Александр Невский
 

Глава пятнадцатая

1

У Гражины было не столько тяжелое, сколько сумбурное детство. Родившись в польской вельможной семье, она впервые попала в плен в пять лет, поскольку владения ее отца располагались в неустойчивом треугольнике, стороны которого граничили с Гали-чиной, Венгрией и собственно Польшей. Ровно через год она оказалась пленницей галичан, была возвращена в лоно родной семьи, но через три года вновь оказалась в венгерском плену. Такая смена обстановки продолжалась вплоть до тринадцати лет, из чего она вывела вполне определенные правила поведения: не плакать, не жаловаться, никогда не говорить правды и изощренно кокетничать во имя спасения собственной жизни. Оставаясь католичкой, она уже ни во что не верила, в том числе и в родную семью, полагаясь только на собственные силы.

В четырнадцать ее взял замуж венгерский вельможа, порядком поизносившийся в беспутной жизни. Детей у него — во всяком случае законных — не было, и истрепанный граф, который оказался на сорок лет старше своей красавицы полячки, вознамерился получить от нее долгожданного наследника, ради чего полгода копил силы под наблюдением отцов Церкви, убедившей его не трогать соблазнительную супругу в прямом смысле слова. Однако нашествие татар спутало его расчеты, поскольку при поспешном бегстве он потерял собственную жену.

Гражину перехватил по дороге Кирдяш со своими десятью головорезами. Но, разобравшись — а он был весьма сообразительным парнем, — решил не прикасаться к столь роскошной добыче. Следует сказать, что обиженная невниманием мужа, истосковавшаяся полячка сделала все возможное, чтобы побудить витязя на дерзкие поползновения, но все оказалось напрасным: Кирдяш устоял перед изощренным соблазном и впоследствии не пожалел об этом. Он подарил ненадкусанный персик самому хану Орду, за что получил не только офицерский чин, но и добрую калигу с золотом. А смертельно оскорбленная мужским невниманием Гражина вскоре в прежнем же естестве оказалась запертой в золоченой клетке самого Бату-хана.

У нее было все, что она могла пожелать. Даже полуподруга-полунаперсница-полуслужанка Ядвига. У нее не было только одного: свободы выбора. Выбор сделал Бату, едва Гражина вскочила на ноги, когда ее выкатили из ковра.

Среди утонченной роскоши ее заточения никогда не появлялся ни один мужчина. А ни разу не испытавшая ни первой боли, ни первого наслаждения пленница, зная все о первой боли и последующих упоительных мгновениях только из рассказов наперсниц, вынуждена была предаваться радужным мечтаниям и плотской тоске, разнообразя то и другое лишь периодическими истериками. И — ждать неизвестно чего.

Впрочем, не так уж неизвестно. Познав собственную цену всем опытом своей сумбурной жизни, Гражина прекрасно понимала, что и на сей раз ее либо подарят, либо обменяют, либо продадут. Таковы были три занавеса, наглухо задернувшие перед нею виды собственного будущего. И неистовая тигриная ярость постепенно вызревала в ее порывистой, неуравновешенной и недоброй душе.

А Сарай жил неторопливой, незаметной, но весьма напряженной жизнью. После несчастного случая на охоте состоялись шумные и весьма почетные похороны советника Юченя, так как Бату не хотел, чтобы Каракорум догадался о провале своего разведчика. А потом — уже тихо, втайне — правительство занялось тщательным подбором подарков будущему великому хану Гуюку, правящей до времени ханше Туракине и особенно — влиятельным вельможам. Выискивались наиболее умелые среди знаменитых русских оружейников и золотых дел мастеров, привозились — одна к одной — волоокие русские красавицы с косами до пят, создавались команды из кузнецов, плотников, скорняков и резчиков по камню и дереву. Отряды баскаков шныряли по всем русским княжествам, отбирая лучших из лучших, иногда захватывая их силой, реже — подкупая выгодной работой на чужбине. Бату начал играть в большую игру, ставки были высоки, и в средствах он не стеснялся. Вынужденная отдавать свое основное богатство Русь нищала на глазах, что выводило из себя даже степенного, уравновешенного Гаврилу Олексича.

— С Прусской улицы всех оружейников Орда сманила! И с Торговой стороны Карпа-кольчужника со всем семейством!

— Богато платят. Мы столько не можем.

— А сами с чем останемся?

— Новых вырастим, Олексич. Народ у нас даровитый.

— И с тобой не советуются. Обидно, Ярославич.

— Не той обидой маешься. Сильными станем — первыми кланяться начнут.

Невского беспокоила возросшая активность Орды и больно задевала их бесцеремонность: о нем словно забыли. Словно и не было похвальных слов Субедей-багатура, благорасположенности Бату, дружеских знаков Сартака. Но сделать он ничего не мог: в новгородских землях татары никого не принуждали ехать в далекий Каракорум, обещая лишь хорошие заработки. А на Руси нелегкий штучный товар резко подешевел не по капризу заказчиков, а потому, что бесконечные раздоры, нашествия да войны вконец разорили страну и уважающие свой труд мастера готовы были ехать за тридевять земель ради спокойствия и достойной их таланта оплаты. Александр это понимал, отъездам не препятствовал, но ему было досадно.

— Родину не любят, жадобы, — ворчал Гаврила.

— Трудно Русь в непогоду любить, Олексич. Знобко в ней сейчас. Знобко, страшно и голодно.

— Все вроде — так, а все одно — не так.

Кроме беспокойства, досады и обиды, Невский ощущал и маету, но совсем по иному поводу, нежели Гаврила Олексич. Дева у пруда снилась по ночам, маняще улыбаясь на утренних зорьках, а думы о ней не исчезали и днем. Ничего подобного он прежде никогда не испытывал, это радовало, но — изматывало, потому что не отпускало. А поехать к ней зимой не решался, поскольку подобное посещение невозможно было объяснить простым желанием отдохнуть от государственных дел. Он жаждал доброй беседы, но сильно расстроенный утечкой наиболее мастеровитых рук Гаврила Олексич пребывал в постоянном несогласии и для душевных бесед никак не подходил.

— Марфуша варенья прислала и записку. — Олексич зачитал письмо, не спрашивая Александра: — «ЧУЮ, ЧТО НЕСПОКОЙНА ДУША ТВОЯ, БРАТЕЦ МОЙ СВЕТЛЫЙ. ПОВИДАЙ МЕНЯ, ОБЛЕГЧИ ДУШЕНЬКУ...»

— Едем! — вдруг решительно сказал Невский, скорее почувствовав, чем поняв, как нужна ему сейчас женщина, когда-то сделавшая его мужчиной.

Собрали даров для всей обители — стерлядки да осетрины, семги да сигов, грибков да меду. А для Марфуши князь припрятал личный подарок — золотой крестик доброй псковской работы. Выехали на следующее утро.

— Здравствуйте, светлые витязи, защитники и устроители земли Русской! — в пояс поклонилась бывшая разумница Марфуша. — Примите благословение от грешной черноризицы Меланьи.

Расцеловались по-родственному. Инокиня всплакнула, Александр нахмурился, а Гаврила поспешно сказал:

— Дары сестре-хозяйке вручу.

И тут же вышел, как то было условлено с князем. Но заранее условиться — одно, а остаться наедине с первой любовницей — совсем иное, и Невский, смутившись, забормотал что-то об отце, отъехавшем в Орду, о дружине, об Андрее. Но, упомянув о Настасье, тут же угрюмо и замолчал.

— Смущен не ты, князюшко мой, смущено сердце твое, — тихо сказала Марфуша. — Доверься ему, отпусти на волю его.

— Правду ты сказала, Марфуша...

— Прости, князь, Меланья я во иночестве.

— Прости, сестра Меланья. Не было у меня никаких тайн от тебя, все тебе выкладывал, и легко мне было жить, — вздохнул Александр. — А сейчас навалились эти тайны на меня так, что задыхаюсь я под ними.

— Я душу тебе свою подставлю. Переложи, сколь нужным сочтешь, за тебя все отмолю.

— Встретил я девицу, добрую и разумную, — Невский говорил, не поднимая глаз. — И будто обожгла она меня, будто... — Александр помолчал. — Но я — князь, я Руси принадлежу, а не воле собственной. Скажи, сестра, имею я право на любовь, как человек, или должен, как князь русский, просить Батыя отдать мне в жены дочь?

— Бог душу дарит, а Матерь Божья — сердце любящее, — тише, чем обычно, сказала монахиня. — Когда посещает человека истинная любовь, сама Пресвятая Матерь Божия в сердце его заглядывает. Покорись ее выбору, Александр, и благодать Небесная сойдет на тебя.

— Значит...

— Покорись любви, и обретешь покой.

— Благодарю, благодарю тебя, Мар... сестра, — горячо сказал Невский, впервые улыбнувшись. — Камень ты сняла с души моей.

С грустной, еле обозначенной, но очень взрослой улыбкой смотрела на него Марфуша. Князь смутился, полез за пазуху, достал крестик.

— Прими на память о грешном Александре. Монашенка отрицательно покачала головой:

— Золота без греха не бывает. А моя опора — смирение гордыни моей. Как же наречена дева, избранная тобою?

— Васса.

— Васса, — со странным, гулким выдохом повторила инокиня, согнулась в поясном поклоне и, не разгибаясь, добавила торжественно, будто клятву произнесла: — Еже-день повторять буду имя сие в своих молитвах. Бога и Матерь Его Пресвятую буду молить, чтобы родила тебе жена, нареченная Вассой, сильных сынов и здоровых дочерей, дабы никогда не пресекся высокий род твой на Святой Руси...

Крупные слезы одна за другой гулко капали на каменные плиты пола...

2

На обратном пути из монастыря Невский был грустен, молчалив и задумчив. А едва войдя в палаты, сказал:

— Собирайся.

— Куда? — несколько оторопел Гаврила.

— Сватать меня. Кого еще возьмешь?

— Андрея. Тесть будущий кто, князь или боярин?

— Друг отцов. До боярина не дослужился. Не все ли равно?

— Это я насчет подарков. Каждой рыбке — свой червячок, Ярославич.

— Золотая рыбка! — вдруг рявкнул Александр. — Полюбил я ее, ясно это тебе?...

После столь громогласного рыка Олексич больше с расспросами к Невскому не приставал. Но подарки подобрал, рыку этому соответствующие, да и в состав посольства, сопровождающего уполномоченных князем сватов, включил людей знаменитых и известных. А когда все было готово, лично приехал за князем Андреем.

— Сватать люблю! — живо откликнулся Андрей. — Но не за так, Гаврила Олексич. Слово дай, что за меня к князю Даниилу Галицкому старшим сватом пойдешь, тогда хоть сейчас с тобой выеду.

— Считай, что уже дал, — улыбнулся Гаврила. — А где же невеста твоя, князь?

— К отцу отпустил. Сватов ждать да наряды шить. Андрей собрался быстро, и через неделю сваты с весьма крупным обозом (Гаврила Олексич не забыл слов о «золотой рыбке»!) выехали в неблизкую усадьбу. Ехали не торопясь, подлаживаясь под медленный обоз, часто останавливаясь, чтобы не заморить лошадей. Князь Андрей и, как правило, Олексич часто обгоняли караван, чтобы поохотиться и тем скрасить унылые общие обеды. Иногда к ним присоединялся и Яков Полочанин, которого Гаврила с трудом выпросил у Невского для большего представительства, поскольку остальные бояре были в возрасте, предназначаясь в основном для совместных воспоминаний с хозяином и — почета. Но Яков добровольно взял на себя обязанность приглядывать за обозом, а потому часто задерживался где-то в хвосте.

— Европу хочу поглядеть, — болтал неугомонный Андрей. — Моя Настасья Даниловна много чудесного рассказывала о ней.

— Что же чудесного-то?

Гаврила Олексич настолько утомился от болтовни князя, что частенько подумывал, не напрасно ли он его пригласил сватом: дернул же черт за язык... Однако лукавить и подлаживаться он не умел, а потому быстро усвоил тон плохо скрытого раздражения и всегда — супротив. Что бы при этом ни говорил Андрей. Но князь был на редкость легкомысленным, чужого настроения не замечал, а свое скрывать не считал нужным.

— А то хотя бы, что города у них — сплошь из камня. А у нас только церкви, монастыри да хорошо, если крепости. Даже терема княжеские из дерева строим.

— Жить в каменных палатах не пробовал? Сыро в них. И душно.

— Зато снаружи — вид. Сразу видно: дворец. А у нас — просто большая изба.

— Зато коли сгорели при набеге, то отстроить заново да получше прежнего — неделя топорного стука.

— Зато у них неверующих нет. Чуть что — сразу еретиками объявляют и — к палачу.

— Вот палачей у них хватает. Это ты точно сказал.

— Их вера народ вокруг государя сплачивает! — горячился Андрей. — А наша Церковь? Татарские руки лижет!

— Зато людей живьем не жжет. И к крестам не приколачивает.

Гаврила Олексич старался — по возможности, конечно — говорить спокойно и вразумительно, но Андрей разгорячился не на шутку:

— Ее отец князь Даниил Галицкий единения добивается. Единения всех славян для борьбы с проклятыми татарами!

— Чтоб католиков сюда запустить? Они живо Русь в свою поганую веру перекрестят.

— По доброй воле! По доброй воле только!.. Олексич не придал значения этому разговору: болтает влюбленный юнец, ну и пусть себе болтает. А потому и не пересказал его князю Александру, не желая огорчать его. А напрасно. Это были первые ростки того бурьяна, который с трудом, болью и кровью пришлось выкорчевывать Невскому с помощью острых сабель темника Неврюя.

Но то случилось нескоро: бурьяну суждено было еще прорасти. А дела текущие складывались пока вполне благополучно. Сватовство удалось на славу: и старый хозяин был счастлив, и супруга его в чувственный обморок упала от такого известия, и, главное, сама Васса разрыдалась восторженными слезами.

Да, все пока было хорошо. Яростная ссора братьев, после которой Невский, исчерпав все возможности вразумить Андрея, помчался в Орду, чтобы предупредить о готовящемся антитатарском восстании и попросить помощи против младшего брата, была еще впереди...

3

— В Каракорум поедешь ты, Орду. Так мы решили с советником, — Бату кивнул на скромно помалкивающего Чогдара. — Отдашь Гуюку самый низкий поклон, подтвердишь нижайшую покорность и скажешь, что я не смог приехать только потому, что заболел.

— Ты заболел, мой брат? — с беспокойством спросил Орду.

— Нет, — с неудовольствием отмахнулся Бату. — Я заболею, когда ты будешь поздравлять нового великого хана Гуюка после курултая.

— Хан Бату почувствует это, — счел нужным пояснить Чогдар.

— Ага! — согласился ничего не понявший Орду. — У меня хорошая память, и я все запомнил.

— Ты всегда был для меня примером, старший брат, — проворчал Бату. — Потом ты лично передашь Гуюку мой подарок Хорошо бы сначала завернуть его в кошму, а потом развернуть перед великим ханом, чтобы она выкатилась к его ногам.

— Кто должен выкатиться?

— Гражина.

— Но я подарил ее тебе от любящего сердца, мой брат.

— Знаю, Орду, но я слишком стар для таких роскошных подарков. Береги ее пуще глаза в пути.

— Я возьму сотню отборной стражи под начальством есаула Кирдяша. Он подарил Гражину мне, я — тебе, а ты — Гуюку. Я все запомнил, великий брат мой.

— Это хорошо, — утомленно вздохнул Бату. — И ты запомнишь все, что скажет тебе мой советник Чогдар перед самой поездкой. Каждое слово запомнишь, Орду, это очень и очень важно. И сделаешь так, как он скажет.

— Да, мой великий брат.

— Это очень важное задание, и поэтому я доверяю его только тебе, старший брат.

— Я все исполню, брат.

— Все, что скажет Чогдар. Слово в слово.

— Слово в слово.

Орду ушел. Бату упорно молчал, сдвинув брови и занавесившись от всего мира непроницаемой броней внутреннего отстранения, в котором монголы не знали равных. Чогдар обождал вполне приличествующее самым глубоким размышлениям время, неторопливо наполнил чаши кумысом и позволил себе осторожно вздохнуть.

— Он сделает, — тихо сказал Бату. — Он все сделает, как надо нам, мой советник.

— А поймет ли хан Орду, что именно нам надо?

— Это зависит от тебя, Чогдар. Орду глуп, но не окончательно бестолков. Постарайся неторопливо внушить ему прежде всего порядок его поступков. Орду раб порядка. Если он его усвоил, он будет двигаться точно по твоей дороге.

Бату помолчал, подумал, поднял свою чашу. Чогдар следом за ним отхлебнул глоток, выжидающе глядя на хана.

— Дорога моего брата должна быть прямой, как стрела, — наконец сказал Бату. — Без петель и крутых поворотов. Тогда он пойдет по ней без колебаний.

— К сожалению, мой хан, эту дорогу нельзя сделать стрелой, — вздохнул Чогдар. — Ее изгибы зависят как от поведения Гуюка, так и от поведения князя Ярослава. Предположим, Гуюк не потребует от владимирского князя участия в Западном походе.

Бату отрицательно покачал головой:

— Только в том случае, если он сам откажется от похода. Но это невозможно. Чтобы спокойно править, он должен уничтожить меня. А для этого есть только один путь: переманить русичей на свою сторону.

— Ты прав, мой хан. Но позволь высказать второе предположение. Ярослав откажется от союза с Гуюком.

— И не получит ярлыка на великое княжение. Как-то ты сказал мне, что князь бессмысленно растратил свою молодость на женщин и жалкие схватки за власть, Чогдар. У изношенной души нет сил противиться тщеславию.

— За его спиной — сыновья, и прежде всего — Александр Невский, мой хан. В старости думают не столько о своей славе и власти, сколько о славе и власти сыновей.

— О славе сыновей — да. О власти их — никогда. Разве что — на смертном одре. Но...

Бату неожиданно замолчал. И молчал долго. Настолько, что Чогдару пришлось заново наполнить чаши.

— Но я поговорю с ним.

И улыбнулся столь змеиной улыбкой, что по спине Чогдара вдруг пробежал холодок.

— О чем, мой хан? — тихо спросил он, хотя подобных вопросов не дозволялось задавать повелителям.

— О вечном чувстве вины отцов перед сыновьями. Оно существует. Существует, Чогдар, это необъяснимое чувство вины. Именно под его влиянием мы и балуем своих сыновей, и многое прощаем им или делаем вид, что просто не замечаем их выходок.

— Даже перед Александром Невским?

— Он тоже — сын. А Ярослав — отец. И за что-то ему должно быть очень стыдно, что-то должно его тревожить. У отца всегда длиннее жизнь, чем у сына, потому что он идет из прошлого, а сын уходит в будущее. Два каравана с разной поклажей, лишь совпавшие на каком-то отрезке пути.

Бату поднял свою чашу и неожиданно улыбнулся, задумчиво покачав рано поседевшей головой. Но улыбка его была очень печальной. Скорее даже горькой, как показалось Чогдару.

4

Орду очень возгордился прежде всего тем, что ему поручено представлять на великом курултае самого Бату. Однако редко посещавшее его ощущение своей особой значимости никоим образом не отразилось на его дотошной, даже въедливой исполнительности. Он отчетливо представлял трудности и опасности невероятно длинного, рассчитанного на огромный срок пути, высокую значимость собственной миссии и бесценность даров, предназначенных будущему великому хану всей Монгольской империи, а потому первым делом основательно подумал о защите. Однако ничего особенного в голову ему не пришло, кроме уже оговоренного начальника стражи Кирдяша и сотни его отборных головорезов.

— Бери только тех, в ком уверен, — важно втолковывал он есаулу. — Может, и от трех сотен отбиваться придется.

— А полтораста нельзя взять? — спросил осторожный Кирдяш.

— Сто, — отрезал Орду, показав при этом почему-то растопыренную пятерню. — Так велел сам Бату-хан.

Ничего подобного Бату не велел, его брат сам назвал число боевой охраны, но ссылка на повеление избавляла от споров, которых Орду не выносил.

— Большой обоз будет? — Есаул решил двигаться окольным путем.

— На конях и на волах, — пояснил Орду — Получается два, потому что мы с князем Ярославом оглохнем от тележного скрипа, если будем ехать с воловьей скоростью.

— Два обоза, — продолжал рассуждать Кирдяш, надеясь хоть что-то втолковать своему высокому начальнику. — Значит, придется делить стражу пополам. Пятьдесят — конному обозу, пятьдесят — воловьему.

— Должно быть сто!

— Сто никак не получается, хан Орду. Сто хватит, чтобы охранять тебя и князя Ярослава, а кто же будет охранять обоз? А там ведь не только еда для нас, там — подарки великому хану.

— Там — Гражина.

«Стало быть, полячка у них — как калита с золотом: друг друга подкупают», — подумал Кирдяш, но вслух сказал:

— Тем более, хан Орду. Сто и сто — две сотни, меньше никак не выходит.

— Сто и сто — две сотни, — повторил, сложив в уме, Орду. — А нужно — по сотне на обоз. Отбери двести пятьдесят.

Такая арифметика Кирдяша устраивала, и он сразу же попросил дозволения уйти, пока Орду снова не занялся сложением.

— В конном обозе главные — я и князь. Да еще его толмач, боярин Федор. В воловьем — Гражина. Она должна ехать в удобной юрте и не ведать ни о каких трудностях. Во второй юрте поедут ее служанки, надо, чтобы она сама их выбрала. Придется спросить разрешения моего брата, чтобы ты ее навестил. Я скажу, когда.

Вскоре Орду сообщил через посыльного, что Кирдяш может повидаться с Гражиной, рассказать ей о грядущем мучительно длинном путешествии и о совершенно особом вознаграждении по достижении Каракорума. И есаул в сопровождении двух тощебородых старцев, говорящих только по-монгольски (это предусмотрительный Кирдяш проверил еще по дороге к золоченой клетке), был препровожден в тщательно охраняемую часть ханского дворца.

— Кого видят мои очи? Моего бессердечного спасителя!

Гражина принимала неожиданных гостей, продуманно расположившись на ковровом ложе среди якобы небрежно разбросанных подушек. Просторная гостиная являла собой странную смесь Востока и Запада, но для этой встречи была избрана азиатская аранжировка. «Знает, куда повезут, — подумал наблюдательный и далеко не глупый Кирдяш. — Ох, ловка девка! С такой — ушки востро...» И, поклонившись со сдержанной почтительностью, сказал приглушенно:

— Старики ни бельмеса ни по-польски, ни по-русски, но лучше их отсадить подальше.

— Посадите почтенных старцев в самые почетные кресла, — небрежно распорядилась хозяйка.

Татарские служанки тотчас же отвели аксакалов в дальний угол, где стояли огромные кресла явно венгерского происхождения. Они не сопротивлялись, но один из них что-то наставительно втолковывал служанкам.

— Ты — подарок, — сказал Кирдяш, когда процедура усаживания была благополучно завершена.

— Я родилась подарком и всю жизнь была им. Ты никогда не представлял себе жизнь подарка, витязь? Драгоценности, богатые наряды, меха, исполнение капризов — и вечная золотая клетка.

Гражина начала злой иронией, но закончила горькой усмешкой. И есаул удержал вздох, уловив искренность этой горечи.

— Все мы — рабы, что на коне, что в клетке. Стоит ли об этом думать, Гражина? Надо просто жить.

— А что это значит — просто жить, витязь?

Кирдяш помолчал, теребя кисти широкого татарского пояса. Он понимал, что хитрая паненка перехватила разговор, но это обстоятельство пока его особенно не тревожило. Судьба у них была общей, в конце концов, он сам признался ей в этой общности, только Гражина не обратила никакого внимания на вырвавшееся признание, поскольку умела думать лишь о себе самой.

— Я был простым смердом князя Ярослава Деревенька наша угодила на путь Батыевых коней, народ по лесам разбежался, а от изб — одни угольки. А зима лютая, татары все запасы выгребли, так бедствовали, что дети к утру замерзали. А князь, вместо того чтобы избы людям строить, начал церкви возводить, мужиков от пашни отрывая. Не стерпел я, в леса ушел, одиноких купчишек, которые и сами-то концы с концами не сводили, грабил да пугал. Ну, жил. Зло жил, непросто, себя терзал и ненавидел за такое житье. А потом по своей воле в татарские войска ушел. К месту, я по природе — буян. Приметили, в десятники выдвинули. И еды вдоволь, и одежа, и конь добрый; еще-то чего, спрашивается? Ан нет, все едино спал плохо. А потом вон тебя полонил, хану Орду отдал, за что мне — офицерский чин и горсть золота. И помчался я тогда во Владимир отца с матушкой да брата с сестрой на волю выкупать. Все готов был отдать князю Ярославу за их свободу. Только Невский да боярин Сбыслав... Нет, не Сбыслав, — поспешно спохватился Кирдяш. — Сбыслав — это другой. Боярин Федор Ярунович упросили князя Ярослава без денег моих родных отпустить.

— Щедро.

— Щедро, — согласился есаул, в запале от собственной исповеди не уловив насмешливой иронии. — Отвез родных к бродникам, избы им поставил, скотину купил — и живут! И я живу. И сплю хорошо, потому что с совестью в полном согласии. Я сплю, и она — спит, я бодрствую, и она — бодрствует. И понял я тогда, что жить, просто — жить, можно только с совестью в ладу.

— А что это такое: совесть?

— Ну... Не знаю. В душе она. Если растревожишь, спать по ночам не дает. Значит, она есть.

— Душа, совесть, бессонница, — презрительно, через оттопыренные губы сказала Гражина. — Тебе бы не в офицеры идти, а в монахи. Они эту жвачку все время отрыгивают и жуют, жуют и отрыгивают. Как коровы. Что наши, католические, что ваши, православные, — одного поля ягоды.

— Я попам не верю, — нахмурившись, сказал Кирдяш. — Попы врут без всякой совести, а наши боги, древние, никогда не врут.

— Все врут, витязь, — усмехнулась Гражина. — Князья и ханы, попы и твои древние идолы — все! И чтоб этим враньем не захлебнуться, надо совесть себе подчинить, а не ей подчиняться. Приструнить ее, как служанку, и сразу легче жить станет. Тем более что никакой совести вообще нет. Выдумка это. Выдумка, витязь! Сабля да отвага — вот и вся твоя совесть.

— А что же тогда есть, если нет совести? Ведь что-то же должно быть! Не скоты же мы и не звери.

— Что?.. И скоты и звери, успокойся. Скоты и звери, но и скотам и зверям одно нужно, чтобы жить не тужа. Одно-единственное!

— Что же им нужно, коли совести в них нет? Что, барс ты синеглазый в девичьем облике?

— Что?..

Гражина вдруг подалась вперед, в синих глазах замелькали золотистые искорки. Выкрикнула в лицо есаулу:

— Свобода!..

5

Наконец — то Бату соизволил назначить деловую встречу, о чем Ярославу шепнул Сбыслав, увидев, что с повелением прибыл сам Неврюй, любимец великого хана и личный друг Сартака. Поэтому оба готовились и одевались с особой тщательностью.

— Стареем мы, князь Ярослав, стареем, — со вздохом сказал Бату. — А сыновья наши растут и мужают, и в этом единственное утешение старости.

Беседа начиналась странно, однако Ярослав уже привык во всем полагаться на Сбыслава. И, сокрушенно покачав головой, вздохнул в свою очередь.

— Твоя правда, великий хан. Сейчас только и понимаешь, что наши сыны и есть наше богатство.

Сбыслав сразу насторожился: Бату повел не тот разговор, на который он рассчитывал, перекинувшись с Неврюем несколькими словами. Поэтому старался переводить очень точно, передавая не только интонацию, но даже вздохи.

— В Китае ходят бумажные деньги. Тоже богатство но — без веса. Без уверенности в руке. — Бату извлек из складок халата золотистую бумажку. — Говорят, за этот листочек можно купить верблюда, но я не ощущаю такой покупки в своей ладони.

— Это какой-то обман, — согласился Ярослав, вежливо осмотрев бумажную купюру. — Золото есть золото, а это... Это не золото.

— А считается золотом. Как сыновья, князь Ярослав. Все считаются твоими детьми, но все ли они из чистого золота? Как проверить, золото они или бумажка, на которой написано, что она — золото?

— По весу, великий хан. Только по весу.

— А где же весы?

— В сердце отцовском

— Там место совести, а не весов. Грехи молодости изнашивают наши сердца, так можно ли им доверять?

— Грехов там много, твоя правда, великий хан, — сокрушенно вздохнул Ярослав. — Коли молодость — калита с мечтами, то старость — калита с грехами. Время расплаты, так Господь наш рассудил.

— Время расплаты, — согласился Бату. — И много ты грешил, князь Ярослав?

— Много, — строго сказал князь и перекрестился. — Прости, Господи, грехи мои вольные и невольные.

— Бог у вас добрый, — усмехнулся хан. — Все прощает.

— Ах, кабы все... — Ярослав сокрушенно помолчал и тихо добавил: — Есть грехи непрощаемые, великий хан.

— Что же тяготит твою совесть, князь Ярослав? К сыновьям несправедлив был? Обижал их?

— А кто из отцов не обижает сыновей, великий хан? И я обижал. Но невольно, без расчета и зла.

«К чему он ведет беседу? К чему?» — лихорадочно соображал Сбыслав, старательно переводя.

— Тем, что властью до сей поры не поделился?

— Н-нет, — подумав, но все же не очень уверенно сказал князь. — Власть только сперва для себя, а потом — для сынов.

— И ты готов отдать ее сыновьям?

— Вживе — нет, — сурово ответил Ярослав.

— Значит, все-таки ради своей власти в Каракорум поедешь? — со странной медлительностью улыбнулся Бату. — Ярлык на великое княжение там теперь выдают, князь Ярослав. Путь долог и труден, хватит ли сил?

— У нас иначе нельзя, великий хан. Держать власть — значит уделы держать. Отдашь ее — тут же уделы перегрызутся. Не-ет, на Руси власть вживе не отдают.

— Даже Александру Невскому?

«Вот оно, главное...» Сердце Сбыслава екнуло, но голос не дрогнул.

— Даже ему для его же блага, — вздохнул великий князь. — Сейчас он — за моей спиной.

— А так — за моей будет, — неожиданно резко сказал Бату.

Ярослав смешался, улыбнулся неуверенно, развел руками:

— Не гневайся, великий хан, но... не управишься ты с уделами, всяк в свою сторону тянуть станет. Такая замятия начнется...

— Значит, только после смерти с властью расстанешься, князь Ярослав? Не раньше?

— Раньше никак невозможно, великий хан... Ярослав замолчал, пытаясь поймать взгляд Бату-хана, и — не поймал. Не мог поймать, потому что Бату в упор смотрел на Сбыслава.

— Ты поедешь вместе с моим братом Орду, — сказал Бату-хан, не обратив никакого внимания на бормотание князя. — Он будет представлять меня в Каракоруме. Прислушивайся к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович...

6

Заключительную фразу беседы Сбыслав перевел без обращения. Это было просто, потому что Бату немыслимо искажал русские имена то ли сознательно, то ли из-за трудностей их произношения, а князь настолько был погружен в собственные мысли, что не обратил на это никакого внимания. Последние рассуждения хана о власти повергли великого князя в смятение, поскольку понять их истинный смысл он никак не мог. Что в них содержалось: собственные невеселые мысли самого Бату, намек ему, Ярославу, что настала пора подумать о добровольной передаче власти, или угроза отобрать ее своим повелением, если великий князь не пожелает понять намека? Последнее соображение казалось ему предпочтительным, и Ярослав, потерзавшись, спросил об этом Сбыслава.

— Не думай об этом, великий князь, — успокоил его Сбыслав. — Бату ссориться с Каракорумом не станет.

А сам думал, что Золотая Орда уже поссорилась с империей и что в словах Бату — скорее предупреждение, чем угроза. Предупреждение, что любая оплошность там, в Каракоруме, здесь будет стоить Ярославу великого княжения, несмотря на ярлык самого Гуюка. С этой целью был упомянут и Александр Невский как вероятный преемник: именно это казалось главным и именно это — настораживало. Уж слишком прямолинейной была эта догадка, а прямолинейность никогда не числилась в арсенале монгольской придворной дипломатии.

«На Руси власть вживе не отдают», — вдруг вспомнились Сбыславу дважды повторенные слова Ярослава. И сразу же другое всплыло в памяти: разговор с Чогдаром. «Гуюк пошлет убийц к Невскому, как только заручится поддержкой Ярослава», — сказал тогда главный советник Бату.

Чогдар — главный советник. Главный, значит, у Бату-хана нет от него секретов.

Кое — как, сославшись на необходимость встречи с Неврюем (другого имени просто не пришло в голову), Сбыслав уговорил Ярослава отпустить его тотчас же. Бросился искать Чогдара, но не нашел. Решил ждать подле ханского дворца, и тут на него наткнулся Кирдяш.

— Повезло мне, боярин. Я как раз за тобой иду, Орду разрешил юрту осмотреть. Заодно и с главным подарком познакомлю: ехать-то нам — стремя в стремя.

— Я Чогдара жду.

— Он — у хана вместе с Орду, там — длинный разговор. Пойдем, не пожалеешь. Да и случай такой второй раз может не представиться.

Идти с есаулом Сбыславу не хотелось, но возвращаться к Ярославу не хотелось больше: беседа с Бату все еще звучала в его ушах. Со вздохом согласился, а потом... Потом пришлось часто вспоминать об этом согласии.

Нарядная, хорошо утепленная юрта стояла на огромной платформе, опиравшейся на множество больших деревянных катков. Рядом достраивалась вторая такая же платформа, и поэтому юрты на ней еще не было.

— Через всю степь поволокут, аж до Каракорума, — пояснил Кирдяш. — По тридцать шесть пар волов в каждую. То-то скрипу будет: дегтя татары не признают.

— Для хана Орду?

— Орду — воин, его в юрту не заманишь. В этой главный подарок для хана Гуюка поедет, а во второй — ее служанки.

— Кого — ее?

— Подарка. Погоди здесь, мне велено ей юрту показать.

Кирдяш тут же исчез, и Сбыславу сразу стало неуютно. Он был в богатой одежде (одевался ведь с особым тщанием!), с Неврюевым даром на поясе, а вокруг сновали славянские плотники да мрачные половецкие рабы. Деваться было некуда, и он вошел в юрту.

Юрта, затянутая изнутри красным (татары особенно любили этот цвет) китайским шелком, выглядела подготовленной для показа будущей хозяйке: в центре располагался аккуратный очаг, вокруг него лежали ковры и многочисленные подушки, а часть жилого круга была огорожена шелковым занавесом. Сбыслав сел у занавеса и приготовился ждать.

День начался загадочно, и это его тревожило. Последние слова Бату адресовались ему, но сказаны были так, чтобы их и слышал, и запомнил Ярослав: «Прислушивайся к его мудрым советам, боярин Федор Ярунович». Мудрые советы хана Орду, над которым добродушно подсмеивались все старшие офицеры? Для чего сказал эту фразу Бату? Фразу, в которой явно не сходились концы с концами... Для него? Вряд ли. Значит, для великого князя. Зачем?... Какие советы вложат в голову туповатого, но старательно исполнительного Орду перед выездом в Каракорум?...

Привычный перестук топоров за стеной роскошной юрты внезапно перекрылся какими-то иными звуками, но Сбыслав уже настолько погрузился в размышления, что ни к чему не прислушивался. И очнулся от насмешливого возгласа:

— О, ясновельможный пан! Да простит он глупую девицу, что вторглась в его мысли без разрешения.

У входа стояла Гражина во всем великолепии красоты и наряда. Сбыслав тотчас же вскочил, поклонился и поспешно сказал, что разрешения должен был бы испросить он...

— Ясновельможный пан тоже подарок?

— Это боярин великого князя Ярослава Сбы... Федор Ярунович, — пояснил вошедший следом Кирдяш, вновь споткнувшись на имени.

— О, какое разочарование, ясновельможный пан, — Гражина улыбалась самой обворожительной из всех своих улыбок — Два подарка в одни руки могли бы следовать в одной коробке.

— Эту тигрицу зовут Гражиной, — пояснил Кирдяш. — Будь осторожен, боярин, ее когти изодрали не одно мужское сердце.

— Какое прекрасное имя, — скованно улыбнулся Сбыслав.

— Ясновельможный пан находит его прекрасным? Я польщена и смущена одновременно. В таких словах всегда есть надежда, без которой не прожить бедной сироте, особенно когда ее везут все дальше и дальше от руин отчего дома. Чего ты стоишь за моей спиной, есаул? Вели подать венгерского.

— А что скажет Орду?

— Ты больше думай о том, что скажу ему я. Кирдяш недовольно хмыкнул, но вышел из юрты.

Молодые люди остались одни, и наступило молчание.

— Как я сегодня счастлива, — тихо сказала Гражина и вздохнула. — Встретить вас в этом желтолицем аду, пан Сбыслав...

— Сбыслав?..

— Таково настоящее имя ясновельможного пана, не так ли?

— Имя — для Руси. Для желтолицего ада я — Федор.

— Я догадалась. Но позвольте мне без посторонних называть вас славянским именем. Умоляю, ясновельможный пан. Мы — два славянских цветка в безбрежном желтом океане...

Вошел Кирдяш с серебряным кувшином и тремя чарками.

— Твоя старшая служанка подняла вой, — сказал он, наполняя чарки.

— Огрей ее плетью, есаул.

— Так я и сделаю в следующий раз.

— Я открываю счет счастливым дням! — Гражина подняла чарку.

— С новосельем тебя, тигрица, — усмехнулся Кирдяш.

— С нововесельем, — строго поправила Гражина. — С моим нововесельем, рыцари!

Она лихо опрокинула чарку, по-детски причмокнула, хотела что-то сказать, но не успела. Раздался рык, и в юрту ворвался Орду.

— Ты посмела принять постороннего мужчину, несчастная? — заорал он с порога. — Я посажу тебя в клетку, а его запрягу вместо вола!..

— А я расцарапаю себе лицо и скажу великому хану, что ты пытался силой овладеть подарком самому Гуюку! — гневно, с горящими глазами выкрикнула Гражина. — Не смей приходить ко мне без приглашения! На это имеет право только есаул Кирдяш и... и мой друг боярин Федор Ярунович!

И запустила серебряной чаркой в лицо старшего брата Бату. Орду легко поймал чарку, раздавил ее в ладони, усмирил тем собственный гнев и неожиданно добродушно улыбнулся.

— Вот такой ты мне больше нравишься. А пить надо кумыс. Или кровь с молоком. Они дают здоровье.

Кинул на ковер раздавленную чарку и вышел из юрты.

7

Огромный обоз, которому предстояло пересечь Великую Степь, собирался в военном лагере под охраной ханской гвардии. Сюда свозили меха из Руси и узорчатое оружие с Кавказа, трофейные рыцарские доспехи, золотые и серебряные изделия русских и европейских мастеров, посуду и драгоценности, мед и воск, вина и сладости. Здесь все переписывалось и грузилось в повозки под бдительным оком любимой жены Бату Баракчины, матери Сартака. Когда все было готово, она же и доложила Бату, спросив лишь об одном:

— А как будут добираться до Каракорума русские умельцы?

— Пешком, — ответил Бату.

— Это очень далеко.

— Дойдут.

— Дозволь хоть несколько повозок для детей и женщин, мой синеглазый хан.

Бату улыбнулся, ласково провел жесткой ладонью по седеющей голове жены:

— Ты очень разумна. Распорядись.

Ему было наплевать на русских мастеров не столько из присущего монголам равнодушия к судьбам покоренных народов, сколько из-за того, что эти мастера предпочли Каракорум Сараю. Но он искренне любил свою старшую жену и порою исполнял ее просьбы

Великий князь Ярослав был предупрежден, подарки будущему великому хану и правящей ханше Туракине подобраны, огромный обоз готов к путешествию по Великой Степи, но у Бату не было ощущения, что он все сделал как надо Любая незамеченная ошибка могла свести на нет всю его тонкую игру и даже подтолкнуть Гуюка к новому нашествию, и поэтому он тянул с отправкой обоза, понимая при этом, что перетягивает лук, не отпуская стрелу в полет. Неизвестно, сколько времени он пребывал бы в колебаниях, если бы Чогдар не огорошил его малоприятной новостью:

— Даниил Галицкий присоединил к Волынскому княжеству галицийские земли. Кроме того, он уже дал согласие на брак своей дочери с братом Александра Невского Андреем.

— У этого Андрея большая дружина?

— Нет Но его очень любит князь Александр

— Как Бурундай мог допустить усобицу между русскими?

— Бурундай сам привез эти известия и просит твоего дозволения доложить лично, мой хан

Бурундай доложил, что никакой драки меж волынцами и галичанами не было и он не имел повода вмешиваться. С точки зрения Бату, это было хуже, чем усобица: русичи начали искать союзов. К этим поискам он отнес и сообщение о сватовстве Андрея: любовь в столь высоких сферах даже не предполагалась. Бату хмуро размышлял, Чогдар и Бурундай молча ждали, что он скажет.

— Бурундай лично отвезет мое повеление Даниилу Галицкому. Повеление должно быть письменным. И очень коротким.

— Какова его мысль, мой хан?

— Два слова: «Дай Галич». Он не поймет и приедет ко мне. Ничего не объясняй ему, Бурундай, но напомни, что ты стоишь в двух дневных переходах.

Даниил Галицкий и в самом деле ничего не понял. Кому он должен был «дать Галич»? Когда? В какой форме и почему? Повертел грамоту в руках и спросил об этом молчаливого Бурундая.

— Повеления хана не требуют моих пояснений, князь Даниил.

— Но меня призвали на княжение сами галицкие бояре.

— Тебе придется объяснить это самому хану Бату, князь. Иначе я спрошу об этом галицких бояр, мои ту-мены стоят в двух дневных переходах. Выбирай, но лучше подумай о подарках хану.

Даниил Галицкий счел за благо подумать о подарках. А пока думал, пружина, закрученная им на западе, раскручивалась на востоке.

— Когда кони начинают тянуть в разные стороны, нужно обрубить постромки самой застоявшейся, — сказал Бату. — Завтра отправишь караван в Каракорум, а сегодня повелишь боярину Федору прийти ко мне.

Из этих слов следовало, что хан последние наставления Сбыславу намеревался дать с глазу на глаз. Чогдара это обеспокоило, о чем он и сказал, передавая повеление.

— Никогда не доверяй чингисидам, Сбыслав, но всегда выполняй их повеления слово в слово. Это единственный способ выжить под их властью. Отныне тебе предстоит действовать даже без моего слабого щита. Орду вспыльчив, но добродушен и отходчив. Гуюк — лжив и злопамятен.

— Ты уже предупреждал меня об этом, Чогдар. Я знаю степные законы, не волнуйся за меня, дядька.

— Ты — сын моего покойного анды, — вздохнул Чогдар. — О ком еще мне беспокоиться, кроме тебя?

— О князе Невском.

За Сбыславом явился сам Неврюй, что резко повышало значимость аудиенции. Придирчиво осмотрел наряд Сбыслава, улыбнулся:

— Мы не скоро увидимся с тобой, боярин.

— И увидимся ли вообще, — невесело усмехнулся Сбыслав.

— Будем надеяться. — Неврюй вдруг понизил голос. — Тебя ожидает очень важный разговор. Сужу об этом по тому, что хан лично приказал мне охранять покои, в которых будет проходить беседа.

Бату хорошо продумал предстоящий разговор, а потому начал его сразу, без длинных вступительных рассуждений, которых требовал степной этикет.

— Союз между мной и Русью предопределен самим Небом. Русь — это либо запад, либо север: либо Даниил Галицкий, либо Александр Невский. Кто из них окажется моим союзником, а кто — моим врагом, зависит только от тебя, боярин Федор.

Сбыслав молча склонил голову: время вопросов еще не настало.

— Есть такая индийская игра: шахматы. Ты умеешь в нее играть?

Сбыслав еще раз молчаливо поклонился.

— Мат тебе ставить не будут: конец игры невыгоден 1уюку. Но ему нельзя и проигрывать эту партию. Отсюда следует, что тебе постараются навязать вечный шах. Наполни наши чаши, боярин.

Сбыслав налил кумыс, отхлебнул после глотка старшего, как того требовал обычай, и терпеливо ждал, когда Бату опять начнет разговор.

— Князь Ярослав играет в шахматы?

— Я много раз играл с ним и всегда с трудом проигрывал, хан Бату.

— Так я и думал, — усмехнулся Бату. — Значит, он с восторгом уцепится за выигрыш, который ему подсунет Гуюк. Но его выигрыш означает наш проигрыш. Наш. Меня и князя Невского. Как ты выйдешь из такого положения?

— Из-под вечного шаха выйти невозможно, хан Бату.

— Думай, боярин, думай сейчас, там думать будет поздно.

— Выигрыш ничто, если проигравший не сможет им воспользоваться.

— Не сможет им воспользоваться, — с удовольствием повторил Бату. — Твой конь на верном пути, боярин.

— Но вечный шах — не путь, а лишь топтание на месте.

— Из-под вечного шаха тебя выведет Орду. Он так и не научился играть в мудрые игры, но при подсказках способен передвигать фигуры.

— Я не осмелюсь подсказывать внуку великого Чингиса.

Бату молчал, прихлебывая кумыс. Опорожнил чашу, которую тут же наполнил Сбыслав, вздохнул:

— Ему подскажет человек, который будет представлять меня без всякой огласки.

— Я буду иметь право знать его?

— Это ты, боярин. Ты будешь представлять меня для Орду в Каракоруме.

Сбыслава бросило в жар. Пока он приходил в себя, Бату достал золотую пайцзу и протянул ему.

— Благодарю за великое доверие, хан, но даже золотая пайцза — ничто для чингисидов

— Пайцза даст тебе свободу передвижения в логове змей, боярин. А чтобы ты представлял мою волю перед моим братом, нужно что-то очень простое... — Бату задумался. — Простое, очень простое, потому что сложное не удержит его голова...

— Слово? — рискнул подсказать Сбыслав.

— Слово может быть сказано кем-то случайно. А вот... Поговорка! — Бату встрепенулся. — «Ключ иссяк, бел-камень треснул». Он знает ее.

— Ее знают все монголы. Случайность не исключается, хан Бату.

— Если ты скажешь, что эту поговорку ему просил напомнить я, случайности не будет.

— Пожалуй, — согласился Сбыслав.

— Гуюк ни под каким видом не должен воспользоваться плодами своего выигрыша, — сказал хан и сам наполнил чаши. — Когда нет в живых выигравшего, нет и победы.

Сбыслав подавленно молчал.

— Только этим ты спасешь Русь от второго нашествия и сохранишь жизнь Александру Невскому, — почти торжественно сказал Бату. — Подними свою чашу, боярин. Мы выпьем за твой подвиг во имя твоей родины и наших народов. Да будет!..

— Да будет... — глухо откликнулся Сбыслав.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика