресения в будущей жизни. Поэтому знатные люди, умирая, забирали с собой свое оружие, лошадей, слуг и жен, одежды, охотничьих собак и ястребов и все остальное, что полагается воину. С простыми людьми сжигали их инструменты, служившие им при жизни. Пруссы верили, что сожженные вещи воскреснут вместе с ними и они смогут ими пользоваться. После каждой смерти происходила следующая дьявольская потеха: родственники умершего приходили к папе Криве и спрашивали, не видел ли он в такой-то день или ночь кого-нибудь, проходящего мимо его дома; Криве без колебаний описывал внешность умершего, его одежды и оружие, коня и свиту и добавлял, как будто желая усилить свои слова, что умерший оставил на его доме знак копьем или чем иным. Одержав победу, пруссы приносили дары своим богам, а треть военной добычи отдавали Криве, который сжигал ее».1

Хотя Петер фон Дусбург увлечен мыслью о языческом папе (он называет его антипапа), однако другие источники ясно показывают, что религия пруссов вовсе не была зеркальным отражением христианства и что язычники не поклонялись темному богу — Сатане и его присным. Языческие верования, скорее всего, были результатом развития почитания природы у индоевропейцев, знакомое нам из греческой, римской, кельтской и германской мифологий. В прусских верованиях присутствует заметный элемент скандинавских религиозных культов, что, видимо, вызвано многовековым влиянием викингов на эти земли. Можно также отметить и христианские мотивы, которые проникли из католической Европы и православной Руси. Западные миссионеры начали появляться в Пруссии с X века, хотя сумели обратить в христианство немногих.

Обычаи пруссов напоминали обычаи их прибалтийских соседей — ливонских и литовских племен. Правящим классом были знатные воины, которые жили военной добычей, охотой и тем, что производили их рабы. Свободные люди жили охотой и земледелием, что давало им опыт во владении оружием и ощущение границ племенной территории. Существовали немногочисленные жрецы, ремесленники и купцы, а также рабы, занимавшиеся земледелием. Родовые общины организовывали общественную жизнь, собирали войска и следили за правосудием. Таким образом, положение человека в обществе определялось в основном его происхождением.

В течение долгого времени пруссы были известны своим дружелюбием и гостеприимством, но нападения скандинавов и поляков изменили их. Подобным образом простое почитание природы, которое было в прошлом, эволюционировало в нечто сходное с христианством, с упором на почитании личности отдельных богов, таких как Перкунас, который обладал некоторыми качествами бога войны.

В отличие от курляндцев и эстонцев пруссы, кажется, не занимались пиратством. Они постепенно увеличивали границы своей территории в западном направлении, в сторону бассейна Вислы, хотя эта местность была значительно опустошена набегами викингов еще до их появления. Почти нет свидетельств, что в это время совершались набеги пруссов на соседей за скотом или рабами, хотя это было в порядке вещей в Ливонии и Литве; с другой стороны, почти нет свидетельств о политической активности или войнах в эти годы2.

Судавийцы, безусловно, были воинственны, но их земли граничили с литовскими, а этот народ был еще более воинственным, так что, возможно, судавийцам пришлось научиться военному искусству, хотя бы для того, чтобы защитить себя. Военная ситуация в этой области значительно отличалась от ситуации в других областях Пруссии. В то же время воинственность племен Кульма и Погезании могла быть вызвана одним только военным натиском со стороны Польши и Помереллии.

Раздробленность Пруссии

Клан правил сурово и дальновидно, а общественное положение человека и его сила были, наверное, более важны для того, чтобы поддерживать «справедливость», чем рассмотрение жалоб. В этом смысле прусская система правосудия была столь же несовершенной, как у поляков или немцев. У них система правосудия в то время основывалась на личной силе и поддержке родственников и зависимых людей. Кланы защищали своих людей от несправедливости, угрожая отомстить их врагам. Если клан терял своего человека в бою, его родственники должны были убить того, от чьей руки он погиб, или, что более вероятно, кого-нибудь из его родни. За меньшее преступление требовалась компенсация. Совет племени отвечал за решение споров, и, так как он состоял из старейшин кланов, его решения обычно признавались. Совет встречался регулярно, чтобы обсудить вопросы правосудия, совместных действий и проведения религиозных праздников. Он располагал определенной властью, чтобы призывать к порядку непослушные кланы, но, по-видимому, применялась она нечасто.

Нравы пруссов были столь же странными для тех, кто писал о них, как и христианские обычаи — для пруссов. Выпивка была таким же национальным развлечением, как и у соседей — славян, скандинавов и германцев. Пиршествами отмечались свадьбы, похороны, рождение детей, религиозные праздники и встречи почитаемых гостей. Хозяин передавал чашу с хмельным питьем по кругу гостям, женщинам, сыновьям и дочерям и даже слугам, пока все не напивались допьяна. Этим подчеркивалось обоюдное доверие и дружба. Из алкогольных напитков пруссы знали только медовуху, изготовляемую из меда, и кумыс, который делали из молока кобылиц. Так как девочек часто убивали вскоре после рождения, женщин у пруссов было мало, и отцы могли запрашивать за своих дочерей большой выкуп. Тем не менее практиковалась полигамия, и знатному человеку полагалось иметь несколько жен и наложниц. Из этого возникала потребность набегов на соседние земли за пленницами. Такое сочетание покупки невест и охоты за пленницами, вероятно, снижало статус женщин в прусском обществе. С другой стороны, это могло и повышать роль жен из родного племени. Существуют свидетельства о том, что иногда женщины играли важную роль во всех слоях общества, но об этом не говорилось открыто.

Местные ярмарки вряд ли можно было назвать торговыми центрами или даже маленькими городками, но все же пруссы не были полностью изолированы от остального мира. Они располагали очень ценным природным богатством — у них был янтарь. Известный еще в Древнем Риме, Вавилоне и Египте, гладкий и блестящий, он был желанным товаром для купцов с незапамятных времен. Эта окаменелая смола хвойных деревьев в любой форме, обработанная или нет, служила материалом для украшений. Кусочки дерева или насекомые, заключенные в ней, делали янтарь даже более привлекательным, чем обычные драгоценные камни. Кроме того, янтарь находят лишь в нескольких местах в мире, но ни одна из его разновидностей не может сравниться с балтийской по своему качеству. Таким образом, за прусским янтарем сохранялась слава редкого, таинственного и дорогого товара.

О жизни пруссов сохранилось множество любопытных историй. Знатные люди регулярно мылись в специальных строениях, чем-то похожих на сауны, в то время как простолюдины совершенно избегали мытья. Одни пруссы считали, что белые лошади приносят несчастье, другие приписывали такую особенность черным лошадям. У пруссов не было календаря: всякий раз, когда им нужно было созвать собрание, они рассылали палки с зарубками по числу дней, оставшихся до собрания. Германцы отмечали, что у пруссов в обиходе отсутствуют специи и мягкие постели. Жилища пруссов были рассеяны в лесах, окруженные полями, но всегда невдалеке от убежища — бревенчатого укрепления. Эти люди существовали в условиях примитивной цивилизации, но их нельзя причислять к тем, кого, вслед за Ж. Руссо, называют «благородными дикарями». Простая и воинственная природа этих людей наряду с непроходимыми лесами и болотами, где они обитали, позволили им сохранять независимость и своеобразные обычаи еще долгое время после того, как их польские и русские соседи приняли христианство и основали великие королевства.

Размер территории, заселенный пруссами, ограничивался главным образом тем, насколько клан мог обеспечить защиту своих людей. Главные крепости были центрами хозяйственной деятельности племен и самыми надежными убежищами в случае нужды. Меньшие крепости отдельных кланов были способны защитить людей от незначительных набегов, но могли и быстро пасть под натиском крупного нападающего войска, вот отчего в минуты серьезной опасности люди оставляли эти небольшие укрепления и спешили в потайные укрытия в лесах. Конечно, бросать дома, урожай и скот было в высшей степени нежелательно. Если крепость клана была слишком далеко от остальных кланов, чтобы быстро получить помощь, клан мог при необходимости отказаться от нее или перейти в безопасное место; если же клан становился достаточно многочисленным, чтобы не нуждаться в поддержке, он мог превратиться в новое племя. Кажется, не существовало каких-либо предписаний для заключения брака внутри или за пределами групп, а также для исполнения каких-нибудь функций, помимо военных и религиозных. Отдельные знатные люди клана и его старейшины, по-видимому, не были связаны с какой-то особой ответственностью за клан.

Военные обычаи пруссов

Независимость действий была настолько характерна для этого народа, что путешественник раннего Средневековья Ибрагим ибн Якуб отмечал, что в бою прусский воин не ждет помощи от своих товарищей, но бросается в битву, размахивая мечом, пока враги его не повергнут. Это бесстрашное поведение, сходное с поведением берсерка, было, по-видимому, свойственно лишь представителям знати. Существуют многочисленные свидетельства, что простой прусский воин, сталкиваясь с превосходящим противником, ускользал в лес, покидая своих соратников, чтобы самому как-нибудь спастись и уцелеть для битвы на следующий день.

Вооружение обычного воина было крайне бедным, так что можно считать, что он был практически безоружным. Дубины и камни, которыми были вооружены простые ополченцы, были хороши для засад и при обороне укреплений, но не давали воину достаточной уверенности, чтобы участвовать в ожесточенной схватке с врагом, у которого был и конь, и доспехи, и меч. Такой бой был уделом знатного воина из легкой конницы, который располагал мечом, копьем и был защищен шлемом и кольчугой. Его вооружение было немного легче, чем снаряжение западных рыцарей, и лучше подходило для болотистых, лесистых низин и заросших густым лесом холмов их родных земель. Скорее всего, прусская знать не стала бы пользоваться западным вооружением, даже если им было бы легче его добывать.

Знатные пруссы были во многих отношениях похожи на знатных людей в других краях. Они жили охотой и войной, а также трудами своих рабов. Женщины и дети, захваченные ими в набегах, становились домашними слугами и наложницами, но часто их также продавали на местных рынках рабов. Существуют свидетельства торгового пути на юг через Польшу, и неудивительно, если многих пленников продавали на рынках, расположенных на традиционном пути работорговли, идущем через Русь на Восток и в Византию. Хотя век расцвета этого восточного пути остался в прошлом, да и частые вторжения кочевников прерывали эту деятельность, она была по-прежнему прибыльна. От мужчины, захваченного во время набегов, было мало пользы, был ли он пленником или рабом, если его не продать незамедлительно, потому что он слишком легко мог убежать во время сельскохозяйственных работ на маленьких делянках, расчищенных в лесу. Дети ценились еще меньше, потому что их было слишком дорого растить, пока они смогут работать на полях. Для несложного ухода за посевами и для сбора съедобных ягод и грибов в лесах женщины были более подходящими во всех отношениях.

Знатные люди в Пруссии не работали, при этом их право на собственность базировалось на традициях, которые проводили грань между ними и простолюдинами. Знатные люди в Германии и Польше также не работали, но они и не жили на доходы от труда рабов или на прибыль от продажи пленных, захваченных на войне. Именно традиция захвата рабов и своеобразная концепция чести, которые лежали в основе благополучия социально-религиозной системы пруссов, приводились христианами Польши и Помереллии в качестве главных причин войны с язычниками. Циничный современный наблюдатель может говорить, что гораздо более важным было желание христианских вождей увеличить свои владения. Неважно. В любом случае дело выглядит так, что религия сама по себе не была самой значительной причиной войны между христианами и язычниками в бассейне Вислы. Конечно, потом религиозные вопросы стали важными для обеих сторон. Естественно, однажды спровоцированные на войну пруссы уже не соглашались мирно оставаться дома, к тому же развитие их обычаев вынуждало пруссов продолжать свои набеги на соседей-христиан уже и после того, как прежние обиды были отомщены. Ясно, что именно это агрессивное поведение, вне зависимости от того, чем оно было вызвано — простой жаждой войны или вторжениями поляков, втянуло в войну с пруссами не только поляков и померелльцев, но и немцев из далекой Священной Римской империи.

Попытки приобщить пруссов к христианству

Говорить о прусской независимости или свободе — значит четко видеть отличия между прусскими воинами XIII века и либералами XIX века, которые прославляли первых за сопротивление иноземным захватчикам. Такая постановка вопроса ошибочна, потому что у христиан не было выбора, кроме как защищать себя, ведь невозможно было существовать рядом с такой варварской системой. Более того, современная концепция национализма не соотносится со средневековой концепцией этнической идентификации. Тем не менее эта проблема все еще иногда обсуждается, часто в контексте проблем империализма и неоимпериализма, причем западные нации почти всегда считаются неправыми3.

В XIII веке также, должно быть, существовали философы, которые обсуждали те же вопросы, что волнуют нас сегодня. Без сомнения, такие споры велись и между старейшинами и жрецами прусских кланов с христианскими диалектиками, когда миссионеры пытались крестить эти племена. С одной стороны — похвалы традиционным ценностям и свободе выбора, воинской доблести и свободе от налогов, с другой — порицание суеверий, невежества и варварских обычаев. Христианские церковники, которые ценили свободу мысли и духа, делали все возможное, чтобы убедить этих простых, но проницательных земледельцев, что путь цивилизации и спасения предпочтительнее древних воинственных обычаев, но не преуспели в этом. Их попытки сталкивались с многими препятствиями — их собственные предрассудки, то, что они несли идеи, применимые к рабству, то, что структура феодального устройства власти отвращала местную знать, видевшую в миссионерах предшественников иноземных правителей, наконец, они просто-напросто плохо говорили на прусском языке. Но живучесть прусского язычества основывалась не только на неудаче миссионеров, в корне ее лежала процветающая военная культура.

Военные успехи вызвали появление в рядах знати жестоких и честолюбивых людей, которые обогащались от набегов за рабами в христианские земли. Столкнувшись с мирными миссионерами, они не прекратили своих нападений и временами убивали этих храбрых пришельцев. Для того чтобы прусская знать приняла христианство, ее надо было убедить в том, что бог войны не на их стороне. Лишь после этого миссионеры постепенно могли бы претворять в жизнь изменения, которые сломили бы традиции, питающие языческую философию.

Пруссы отнюдь не всегда пользовались полной независимостью. Каждое их поколение было вынуждено защищать свою свободу и образ жизни. Викинги были самыми удачливыми в подчинении Пруссии, а приходили и уходили они так часто, что пруссы начали воспринимать всех чужеземцев врагами. Первые миссионеры, пришедшие в эти земли, Адальберт Пражский (997) и Бруно Кверфуртский (1009), приняли здесь мученическую смерть. Враждебное отношение пруссов к христианам, выразившееся в их набегах, заставило польского короля Болеслава III (1146—1173) возглавить крестовые походы на прусские земли4. Архиепископы Гнезно поддерживали культ святого Венцеслава, изображая на вратах своих кафедральных соборов мученическую смерть Венцеслава, принятую им от пруссов.

И когда во время вендского крестового похода жители окрестностей Мекленбурга и в Померании были обращены в христианство, лишь пруссы и племена, жившие к востоку и северо-востоку, сохраняли верность старой религии. Но даже и в этих краях христианству удалось достичь значительных успехов — между 1194 и 1206 годами многие обитатели Кульма были обращены в христианство, одних убеждением, других — подкупом, третьих — грубой силой. Поляки становились все сильнее и подбирались все ближе. Кое-кто из пруссов-язычников уже понимал, что их время уходит.

В 1206 году аббат польского цистерцианского монастыря в Лекно отправился в Пруссию для переговоров об освобождении некоторых пленников, захваченных в недавних набегах. К своему удивлению, он встретил дружелюбный прием, настолько дружелюбный, что поверил, что сможет обратить многих язычников в свою веру, если останется там надолго. Он написал Папе Иннокентию III, прося разрешения вести там миссионерскую деятельность с помощью других цистерцианских монастырей в Польше. Папа ответил следующим посланием:

«Приветствуя его набожную просьбу, мы даем разрешение ему проповедовать Евангелие и действовать как посланнику Божьему, взывая к Господу, дабы обратить народ сей ко Христу. Но урожай сей велик будет, и мало будет одного работника. Посему апостольской властью мы позволяем ему взять с собой братьев из цистерцианского ордена и прочих, что пожелают присоединиться к нему в служении его, проповедовать Евангелие и крестить тех, кто примет слово Божие...»

Усердие аббата было еще более подогрето известиями, принесенными из Ливонии монахами, которые встречались там с Теодориком, цистерцианским монахом, обеспечившим успех миссии, организованной епископом Риги. Если уж Теодорик и его братья-монахи смогли обратить язычников в Ливонии и Эстонии, то почему он не может свершить то же и в Пруссии?

Но мирное обращение осложнялось периодическими попытками польских королей и князей расширить пределы своих владений. Хотя их продвижение на восток бывало успешным, в Пруссии оно лишь сводило на нет достижения миссионеров и вызывало месть язычников. Но сокрушаться о своих прошлых ошибках было не в духе христианских правителей. Поскольку Пясты, особенно Конрад Мазовецкий, и их епископы и аббаты знали о том, что их подданных угоняли и продавали на рынках торговцам рабами из мусульманских и православных земель, то они просто обязаны были действовать. Не в силах одни защитить свои границы, они обратились за помощью к рыцарским орденам5. Среди тех, кто был готов выслушать их просьбу, был и Тевтонский орден.

Тевтонские рыцари вступают в Пруссию

Конрад фон Ландсберг, уроженец Мейсена, расположенного неподалеку от Пруссии, был хорошо знаком с обычаями Польши и с ее географией. Он командовал небольшим отрядом, который первым вступил в Пруссию. Эта крошечная армия вошла в Пруссию с намерением основать опорный пункт на землях, обещанных князем Конрадом Мазовецким и епископом Кристианом. Великий магистр Герман фон Зальца нуждался в каждом рыцаре и каждом воине для крестового похода Фридриха II, но он понимал, что не сможет оставить без внимания приглашение в Пруссию. Он знал, что его соперники — Добринский (Добжинский) орден, тамплиеры и госпитальеры — также могут начать экспансию в этом направлении, он понимал и то, что Конрад может переменить свои намерения. У средневековых владык, как и у нынешних, короткая память, и они часто меняют свои решения, не предупреждая и не объясняя причин.

По всей вероятности, Конрад фон Ландсберг привел эту горстку рыцарей из монастырей центральной Германии, возможно, он взял только новых братьев и воинов, которые были слишком больны или изранены, чтобы присоединиться к Великому магистру, когда флот крестоносцев отплыл в Святую землю. В этом отряде было всего семь рыцарей, которых сопровождало от семидесяти до ста оруженосцев и сержантов, и, конечно же, слуги, чтобы печь хлеб, варить пиво, стирать одежду, содержать в порядке коней и снаряжение. Так как отряд представлял монашеский орден, а также госпиталь, в составе отряда были священники и лекари. Все эти мужчины присутствовали на восьми религиозных службах каждый день, это было их главным делом и занимало основную массу их времени. Они были хорошо вооружены, хорошо оснащены и очень хорошо подготовлены, но никто из них не был «сверхчеловеком». Внешне они были обычными рыцарями, в душе же — истово верующими монахами. Конрад фон Ландсберг не отважился войти прямо в Кульм — стратегически важную излучину Вислы — и остановился на южном берегу в Мазовии, где князь Конрад построил маленький замок на холме напротив будущего месторасположения Торна (Торунь). Немецкие крестоносцы назвали его с мрачной иронией — Фогельзанг (птичья песня — нем.). Летописец Николас фон Иерошин объяснял это название так: «Там стонали во множестве раненые люди, а вовсе не ночные птички, и их стенания напоминали ту песню, что поет лебедь перед тем, как умереть от руки охотника».

Маленький отряд тевтонских рыцарей не смог бы выстоять против пруссов, но эти земли почти обезлюдели из-за прежних польских вторжений, к тому же некоторые местные жители уже приняли христианство и были связаны клятвами с князем Конрадом и епископом Кристианом. Таким образом, число язычников в Кульме было невелико, а те, что оставались, не видели в прибывшем отряде серьезную угрозу. Это было их ошибкой. Как только фон Ландсберг закончил строительство замка-монастыря, он направил своих рыцарей за Вислу, чтобы убивать язычников, жечь деревни и уничтожать посевы. Он соглашался на перемирие лишь при условии принятия теми христианства.

Вильям Моденский

В это время в Пруссии находился легат папы, епископ Вильям Моденский. Итальянский прелат был хорошо знаком с обстановкой в Прибалтике, уже побывав ранее в Ливонии и Эстонии. Он только что прибыл из Дании, где обсуждал с королем Вальдемаром II неудачи ливонского крестового похода. Из Ливонии он отплыл в Пруссию, где и пребывал с поздней осени 1228 года (или ранней весны 1229 года) примерно до января 1230 года, когда понял, что ему нужно отправляться в Италию и посоветоваться с Германом фон Зальца.

Сведений о деятельности легата очень мало. Он перевел учебник по грамматике на прусский язык, так что местные жители могли учиться читать, и обратил в христианство нескольких человек, очевидно из Помезании и Погезании — земель к северу от Кульма. Весьма вероятно, что новообращенные христиане, упомянутые в папских буллах 1231 и 1232 гг., в которых тевтонским рыцарям запрещалось тревожить их, это пруссы, а не крестоносцы в Ливонии, как в основном считают современные историки. Вильям Моденский был всегда очень озабочен благосостоянием новообращенных. Он опасался, что дурное обращение может привести их к уверенности в том, что христиане лицемеры и тираны, а ведь христианство должно умножать справедливость, мир, чистоту в добавление к выгодам духовного единения и бессмертной жизни.

Вильям Моденский собирался энергично согласовывать крестовые походы местных властителей, которые тратили больше сил и времени на склоки между собой, чем на ведение священной войны. В январе 1230 года на свет появился документ, подписанный князем Конрадом и епископом Кристианом. Этот документ был сохранен орденом (или восстановлен, или сфальсифицирован) и чрезвычайно запутал дело, так что сложно понять, что же было обещано тевтонским рыцарям и когда эти обещания были сделаны. Пришедшие затем поколения не могли обратиться к умершим за личными свидетельствами и, полагаясь на свои чувства, выносили суждения в соответствии с текущими политическими интересам, пренебрегая поисками истины.

Какого бы успеха ни добился Вильям из Модены, вскоре этот успех был сведен на нет из-за того, что он не сумел отбить у тевтонских рыцарей охоту нападать на поселения в Кульме. До этого времени рыцари пересекали Вислу, отправляясь в набеги, но не пытались закрепиться там. Это был период в буквальном смысле разведки боем — узнавания земель и людей. Горстка рыцарей и сержантов изучали язык, обычаи и военную тактику своих противников, готовясь ко дню, когда прибудут подкрепления.

Герман Бальке

В 1230 году подкрепления под командованием магистра Германа Бальке прибыли в Фогельзанг. Талантливый воин, немало лет руководивший крестовыми походами в Пруссию и Ливонию, Бальке был рассудительным человеком, уступчивым во многих отношениях, за исключением одного — когда он имел дело с язычниками или неверующим, у него не находилось для них ни терпимости, ни снисходительности, ни милосердия. А вот среди всех христиан — немцев, поляков, пруссов — он пользовался уважением и доверием. Обычаи и традиции, установленные им в это время в ордене, сохранялись в основе своей до конца века, включая печать магистра с изображением бегства Святого семейства в Египет. Символизируя, вероятно, высокий пост, занимаемый Бальке, печать несла его имя. Печати, которыми пользовались все остальные магистры ордена, были безымянными.

Герман фон Зальца смог отправить новый отряд рыцарей, потому что он был наконец свободен от своих особых обязательств в Святой земле. И хотя у него в Палестине теперь было больше обязанностей, чем перед походом Фридриха II, в условиях перемирия Палестинскому дому ордена не требовалось обычного числа воинов. Если же поток добровольцев в орден не иссякнет, рассуждал фон Зальца, он сможет отправлять в Пруссию новые войска каждый год, не ослабляя гарнизон в Акре. А еще сохранялся шанс, что орден сможет вернуться в Венгрию и это уменьшит необходимость его присутствия в Пруссии (папа Григорий IX писал королю венгерскому Беле, прося его вернуть ордену конфискованные земли). Но Герман фон Зальца был реалистом. Он не ожидал, что орден получит обратно земли в Трансильвании, но и не забывал, что пути Господа неисповедимы — короли меняют свои решения, неожиданно попадают в затруднительное положение, наконец, короли умирают. Герман фон Зальца был готов вернуться в Венгрию, если Господь снова повернет обстоятельства в его пользу.

Другое дело Пруссия, которая будоражила кровь своими возможностями и трудностями. Но чтобы дождаться там первых результатов, рыцари должны были положить немало трудов, и это заняло бы немало времени. Великий магистр не мог посылать туда больше рыцарей, пока не будут построены замки, чтобы укрыть и расположить их, и не будут созданы запасы для их пропитания. Ведь забота рачительного администратора — посылать именно нужное количество людей в нужное время. Герману фон Зальца удавалось извлекать максимальную пользу из скудных ресурсов, которыми он располагал для действий ордена, где бы то ни было — в Святой земле, в Армении, в Италии или в Германии. Но Пруссия была последней в этом списке.

Бальке в первую очередь взялся за разрешение проблемы, уже два года беспокоившей руководство ордена. Нужно было уточнить условия, на которых князь Конрад наделил рыцарей землями. Кульм был занят противником, и магистру рыцарей в Пруссии приходилось изыскивать собственные источники для ведения кампаний по усмирению язычников. Это можно было понять. Но он, конечно, не мог согласиться, что после того, как Кульм будет завоеван, он перейдет в руки епископу Кристиану и князю Конраду. Короче говоря, для чего тогда тевтонским рыцарям оставаться там и защищать эти земли от пруссов-язычников? Бальке отправился к епископу и князю и поведал им о событиях в Венгрии. Да, заявил он, орден прислал войско и готов защищать князя и епископа, их земли и их подданных, но за это тем придется платить. Он потребовал (конечно, вежливо и, без сомнения, жестко) для ордена независимости большей, чем пожалованная императором в Золотой булле в Римини в 1226 году, и не соглашался на условия, которые предлагали князь и епископ. Условия, которых он добился, до сих пор являются предметом споров между немецкими и польскими историками, но, как бы то ни было, пожалования были достаточными и удовлетворили Великого магистра и Великий капитул, которые не раз обсуждали этот вопрос.

Довольно скоро армия крестоносцев, состоявшая из немцев, поляков, померелльцев и местного ополчения, опустошила районы западной Пруссии. А летом 1233 года около десяти тысяч человек приняли христианство, быть может воодушевленные возможностью увидеть частицу истинного креста Господня. Они построили крепость у Мариенвердера, в центре Помезании на притоке Вислы, примерно на полпути между Торном и морем. Зимой этого же года для совместного вторжения в Погезанию к крестоносцам присоединились князь Свентополк и князь Самбор из Помереллии. Когда язычники выстроили войско, чтобы дать крестоносцам бой на льду реки Сиргуны, появление в тылу померелльской конницы обратило их в бегство, перешедшее в бойню.

В большой наступательной кампании 1236—1237 годов большую роль сыграл граф Мейсенский. Сначала он построил большие парусные суда, затем разбил и потопил ладьи язычников, вышедшие ему навстречу, и, наконец, отправил своих воинов вниз по течению, чтобы ударить на врага с тыла. Погезанское ополчение вышло на битву, но бежало, заслышав звуки труб войска графа (в своем тылу, как им показалось). Ясно, что пруссы не хотели противостоять тяжелой кавалерии, тяжелым арбалетным болтам и дисциплинированной пехоте. Если бой шел на западный манер, то пруссов просто сметало с поля боя. В лесах и болотах язычников тяжело было даже отыскать, особенно летом. Но зимой — в сезон войны, по которой крестоносцы стали специалистами, им легче было найти язычников в их укрытиях.

Каждый год небольшие армии крестоносцев приходили в Пруссию, и каждый год владения ордена увеличивались. Многие из крестоносцев были поляками, и все участники этих походов понимали, что без постоянной поддержки Пястов и князей Помереллии добровольцы, приходящие из Германии, вряд ли бы могли сделать что-то большее, чем обеспечить гарнизоны уже построенных замков. Почему же, хотя полякам отводилась такая большая роль в этих крестовых походах, именно тевтонские рыцари играли столь важную роль?

Ответ заключается в том, что польские и померелльские крестоносцы каждый год возвращались домой. Сначала они уходили только при наступлении плохой погоды осенью, дожидаясь поры, пока снова начнутся длинные дни короткого лета. Но с течением лет активный вклад польских рыцарей в крестовые походы постоянно уменьшался. У князя Конрада были проблемы на границах, князь Свентополк враждовал со своими братьями, и в конечном счете все польские Пясты смертельно враждовали друг с другом. Ни один из этих феодальных властителей, ни один епископ не имели средств, чтобы поддерживать силы для оккупации прусских земель. Эта задача, как и в Святой земле, предназначалась Тевтонскому ордену. Давшие обет, безбрачия рыцари, связанные клятвой бедности и послушания, были готовы нести службу и в дождливый сезон, и длинными зимними ночами. Светские рыцари, предпочитавшие горячую выпивку и прохладную женщину (или наоборот), совершенно не желали патрулировать темные тропы в лесах или стойко переносить морозный ледяной ветер на сторожевой башне.

Чтобы быстрее освоить покоренные территории, тевтонские рыцари селили на свободные земли в Кульме добровольцев из Польши. Кроме того, в эти годы они привлекали горожан из Германии, чтобы те основывали ежегодно новый город. Права горожан были гарантированы Кульмской хартией 1233 года. Эти иммигранты были немногочисленны, но их стало больше к концу XIII века и еще больше в XIV веке. Значительную часть войска составляли прусская знать и ополчение. Они служили соответственно в кавалерии и пехоте (первых часто называли, не совсем правильно, «местными рыцарями»6).

Когда в их распоряжении оказывались дополнительные силы крестоносцев из Польши и Германии, рыцари ордена, ставшие знатоками местной топографии и обычаев, водили войска вниз по Висле и вдоль побережья, захватывая одну прусскую крепость за другой. Происходили и другие события, вносившие разнообразие в течение дней: в 1237 году в состав ордена вошел ливонский орден Меченосцев (см. следующую главу), таким образом, на тевтонских рыцарей легли дополнительные обязательства в Ливонии, отвлекающие часть людей и ресурсов на север; затем папа Григорий IX отлучил от церкви императора Фридриха II, начав долгую и кровопролитную войну, расколовшую германские земли. В 1241—1242 гг. нашествие монголов опустошило Галицию, Волынь, Венгрию и Польшу, так что эти еще недавно полные сил государства уже не могли более оказывать военную помощь в крестовых походах. И в 1240 году Свентополк из Помереллии объединился с мятежными пруссами в попытке изгнать орден с земель, которые хотел сделать своими. Это событие — Первое прусское восстание — создало серьезную угрозу ордену, но в итоге Свентополк был вынужден сначала заключить перемирие, а потом и капитулировать, после чего прусские племена заключили с орденом договор, дававший им значительную независимость в повседневной жизни.

Тем временем силы ливонской прецептории ордена продвигались на юг от Риги. Казалось, что они на грани значительной победы, когда в 1250 году Миндаугас Литовский принял католичество, лишив орден повода для нападений на страну. Хотя некоторые критики Тевтонского ордена видят в рыцарях лишь жадных до земель разбойников, в этом случае они отказались от возможности захватить большие территории, чтобы сделать одного из величайших врагов христианства сильным союзником7. Вскоре после этого прусское сопротивление пошло на убыль, к тому же в 1256 году король Оттокар II Богемский, самый сильный и, пожалуй, единственный лидер в Священной Римской империи, повел в Самландию армию столь сильную, что местные жители поняли тщетность сопротивления. Вскоре после этого в 1257 году жители Самогитии просили двухлетнего перемирия, чтобы сделать свой выбор. Крестоносцы дали им этот срок, уверенные, что интересы самосохранения заставят их врагов принять, хотя бы формально, истинную веру. Казалось, что христианство одержало триумфальную победу в Прибалтике.

Энтузиазм крестоносцев по поводу мирного обращения язычников должен заставить задуматься тех, кто не может провести различие между средневековым сознанием и современными идеологиями расизма и национализма, или тех, кто предпочитает думать, что рыцари намеревались уничтожить население этих областей, чтобы заселить эти территории немецкими иммигрантами. Однако пока непохоже, что тевтонских рыцарей будут судить объективно, не изымая из исторического контекста большинство их высказываний и действий. Подобно большинству человеческих организаций, орден по-разному действовал в разные периоды времени. Если судить о тевтонских рыцарях по их худшим поступкам, а об их противниках — по лучшим, то рыцарей ордена можно счесть исчадиями зла. К сожалению, именно в этом ключе писали об ордене многие историки, особенно те, кто описывал Средневековье, используя критерии XX века. Положение крестоносцев пошатнулось в 1259 году, когда жители Самогитии предпочли сражаться за свои языческую веру и традиционные обычаи (что включало и нападения на христианские поселения). Они нанесли сокрушительные поражения прусским и ливонским войскам, вынудили Миндаугаса отречься от христианской веры и убедили соседние племена к северу и западу поднять восстание против немецкого правления. Вскоре литовские войска проникли в Ливонию, Пруссию, Волынь и Польшу. Победы язычников, казалось, подтверждали правоту языческой веры. Священная война была теперь воистину борьбой религий, а не только борьбой между правителями.

В это время орден мог полагаться практически только на свои силы. Он не получал подкреплений ни от немецких, ни от польских крестоносцев. Еще меньше помощи приходило от монархов и прелатов Богемии. Более того, Святая земля вновь стала центром внимания крестоносцев, и Тевтонский орден, подобно остальным орденам, отдавая ей основное внимание. Война в Пруссии превратилась в череду пограничных набегов, засад и нападений на крепости. К тому же приходилось патрулировать границы, чтобы предупредить нападения на одиночные христианские поселения, когда восточные пруссы и литовцы проникали через безлюдные леса и болота Галимбии. Немцы и поляки вместе старались закрыть этот прорыв, и постепенно в борьбу с общим врагом включались волынцы.

Враги языческие и православные

Пятнадцать лет Второго прусского восстания (1260—1275) были очень тяжелыми для ордена. Петер фон Дусбург напоминает о них читателю:

«Это было тяжелое время, когда было едва достаточно хлеба для того, чтобы поесть, и один, два или более раз они должны были скакать на битву и гнать врага прочь. И они поступали, как поступали иудеи, которые хотели отстроить святой город Иерусалим, которому угрожал враги, так что одна половина из них работала, а другая стояла, охраняя их от рассвета до сумерек. Одной рукой они работали, а в другой руке они держали меч».

Наиболее тяжелое время для ордена наступило около 1273 года. Тогда чешский прелат, епископ Ольмюца, который имел превосходный доступ к информации о Польше, Галиции и Венгрии, писал папе Григорию X, что всей Восточной Европе все еще угрожают язычники, еретики и схизматики (православные):

«На этих землях располагаются четыре государства — Венгрия, Русь, Литва и Пруссия. Христиане в Венгрии подвергаются постоянной угрозе. Существует надвигающаяся опасность для христиан в королевстве Венгрия. Во-первых, потому, что там живут половцы, а они не только чужды христианам, но и нападают на королевство, и, помимо прочего, у них есть обычай убивать людей, очень юных, или совсем маленьких, или очень старых. И они берут в плен юношей и девушек, учат их своим дьявольским обрядам, и такова их сила, и она умножается, и поэтому Венгрия действительно в опасности от них и соседние страны тоже. И есть королевство еретиков и схизматиков, которые бежали из других земель. Королева Венгрии половчанка, чьи родители были и есть язычники. Две дочери венгерского короля замужем за схизматиками-русичами... Русичи — схизматики и слуги монголов. Литовцы и пруссы — это язычники, которые разорили много епископств в Польше. Они всего ближе к нам».

Орден тем не менее все еще был в опасности. Капитуляция жителей Натангии, Вармии и Бартии заставляла рыцарей брать под свою защиту новообращенных. Это можно было сделать, лишь совершая походы в глубь Пруссии, против язычников: судавийцев и их литовских союзников. Более того, рыцарям приходилось сражаться в одиночку. Оттокар Богемский воевал с Рудольфом Габсбургом за австрийские земли и трон, и для решающей битвы в 1278 году королю были нужны все союзники, способные предоставить военную помощь. Бранденбург, Бавария, Краков, Силезия, Тюрингия и Майнц — все посылали своих рыцарей в Богемию.

В результате, хотя все эти правители традиционно являлись союзниками Тевтонского ордена и часто сами принимали крест, они оказались слишком глубоко вовлечены в борьбу за империю, чтобы посылать в Пруссию помощь в этот момент крайней нужды.

Пограничная война

Жители Судавии не были врагами, которых крестоносцы могли бы легко победить в бою. Судавийцы были хорошими воинами, довольно многочисленными, их земли находились далеко на востоке, среди практически непроходимых болот и лесов. Было легче выследить одного из вымирающих зубров, чем найти судавийцев в их лесном убежище. Так же нелегко было и перехватить отряд судавийцев, отправившихся в набег, до того, как они ударят без предупреждения по отдаленным поселениям или гарнизонам.

Первые нападения судавийцев начались еще до того, как жители Натангии и Бартии приняли христианство. На людей, которые перестраивали Бартенштейн8, стратегический пункт на реке Алле в центральной Прибалтике, напали судавийцы и убили всех, а затем сожгли незаконченные укрепления. Это было тяжелым ударом для тевтонских рыцарей. Бартенштейн должен был стать опорным пунктом оборонительной линии, развернутой вдоль дикры. Судавийцы, под предводительством неустрашимого воеводы Скуманда, получили возможность беспрепятственно нападать на дезорганизованные и лишенные защиты племена, которые недавно были их союзниками.

Однако, терроризируя натангийцев и бартийнцев, судавийцы подталкивали эти племена хоть и поневоле, но обращаться за помощью к Тевтонскому ордену. Многие люди из этих племен, возможно, симпатизировали судавийцам, но они не хотели видеть, как их семьи погибают от ужасных набегов Скуманда. Без замка, который был бы опорным пунктом, рыцари немногое могли сделать для их защиты, следовательно, местным жителям оставалось самим заботиться о своей защите. Воинам, что пережили Первое восстание, не хватало уверенности в себе, и до 1274 года они практически только обороняли свои крепости. Но спустя некоторое время одна уважаемая женщина, кстати родственница Геркуса Монте, вождя Первого прусского восстания, принялась стыдить своих сыновей, обвиняя их в неспособности защитить себя и своих людей. Уязвленные обвинениями, они собрали воинов из нескольких крепостей и сошлись в жестоком бою с судавийцами, убив 2000 воинов-язычников. Эта победа очистила территорию от большинства пограничных головорезов и дала возможность рыцарям отстроить Бартенштейн. Когда местные пруссы в собственных интересах предоставили свои внушительные военные силы на службу рыцарям, баланс сил склонился в сторону христиан. Этот эпизод, кстати, дает возможность предположить, что натангийцев вовсе не истребляли и вряд ли их численность безнадежно и стремительно уменьшалась.

Орден теперь возглавляли новые лидеры, и с ними пришли новые стратегия и тактика. Великий магистр Анно фон Зангерхаузен прибыл из Пруссии в Святую землю в 1266 году и оставался там до заключения мира с султаном Бейбарсом в 1272 году. Затем он вернулся в Германию набирать для ордена добровольцев из Тюрингии и Мейсена. Приход новых подкреплений и завершил войну в Наттангии. Вскоре после этого Анно умирает, вернувшись из Пруссии в Германию. Великий капитул, собравшийся в июле 1273 года, избрал Великим магистром Хартманна фон Гельдрунгена, рыцаря уже преклонных лет. Когда-то в молодости он лично знал Великого магистра Конрада, герцога Тюрингии, а также лично засвидетельствовал объединение с орденом Меченосцев и посещал Пруссию в 1255 году.

Следуя сложившейся традиции, Великий магистр Хартманн отправился в Италию, затем отплыл оттуда в Святую землю: братья ордена вне Ливонии и Пруссии по-прежнему считали своей главной обязанностью защищать Акру до того дня, когда новый крестовый поход освободит Иерусалим. Как бы то ни было, Хартманн вскоре вернулся в Германию. В крепостях ордена в Акре попросту не было достаточно помещений, чтобы дать приют всем чиновникам, рыцарям и воинам, способным нести службу. Некоторых из них приходилось отправлять обратно за море, при условии, что они немедленно вернутся при необходимости.

Тот же Великий капитул подтвердил избрание Конрада фон Тирберга прусским магистром. Карьера Конрада, француза по происхождению, прошла большей частью в Пруссии, где он был кастеляном Цантира и Христбурга, укреплений на северо-западе. С 1269 года он во многих случаях выполнял обязанности магистра. Теперь, став магистром и юридически, он вызвал младшего брата для службы ордену в должности маршала. Так как их имена совершенно совпадали, их стали называть Конрад Старший и Конрад Младший.

Великий капитул благословил магистра Конрада вести наступление к востоку от Кенигсберга, вплоть да реки Прегель, чтобы вбить клин между Судавией и Надровией. Капитул надеялся, что это сможет облегчить завоевание Надровии, ведь с этих земель они могли наступать по Неману, чтобы вести войну против южных флангов Самогитии. К тому же новые замки на Прегеле можно было бы легко снабжать при помощи кораблей, а они могли бы защищать судоходство по реке Алле. Более того, в отличие от предыдущих лет Капитул наконец-то послал достаточно рыцарей и воинов, чтобы сделать это наступление успешным.

Магистр Конрад открыл кампанию, послав протектора Самландии Теодорика с местным ополчением против двух больших деревянных крепостей на реке Прегель. Взяв оба укрепления, самландцы захватили столько лошадей, скота и другой добычи, что с трудом смогли угнать ее домой.

Затем Теодорик, по приказу магистра, вместе с отрядом тевтонских рыцарей, полутора сотнями сержантов и многочисленной местной пехотой погрузился на корабли и направился к более отдаленному замку. Как только он расставил арбалетчиков на позиции, он приказал приступить к стенам со штурмовыми осадными лестницами. Слишком поздно надровийцы попытались сдаться, приступ зашел слишком далеко, чтобы можно было отозвать войска. Избиение окруженных воинов продолжалось за пределами стен. Некоторых язычников взяли в плен, их увели с женщинами и детьми, чтобы расселить в новых местах, но выживших оказалось мало. Затем победители сожгли крепость и ушли.

После того как были повержены приграничные крепости, магистр Конрад направил свое войско во внутренние области Надровии. Он разграбил близлежащие районы, прежде чем осадить главную крепость, которую защищали двести хорошо вооруженных воинов. Штурм ее напоминал штурмы других местных бревенчато-земляных укреплений, и с тем же результатом — после тяжелого боя войска ордена захватили крепость, перебив большинство защитников. Вскоре после этого капитулировали и остальные территории Надровии. Орденский летописец подводит итог этой победы:

«И было там совершено много славных дел, что не записаны здесь, ибо слишком утомительно было бы описывать их одно за другим. А ведь Надровия к тому времени имела большую сильную армию и множество замков. Однако они отбросили свою ненависть и сдались братьям, исключая немногих, кто ушел в Литву. И на сегодняшний день часть Надровии остается дикой, заброшенной и обезлюдевшей».

В согласии с планом, подготовленным за много лет до этого, тевтонские рыцари продолжали наступление на северо-запад. Надровия теперь служила базой наступления на Скаловию в нижнем течении Немана, а за ней лежала Самогития. Вожди крестового похода давно хотели сломить упорное и отважное сопротивление самогитов, чьи нападения на Курляндию были преградой сообщению с Ливонией. Прусский магистр мог посылать послания, людей и снабжение только по морю и к тому же только летом. Стратегия наступления была понятна. Вторжение в Скаловию стало возможным только после предшествующих побед, устранивших опасность нападения с флангов. И теперь магистр устранял очередную угрозу, чтобы в итоге обезопасить приграничные области Курляндии и Ливонии, И так же как нынче надровийцы служили союзниками ордену, в будущем скаловийцы должны были помогать ему против Самогитии, а те, если все пойдет как запланировано, должны были стать в свой черед союзниками против Литвы.

Литовцы это тоже прекрасно понимали, и они помогали как могли приграничным племенам, воюющим против ордена. К несчастью, эти подкрепления могли быть посланы лишь тогда, когда простые воины не были заняты на сельскохозяйственных работах. Кроме того, никому из воинов не нравилось нести службу на границах. Итак, наиболее логичным было использовать эти военные силы для нападения на Ливонию и Пруссию, чтобы вынудить христиан защищать свои непрочные границы. Тевтонские рыцари избрали тот же путь — сдерживать языческие войска, постоянно угрожая неожиданным вторжением в холмистую часть Литвы в течение всего года.

Чтобы уменьшить возможности Литвы оказывать помощь Самогитии, Ливонский орден построил большой замок в Динабурге в 1274 году, перекрыв большинство прямых путей на Псков и Новгород. Великий князь Литовский Трайдянис (?—1281/2) говорил о замке, что он «построен в самом моем сердце». Он окружил этот построенный из дерева и земли замок и осаждал его четыре недели всеми силами, что были в его распоряжении. Но он не смог ни взять крепость, ни остановить опустошительных набегов гарнизона замка. Вскоре между Динабургом и литовской возвышенностью образовалась обширная безлюдная местность.

Первое же наступление открыло безопасный путь вдоль побережья к Мемелю (Клайпеде), замку крестоносцев в устье Курляндского залива. Замок был построен в 1252 году с помощью крестоносцев из Любека. С тех пор появился легкий путь на север, в Курляндию, вдоль побережья, или через узкий песчаный полуостров на Пруссию. Чтобы расширить этот коридор и подготовить путь для набегов на центральную часть Самогитии, магистр Конрад не стал прорываться на восток от Мемеля. Он выработал стратегию не прямого нападения, а флангового обхода по реке Неман. Благодаря этому западные крестоносцы получали возможность использовать технологические преимущества в транспорте и осадной технике, избегая проблем, связанных с войной в густых лесах и топких болотах центральных областей региона.

Первой целью крестоносцев стала крепость в Рагните9, расположенная на высоком холме над рекой. Впечатляющее укрепление в течение десятилетий противостояло множеству нападений, включая атаку сильной армии русичей. Деревянные и земляные фортификационные сооружения нелегко было взять приступом. К тому же внутри крепости был пруд, который в случае осады снабжал гарнизон водой и рыбой. Местные жители считали крепость неуязвимой.

В 1275 году магистр Конрад направил Теодорика Самландского с тысячей воинов на судах к Рагниту. Теодорик выгрузил людей и снаряжение, направился вверх по склону холма и, когда все подошли, отдал приказ о штурме. Защитники скучились вдоль парапета стен, пытаясь оттолкнуть осадные лестницы. Они были такой превосходной мишенью, что лучники крестоносцев не могли промахнуться. Под непрекращающимся ливнем стрел осажденные воины откатились со стен.

Крестоносцы приставили лестницы и захватили стену, после чего началось обычное кровопролитие. Победители предали укрепления огню и разрушению, затем, задержавшись всего на один день, Теодорик захватил также крепость Ромнге, на другой стороне реки.

Скаловийцы не оставили это деяние неотомщенным. Их флотилия спустилась вниз к Лабиау, на побережье севернее Кенигсберга, и рано утром, когда охрана спала, напала на крепость. Язычники безжалостно перебили гарнизон, а замок спалили. Орден ответил тем же: магистр Конрад созвал всех рыцарей и местные войска и вторгся в близлежащие области Скаловии. Николас фон Ерошин писал об этом:

«Они убили так много некрещеных, что многие утонули в своей собственной крови. Они захватили мужчин и женщин в их укрытиях и увели их с собой. И пока они были там, готовя отступление, вождь скаловийцев, Стон Год (Каменный Бог. — Пер.), привел огромную армию своих подданных и преследовал армию братьев. Когда магистр услышал об этом, он послал сильное войско и оставался в укрытии, пока скаловийцы не подошли, чтобы атаковать его. Затем братья бросились из засады и изрубили многих и вынудили оставшихся бежать».

Теперь уже многие из знатных людей Скаловии отправляли посланцев к рыцарям с предложениями о сдаче на определенных условиях. Даже для рыцарей, приобретших опыт в пограничной войне и знавших язык и обычаи противника, было нелегкой задачей определить, когда эти предложения были искренними, а когда — попытками заманить в засаду небольшие отряды крестоносцев. Соседние курляндцы неоднократно просили у ордена гарнизоны для своих пограничных замков, а затем нападали на рыцарей из засад. Теперь уже скаловийцы обращались с такими же просьбами, но рыцари уже с осторожностью откликались на них.

В эти годы происходило немало менее крупных боев и стычек, которые даже летописцы ордена находили слишком многочисленными, чтобы упоминать их по раздельности. Результат был тот же, что и в Надровии, — большинство скаловийцев приняли христианство, а остальные бежали в Литву. Некоторые местности, особенно в приграничье, обезлюдели. Но язычники, ведомые людьми Скуманда, наносили яростные ответные удары, совершая набеги на запад до самого Кульма, и даже осадили в 1273 году епископский замок в Шензее. Эти нападения побудили орден заменить ветшающие деревянные укрепления каменными замками.

Некоторые пруссы бежали к Трайдянису, который предложил им селиться на границе с Волынью, возможно в районе Гродно (Гардинаса). Это привлекло внимание князя Галиции и Волыни, который приказал построить новое пограничное поселение в Каменце, на притоке Буга, чтобы защитить свои земли от нападений со стороны Гродно и укрепить свой контроль над торговым путем к северу от припятских болот, от Пинска до Бреста и дальше до Дрохинича.

Магистр Конрад, несомненно, продолжил бы наступление на Самогитию, если бы позволили обстоятельства. Эта земля истовых язычников лежала прямо к северу от уже завоеванных земель, и набеги на нее можно было совершать вместе с Ливонским орденом. Но магистр Конрад не смог двинуться на север. Ему нужно было обратить свое внимание на Погезанию, где началось Третье прусское восстание.

Третье прусское восстание (1275—1283)

Восстание, скорее всего, было спровоцировано Скумандом, чьи нападения были столь разрушительны, что главного орденского кастеляна Погезании в 1276 году отрешили от должности. Ему на смену пришел более решительный управитель. Возможно, разъяренный последовавшими поражениями, которые понесли его отряды в этом же году, Скуманд обратился за помощью к литовцам. Те согласились, и в 1277 году он повел литовское войско и четыре тысячи своих соплеменников через лесные дебри в Кульм, где захватил маленький замок на реке Осса, затем двинулся мимо Рехдена, Мариенвердера, Цантира и Христбурга, сжигая на своем пути все деревни и маленькие укрепления. Петр фон Дусбург описал плачевную сцену, подтверждаемую польским летописцем Длугожем:

«Они завладели неописуемым количеством добычи и христиан, которых обратили в вечное рабство. Да сжалится над ними Господь! Какой плач стоял, когда друг оплакивал друга и семьи разделяли, это было тяжкое испытание, когда детей забирали от матерей, которые только что заботливо нянчили их, и когда дочерей забирали у матерей, и как язычники делили взятых в плен между собой и обращались с ними бесчестно. О как ужасно это было, и как ужасно было видеть это друзьям их. Никто бы не смог смотреть на их ужасное положение без слез».

Тем временем литовская армия, проследовав из Гродно глухими тропами вниз по реке Нарев в Мазовию, продолжала двигаться на запад, грабя польские деревни, пересекла Вислу и вторглась в Куявию. Таким образом, повторилась ситуация, которая и привела тевтонских рыцарей в Пруссию, — Пясты оказались неспособны защитить северные границы Польши. Дело было не только в том, что набеги литовцев были ужасны, ведь набеги крестоносцев были такими же. Возможно, теперь литовцы разоряли деревни, где жили пруссы, переселенные в эти, как предполагалось, безопасные районы. Ужасна была участь польских пленников — куда хуже, чем пруссов.

Хотя набеги крестоносцев немногим отличались от прусских или литовских, все же между христианами и язычниками существовала большая разница. Христиане переселяли большинство своих пленников работать на земле, часто как слуг, короче говоря, многие из пруссов продолжали вести ту же жизнь, что и до плена. Христиане освобождали за выкуп одних пленников и обменивали других, но они редко продавали их на рабовладельческих рынках. Язычники, будучи более отсталыми экономически, нуждались в меньшем числе слуг и часто продавали своих пленников в рабство в другие страны, использовали их для человеческих жертвоприношений, женщин превращали в наложниц или домашних слуг. По свидетельствам крестоносцев, пленники, захваченные варварами, уже не считались людьми, с ними обращались как со скотом. Есть свидетельства того, как доведенные до отчаяния пленники бросались на своих мучителей, когда охрана была вынуждена ослаблять пригляд за ними, чтобы защититься от нападения рыцарей и ополченцев. Жестокие времена, жестокие поступки!

Вероятно, обе стороны начали осознавать, что некоторые из пленников уже переходят из рук в руки не по первому разу. Этим несчастным позволяли вернуться к своим родичам. Мы встречаемся с упоминанием, что на совете перед боем, когда обсуждались тактика и раздел добычи, прусские воины настаивали, что такие пленники не входят в их долю и не учитываются в дележе.

Должно быть, обе стороны пытались облегчить участь жертв таких набегов. Но даже тевтонские рыцари и их епископы не были настолько богаты, чтобы обеспечить новыми жилищами и наделами каждую обездоленную семью. Не существовало и бюрократического аппарата, способного вести записи, необходимые, чтобы воссоединить разлученные семьи или подтвердить личность, прошлые заслуги и так далее. Все это могли подтверждать только живые люди, при всем несовершенстве подобных свидетельств. Тевтонские рыцари часто переселяли своих пленников в деревни под руководством их наследственных родовых вождей и позволяли им пользоваться своим оружием.

Хотя эта политика часто бывала успешной в завоевании доверия населения, она была еще более успешной, если в войне побеждали крестоносцы. Когда удача от них отворачивалась, то все шло по-другому. Переселенные пруссы сохраняли возможность объединяться и восставать. Так как и у знати, и у простолюдинов были свои причины для мятежа, их нужно было лишь воодушевить и дать им шанс на успех. Когда Скуманд продемонстрировал, что орден не способен защитить свои, даже наиболее безопасные области, взбунтовались погезанцы. Восстание в этой давно усмиренной области к северу от Кульма оказалось очень неприятным сюрпризом для прусского магистра.

Мятежники добились быстрого и поразительного тактического успеха. Под предводительством бартийского вождя они захватили кастелянов Эльбинга и Христбурга, вероятное помощью какой-то уловки. Бартийский вождь, прославившийся своей жестокостью, превосходящей жестокость прочих вождей восстания, повесил священника и приказал убить оруженосца, пытаясь запугать пленников; возможно, он перебил бы и остальных, если бы какой-то оставшийся им верным прусс не освободил их от цепей и не помог бежать.

То, что восстание не распространилось дальше, было отчасти обусловлено осторожностью, которая смягчила ненависть местных жителей, отчасти трудами Теодорика, протектора Самландии, который поспешил назад из Германии, когда услышал эти новости. Как пишет, скорее всего пристрастно, Дусбург:

«Самландцы любили его, и он собрал их всех вместе, и говорил со всеми людьми, и убедил их избегнуть злой ошибки, что внушалась им дьяволом. И когда об этом стало известно жителям Натангии и Бармии, они отвратились ото зла, что сотворили вначале, и дали крепкую клятву, что будут верными братьям-рыцарям».

Единственным актом репрессий со стороны рыцарей была казнь многоженца, чьи жены засвидетельствовали против него. Напуганные восстанием рыцари были готовы видеть заговорщика в любом местном жителе, который продолжал придерживаться языческих обрядов, таких, например, как многоженство или сжигание умерших, поэтому для некоторых пруссов появилась реальная возможность сводить счеты с личными врагами, выдавая их за предателей. Но в документах этого времени мы, однако, не находим примеров расправ. Возможно, на тот момент рыцари преднамеренно закрывали глаза на подобные грехи местных жителей. Казнь двоеженца лишь доказывает, что орден не собирался терпеть открытого неповиновения, но не раскапывал «маленькие тайны», ибо репрессии взбунтовали бы местную знать, которая была еще способна на открытое сопротивление. Магистр, разумеется, не хотел толкнуть прочие племена на соединение с погезанскими мятежниками. Это была политика, которую одобрил бы сам Макиавелли. С другой стороны, в случае с погезанцами, взявшими в руки оружие, магистру ничего не оставалось, кроме как сокрушить их силой. Конрад фон Тирберг повел войско в Погезанию летом 1277 года и возвратился осенью, перебив и захватив в плен для последующего переселения множество народа, так что после этого большие пространства стали безлюдными. Многие погезанцы бросали свои дома и через Галимбию и Судавию бежали в Литву. Великий князь расселил их вокруг Гардинаса, откуда они продолжили свою борьбу с тевтонскими рыцарями. Поселив заклятых врагов крестоносцев на эти опасные и стратегически важные земли, князь показал себя проницательным политиком.

Магистр Конрад предположительно расселял погезанских повстанцев вокруг своего нового замка в Мариенбурге, где он мог бы присматривать за ними более основательно. Этот замок был построен на замену Цантиру, старому укреплению в устье Вислы, и должен был служить одним из центральных опорных пунктов ордена. В следующем веке он станет ставкой Великого магистра и одним из крупнейших и красивейших замков в мире, но тогда он был лишь простым фортом, образующим вместе с Эльбингом и Христбургом треугольник укреплений, позволяющий ордену лучше контролировать поселения бывших мятежников. Подобно другим замкам, которые строились и в то время, и позднее, он был сложен из кирпича. В прибрежной Пруссии практически не было камня, а завозить его было слишком дорого, поэтому камень использовался только для отдельных архитектурных элементов, таких как своды окон и капители. Как только в Пруссии развилось производство кирпича, все важные здания: замки, церкви, склады или дворцы, стали строиться из этого материала.

Следуя урокам Третьего прусского восстания, тевтонские рыцари отнеслись к судавийской проблеме более серьезно. Хотя это племя в последние годы жестоко претерпело от ордена, волынцев, поляков, русских и даже натангийцев, оно все еще оставалось опасным и могло вести войну глубоко на территории ордена. Особенно страшны они были, когда на помощь им приходили литовцы. Но это происходило только в наступательной войне: Литва была слишком далеко, чтобы оказать своевременную помощь в отражении набегов ордена, если только литовцы не узнавали заранее о точной дате предполагаемого похода. Никто не мог позволить себе держать войска в бездействии, ожидая появления неприятеля. В одиночку судавийцы оказывались не в силах отражать нападения немецких, польских и русских войск.

В первом же большом походе крестоносцы добились значительных успехов, пленив множество жителей и угнав скот и лошадей. Возвращаясь обратно, они поймали в засаду около трех тысяч преследовавших их разъяренных судавийцев. Потеряв лишь шестерых человек, христиане убили множество языческих воинов, неловко угодивших в капкан. Остальные язычники были обращены в бегство.

Эти годы для ордена ознаменовались как неудачами, так и триумфами. Хотя некоторые из этих поражений можно рассматривать как моральные победы. Польский хроникер описывал случившееся в 1279 году:

«В этом году орден тевтонских рыцарей воевал против литовцев. Два рыцаря ордена были захвачены литовцами, которые одного из рыцарей подвесили на большом дереве, потом поставили его боевого коня под ним и разожгли большой огонь, с намерением сжечь и коня, и его хозяина. Однако, как только конь был поглощен пламенем, небеса разверзлись, и великий свет сошел на крестоносца, и разметал огонь во все стороны. Потом свет возвратился на небеса, вместе с телом рыцаря, не оставив ничего вокруг, ни следа от него. Затем оцепеневшие и изумленные литовцы увидели прекрасную деву, сходящую с небес. Думая, что это скорее колдовство, чем деяние Духа Святого, они захотели повесить товарища крестоносца. И они устроили огромный костер из бревен. Но Господь не оставил этого рыцаря без помощи: немедленно небеса разверзлись, и огромная белая птица, подобной которой никто никогда не видывал, слетела вниз в самую середину пламени и унесла тело рыцаря в небеса. Смотревшие на это язычники вскричали: "Воистину велик Бог христиан, который так защищает своих приверженцев!"»

Проблемы Польши и Помереллии

В этих конфликтах орден получал от поляков помощь, правда косвенную и не столь существенную, какую могли бы оказать поляки, не будь они разобщены. Сначала князья из рода Пястов зачарованно следили за стремительно меняющейся ситуацией в Священной Римской империи, где Рудольф фон Габсбург сразил короля Оттокара в битве в 1278 году, а потом наблюдали, как император Габсбург борется с герцогом Отто Бранденбургским за влияние на Богемию и Силезию. Пясты к тому же и сами враждовали между собой. После долгих лет, когда королевство дробилось на все более и более уменьшающиеся княжества для множества наследников, в Польше произошло несколько неожиданных объединений. Несколько князей умерло, не оставив прямых наследников, и их родственники рассорились из-за наследства. Куявия была поделена между пятью братьями, однако к тому времени трое из них было бездетными, и семья объединилась против всех посторонних претендентов. Силезия была поделена на четыре части, все они находились под иностранным влиянием, и ее князья не имели никакого влияния за пределами своих крошечных владений. После смерти Болеслава Благочестивого (1226—1279) началась борьба за его краковское наследство. Победителем вышел старший сын Казимира (1211—1267) — Лешек Черный (1240—1288).

Литовцы и судавийцы между тем предпринимали одно наступление за другим, в 1277 и в 1278 годах они опустошили обширные земли на Волыни. Так продолжалось до тех пор, пока ужасный голод 1278 года не привел язычников на Волынь же с просьбой о поставках хлеба. Когда зерно было отправлено на судах по Бугу, а затем по Нареву, Конрад Мазовецкий-Черский выслал отряды, которые захватили продовольствие и уничтожили суда.

Князь Лешек всерьез воспринимал свои обязанности по защите восточных границ Польши. Хотя на его счету нет таких громких побед, как вторжение в Судавию в 1273 году, после чего судавийцы были принуждены платить дань, Лешек нанес поражение армии русичей и литовцев, которых монголы послали к Сандомиру в 1280 году. Лешек лично участвовал в охране Мазовии и Волынии от судавианских и литовских набегов, а однажды, преследуя пруссов через болота вокруг Нарева, он угадал место, где прятались в своем логове разбойники. Он услышал вой собак, которые узнали своих хозяев, и это позволило князю Лешеку спасти всех захваченных в плен, не потеряв ни единого человека. Однако другие Пясты ничего не делали для защиты Польши. Они только настороженно следили друг за другом, подстерегая проявление честолюбивых амбиций или признаки серьезной болезни у кого-либо из их рода. Они не желали покидать свои земли, чтобы сражаться с язычниками, из страха, что в их отсутствие на их владения может кто-нибудь напасть. Лешек Черный делал все, что было в его силах, чтобы защитить свои земли от набегов с востока, но на западе, где проживала большая часть поляков, он пользовался недостаточной властью.

В общем, эти антипатии были в основном направлены на правителей Богемии и Бранденбурга, которых справедливо подозревали в поисках выгоды от польских неприятностей. А Пясты и остальная польская аристократия подозревали всех и каждого. Не выделяя тевтонских рыцарей из прочих опасных соседей, они и не исключали орден из этого числа. Такая политическая напряженность создавала климат недоверия ко всему чужеземному, так что поляки начинали везде видеть опасность. Сильные государства и уверенные в себе культуры не боятся за свое существование. Но, за исключением князя Лешека на востоке, Польша была лишена достойных вождей.

Подобно династии Пястов, линия померелльских князей, казалось, тоже вымирала. Князья Самбор (1204—1278) и Расибор (?—1275/6) не оставили мужчин-наследников. Они оба ненавидели своего племянника Мествина (князя в 1266—1294 годах) до такой степени, что пытались лишить его наследства всеми возможными средствами. Князь Расибор завещал большинство своих земель тевтонским рыцарям и другим религиозным корпорациям. Самбор сделал то же самое. Князь Мествин смог аннулировать завещание, захватив земли Расибора, а затем отстоял их от притязаний герцога Бранденбургского, но Самбор смог передать Меве — ключевой пункт, недалеко от Вислы, — ордену, создав благоприятные условия для укрепления рыцарей на левом берегу этой большой реки. Здесь была область более безопасная, чем Пруссия, и более подходящая для расселения иммигрантов. В результате эта земля быстро стала ценным владением ордена, и скоро там уже преобладало немецкое население.

У Мествина не было сыновей, и он принес обет безбрачия, так что династия должна была закончиться с его смертью. По-видимому, подобная перспектива устраивала его, но он по-прежнему не желал, чтобы его земли, и даже Меве, перешли в руки его злейших врагов — тевтонских рыцарей. Он предпочел, чтобы все досталось его родственникам из Пястов, что и подтвердил в своем завещании в 1282 г.

Тевтонские рыцари, должно быть, довольно много размышляли об этом, сидя вокруг своих столов за трапезой и обсуждая политические дела и в своем кругу, и с многочисленными гостями, но ничего, кроме разговоров, не происходило. Разговоры и дипломатия. Их долгом был крестовый поход, а не приобретение христианских земель, хотя, получи они земли, завещанные им Расибором, это пошло бы на пользу крестовым походам в Пруссии. Но претендовать на это наследство означало бы разжечь войну с Польшей. Крестоносцам не полагалось вести войну с христианами (хотя в Святой земле были примеры, показавшие, что и это возможно). Важнее было, что прусский магистр не мог себе позволить ссориться с сильными правителями в тылу ордена. Рыцарям оставалось вести войну на востоке.

Эта война в Судавии сводилась в основном к стычкам небольших отрядов. Тевтонским рыцарям не хватало войск для широкомасштабных наступлений после 1279 года, так как серьезные поражения в Ливонии потребовали отправки туда большей части подкреплений. К тому времени магистр Ливонии погиб, а чуть позже магистр Конрад фон Тирберг умер своей смертью. И Великий магистр Хартманн фон Хельдрунген, и Великий капитул, собравшийся в Марбурге, увидели в этой ситуации возможность объединить командование этих двух провинций, чтобы лучше координировать военные действия против мятежной Семгаллии и непокоренной Самогитии. Этим операциям снова отдавался приоритет, а для действий против Судавии выделялись силы, достаточные лишь для тактических операций. Новый магистр, Конрад фон Фойхтванген, спешно отправился в Прибалтику. Опыт, приобретенный им в Палестине, подсказывал, что будущее ордена — в войнах с язычниками Прибалтики, а не с мусульманами, и он ясно видел, что это будущее находится в опасности. Его задача была нелегкой. Враг, казалось, был везде и — нигде. Орден мог одолеть практически любого противника, но неимоверно трудно было его обнаружить.

Когда пруссы напали на мельницу в Эльбинге, где укрывалось местное население, они повели себя так, что в будущем христиане уже ни за что не хотели сдаваться в плен язычникам. Когда магистр повел войско в Вармию, чтобы захватить укрепление, которое впоследствии стало Хайльсбергом, пруссы нанесли удар в Кульме, захватывая замки и сжигая деревни. Значительные территории совершенно обезлюдели, и ни у одной из сторон не было сил заселить их в тот момент.

От поляков тоже не приходилось ждать помощи, которую они оказывали во время прошлых кампаний, связывая силы пруссов на Волыни. Волынь теперь была охвачена смутой. Литовцы, которые уже начали считать своими южные русские земли, вложили столько сил в эту многостороннюю борьбу за гегемонию, что они вряд ли могли помочь судавийцам. Запутанность этой отчаянной пограничной войны демонстрирует эпизод, когда в 1280 году Лев Галицийский просил татарского хана послать ему степных воинов для нападения на Краков. Когда Пясты из южных княжеств встретили кочевников Льва Галицийского, Лешек и Казимир Мазовецкий атаковали его с тыла, вступив на волынские земли. Урок, который извлекли поляки изо всего происшедшего, заключался в том, что им следовало сначала присматривать за своими юго-восточными степными границами, а уж потом оберегать лесную границу на северо-востоке.

Конечно, у поляков и литовцев была общая главная цель — русские земли, а вовсе не леса пруссов. Желание литовцев захватить Волынь подставило под удар последних независимых прусских язычников, которые стали целью набегов своих родичей, превратившихся к тому времени в подданных Тевтонского ордена. Хотя действия крестоносцев в эти годы нельзя считать наступательными, они изматывали силы язычников.

Партизанская война

Конрад фон Фойхтванген прежде никогда не бывал в этом регионе, и когда он приехал в Прибалтику, ему не понравились ни страна, ни климат. Тем не менее он ответственно исполнял свои обязанности и завоевал повсеместное уважение своими продуманными планами для преодоления патовой ситуации в военных действиях. Рыцари были особенно рады многочисленным пополнениям, которые он привел с собой из Германии, хотя многие, вероятно, были озадачены тем, что он не торопится вести их в бой. Вместо этого он тщательно изучал сложившуюся ситуацию, прося у многих совета, чтобы не совершить по незнанию ошибок. Затем он созвал заседание Капитула в Эльбинге. После того как собрались все кастеляны ордена, он объяснил, какую политику собирается претворять в жизнь: сначала покончить с мятежами в Ливонии, затем — решить проблемы Пруссии. Его подчиненные были настроены скептически, но в итоге они согласились, что Пруссии в тот момент не угрожает какая-либо серьезная опасность и что подкрепления должны быть посланы в первую очередь в Ливонию. Магистр Конрад ограничил военные операции в Пруссии партизанскими рейдами до прибытия новых подкреплений.

Среди людей, получивших известность в этой пограничной войне с Судавией, был Мартин фон Голин. Он был уже немолод. Его называли разбойником даже христианские летописцы, обычно приберегавшие такие термины для язычников. Его называли также helde (герой) и latrunculos (отважный вор).

Этот Мартин напал на некую деревню в Судавии вместе с четырьмя немцами и одиннадцатью пруссами и убил одних жителей и пленил других. Во время долгого возвращения он пришел к некоему месту, где он сел пировать со своими друзьями, отдыхая без боязни после своих «трудов», когда внезапно враги ворвались в их ряды. Они убили его четырех немецких товарищей, в то время как остальные сбежали, побросав все оружие и еду. Судавийцы «возрадовались великим ликованием от всего этого». Тем временем Мартин, разозленный, бродил в лесах и собирал вместе своих уцелевших товарищей. Поскольку они побросали все оружие, то он проскользнул к врагам, пока они спали, и украл их мечи, копья и щиты. И когда он заполучил все это, он пришел к своим товарищам, и они быстро убили всех тех, кого нашли спящими, за исключением одного, который пытался убежать, и Мартин убил его тоже. Потом они собрали свою добычу, и оружие, и другое добро, которое язычники несли с собой, и вернулись домой.

В этой войне было всего несколько широкомасштабных набегов, под руководством маршала Конрада Младшего. Один из них был особенно опустошительным. Нападение было осуществлено зимой 1280 года, когда войска ордена по льду проникли в те области противника, куда до тех пор не добиралась ни одна армия крестоносцев. К этому времени в Пруссии был уже новый магистр, Мангольд фон Штернберг, так как в начале 1280 года фон Фойхтвангер решил, что идея объединить посты магистров Ливонии и Пруссии не столь уж хороша — по крайней мере, этот пост не для него. Он обратился с просьбой освободить его от обязанностей магистра Пруссии и Ливонии и получил отказ. Тогда он передал власть в Пруссии магистру Мангольду и отплыл в Ливонию с тридцатью рыцарями. Там он некоторое время руководил операциями в Семгаллии, а затем вновь обратился с просьбой разрешить ему оставить этот неудобный для него пост на севере. В этот раз его просьба была принята, и общее руководство двумя провинциями перешло временно в руки магистра Мангольда.

Вначале тот не мог переломить ход войны в Судавии, так же как и его предшественник. Литовцы и судавийцы вторглись в Самландию в таком количестве, что смогли целых десять дней бесчинствовать, сжигая каждое поселение и каждый крестьянский дом, что не находились под защитой крепостных стен. Но даже в это время крестоносцы добивались определенных успехов в войне на территории Судавии, где местные правители капитулировали один за другим. По приказу магистра их с семьями крестили, а затем выдавали им такие же грамоты на держание земель и крепостных, какие получали местные прусские рыцари.

Стратегия ордена явно ослабляла судавийцев. В феврале 1281 года Мангольд проник в укрепление, где нашел убежище Скуманд, и убил 150 человек — мужчин и женщин. Эта операция не обернулась полной победой, так как Скуманд сумел подстеречь в засаде отряд ордена, отдалившийся от основных сил. В бою погиб легендарный воин, командор замка Тапиау. Но уже становилось понятно, что орден в силах взять любую крепость, а за пруссами оставалось господство только в лесах. Это ситуация не сулила победу Скуманду, каким бы отважным и искусным он ни был в партизанской войне.

Мы знаем больше о Скуманде, чем о других прусских военных вождях, потому что он взял в плен молодого рыцаря, который выжил и рассказал об этом приключении, оставив нам одно из немногочисленных свидетельств о жизни среди судавийцев. Петер фон Дусбург повествует об этом такими словами:

«Этот брат, Людовик фон Лейбензелле, был рожден в благородной знатной семье и был приучен к ратному труду смолоду... когда он попал в руки неприятеля, он был приведен в оковах к Скуманду и сказал ему, чтобы Скуманд выбрал для него противника, равного ему по силам, чтобы биться с ним. Скуманд нашел это забавным, и он оставил Людовика у себя. Однажды случилось, что Скуманд отправился на пир, где по обычаю собираются благородные судавийцы, и он взял Людовика с собой, и обращался с ним по-дружески, несмотря на то что тот был пленником. И среди пира случилась ссора, некий могучий судавиец рассердил Людовика резкими словами, которые он употребил, чтобы оскорбить его и угрожать ему. Тогда Людовик сказал Скуманду: "Ты привел меня сюда, чтобы позволить ему говорить такие дурные слова и чтобы он мог оскорблять меня и угрожать мне?" И Скуманд сказал: "Ты видишь, что я сожалею, что он досаждает тебе. Если у тебя есть смелость отомстить за обиду, я буду стоять за тебя, что бы ни случилось". И когда Людовик услышал это, то вытащил меч из ножен и разрубил этого судавийца сверху донизу, так что тот умер. Потом Людовик был освобожден от оков юношей, который был в свите Скуманда, и вернулся назад к братьям».

Вскоре после этого Лешек Черный привел в Судавию и Литву огромное войско. Всего за несколько недель он смог нанести поражение двум языческим армиям, разгромив их так основательно, что польские границы были в безопасности в течение нескольких лет после этого. Тогда же, в 1282 году, Скуманд и его сторонники покинули свои родовые земли и отправились в оккупированную литовцами часть Руси, возможно в Черную Русь, но, может быть, и дальше, в Пинск или Минск.

Уход Скуманда приблизил окончание Судавийской войны. И выглядит совершенно справедливым, что именно в этот момент командование в Пруссии перешло в руки Конрада фон Тирберга Младшего, который служил маршалом все эти годы военных действий. Когда Великий капитул в Акре собрался, чтобы избрать преемника скончавшегося Хартманна фон Хельдрунгена, магистр Мангольд, последний из тюрингской династии, что так долго доминировала в ордене, отправился в Святую землю, чтобы участвовать в Капитуле, и скончался на обратном пути. Новым Великим магистром стал швед Бурхард фон Шванден, который никогда не бывал в Прибалтике. Желая, чтобы орденом в этих провинциях командовал опытный человек, он попросил совета у братьев ордена, которые указали ему на Конрада фон Тирберга. Это имя и назвал Великий магистр во время Капитула, получив поддержку собравшихся братьев.

Конец крестовых походов в Пруссии

Прусские крестовые походы закончились летом 1283 года. Когда магистр Конрад привел войска ордена в самое сердце вражеских земель, лишь немногие судавийцы оказали ему сопротивление. Людовик фон Лейбензелле организовал мирную капитуляцию полутора тысяч человек клана, с которым установил дружеские отношения, после чего новообращенные со всем имуществом были переселены на новые земли. На следующий день магистр Конрад осадил и вынудил к сдаче последнюю важную крепость в Судавии.

Магистр прекрасно понимал, что ему не хватит людей, чтобы защищать столь обширную территорию от нападений литовских или русских войск и что вскоре ему придется вести войну против самогитов. Поэтому он переселил оставшихся судавийцев из их родных земель в другие части Пруссии — Самландию и Погезанию. Капитулировал даже Скуманд, состарившийся и уставший воитель. Он получил прощение и земли в окрестностях Бальги, где и умер через несколько лет, согласно христианским источникам, достойной смертью набожного христианина. Это был великий человек, вызывавший уважение как язычников, так и христиан. Описание его отважных деяний, сохранилось для потомков в основном в летописях священников ордена. Историю, может быть, и пишут победители, но она всегда имеет оборотную сторону.

Земли Судавии оказались вымершими, ее народ исчез из истории как общность, и эта территория стала частью дикры — безлюдной лесной пущи, отделявшей Пруссию, Мазовию и северную Волынь от Литвы. Дикра существовала и ранее, но теперь правители всех участвовавших в конфликте сторон строили на ее окраинах деревянные крепости — базы для своих набегов на противника — и уничтожали все оставшиеся поселения в лесах и вокруг чужих крепостей. Великая Пуща стала почти непреодолимым препятствием на границе.

У тевтонских рыцарей было слишком мало ресурсов, чтобы вести успешную войну среди этих чащ, более того, неурядицы в Польше и Помереллии угрожали жизненно важному пути в Германию, делая дорогу небезопасной для крестоносцев. Для магистра Конрада обеспечение безопасности тылов стало задачей более важной, чем дальнейшее продвижение на восток. Позднее, в 1308 году, получив шанс захватить Данциг и Помереллию, магистр использовал его. Последовало несколько десятилетий конфликтов с Польшей, во время которых литовские Великие князья утвердили свою власть над близлежащими русскими княжествами и стали претендовать на Галицию и Волынь. Когда серьезные походы против язычников стали вновь возможны, обе стороны были уже гораздо сильнее и увереннее в себе, чем раньше.

Примечания

1. Немало ученых тратили чернила, пытаясь описать природу прусского язычества. Мнения современных ученых об этой проблеме колеблются от утверждений Марии Гимбутас и Алгирдаса Гремаса, которым видится целый пантеон богов и духов, до высказываний Андре Бойтара, утверждающего, что и божества, и большая часть прибалтийского фольклора относятся к XIX веку, подобно модному в настоящее время неоязычеству и культу богини. Самое старое описание языческих обрядов было собрано в самобытном сборнике первоисточников Вильгельмом Маннхардтом. (Marija Gimbutas. The Balts. London: Thames amp; Hudson, 1963; Algirdas Greimas. Of Gods and Men: Studies in Lithuanian Mythology. Indiana: University Press, 1992; Endre Bojtar. Foreword to the Past: A Cultural History of the Baltic People. Budapest: Central European University Press, 2000; Wilhelm Mannhardt. Letto-Prussische Goetterlehre. Lettisch-Literarische Gesellschaft. Riga, 1863).

2. Едва ли об этом можно что-нибудь утверждать определенно. Однако националисты всех мастей редко колеблются, настаивая на своей правоте, во что бы они ни верили. Они не сомневаются, что для их убежденности имеется достаточно оснований. А до какой степени основательны их заявления, то кому не знать, как специалистам по малоизвестным языкам этой местности, прошлым и нынешним. Существуют многочисленные источники более позднего времени, когда поляки, немцы и папские легаты обменивались письмами, докладами и договорами, а летописцы составляли поразительные хроники. В XIX веке хорошо подготовленные историки начали составлять грамотные описания той эпохи и публиковать подготовленные к печати сборники первоисточников. Увы, некоторые из этих политизированных трудов по истории были не более чем полемическими публикациями, но в конце XX века ученые начали преодолевать некоторые из наиболее очевидных политических предубеждений, по крайней мере начав признавать альтернативные толкования событий.

3. Современные историки порой отождествляют тевтонских рыцарей с передовым отрядом средневекового «дранг нах остен», их деятельность сопоставляют с планами империалистической германской экспансии, а также с деятельностью нацистов. В период Холодной войны всему Западу приписывалась открытая враждебность к славянам. В действительности эта важная для Средневековья миграция более связана с мирным переселением немецких рыцарей и крестьян, приглашенных в восточные земли (как в легенде о Гаммельнском крысолове). На территории всей Европы и землевладельцы, и духовенство осваивали леса и болота для земледелия и скотоводства, польские крестьяне и мелкие землевладельцы двигались на восток, еврейские и немецкие ремесленники и купцы основывали города.

4. Войны поляков с пруссами завершились в 1166 году разгромом польского войска. Теперь уже поляки страдали от прусских набегов. — Прим. ред.

5. Конрад создал свой военный орден — Добринское братство, — который он надеялся полностью контролировать. Но этот орден был позднее полностью истреблен во время войны на Волыни. Тамплиеры и госпитальеры также получали владения в Помереллии и Польше, но их вклад в позднейшую военную экспансию был слишком мал, чтобы иметь значение.

6. Представители местной знати редко могли позволить себе нести воинскую и административную службу круглый год. Да и в ордене не хотели распылять возможные доходы от налогов, создавая класс светских рыцарей. Магистр раздавал небольшие феоды, большинство из которых были маленькими наделами в Кульме, предназначенными польским рыцарям. Магистр назначал кого-нибудь из членов ордена обучать местное войско и руководить им. Известные как «протекторы», эти члены ордена жили с налогов, собираемых местными общинами, и обычно свободно говорили по-прусски, а также хорошо понимали местные обычаи.

7. Миндаугас, правда, обещал ливонскому магистру Самогитию, но эту землю литовский вождь мог дарить, не раздумывая, — его все равно не признавали там как правителя.

8. Ныне город Бартошице в Польше. — Прим. ред.

9. Ныне город Неман в Калининградской области. — Прим. ред.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика