Александр Невский
 

На правах рекламы:

замена клапана с поплавком для бачка унитаза цена

II. Монголо-татарские вторжения и перемещение населения Северо-Восточной Руси во второй половине X в.

Одним из последствий монголо-татарского нашествия XIII в. были значительные изменения в размещении населения Северо-Восточной Руси. Массовые переселения в поисках большей безопасности приводили к частичному запустению отдельных русских княжеств и перемещению центров политической жизни.

В исторической литературе перемещение населения Северо-Восточной Руси рассматривалось в основном в связи с проблемой «возвышения Москвы» (С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, М.К. Любавский, А.К. Пресняков и др.) или с так называемой «колонизацией Севера» (А.А. Кизеветтер, С.Ф. Платонов, А.А. Савич). Эти исследования опирались преимущественно на материалы XIV—XVII вв. и почти совершенно не рассматривали перемещения населения во второй половине XIII в., непосредственно после нашествия Батыя. По существу, перемещением населения в интересующий нас период обстоятельно занимался только А.Н. Насонов. Он писал, что массовое бегство населения из Владимирского княжества, с земель по Клязьме, началось немедленно после похода Батыя: после падения столицы княжества «оставшееся население Владимира бежало... на Север, за Волгу, на территорию Ростовского княжества» и в основной своей массе не возвратилось после отхода татар1. Начало второго этапа перемещения населения А.Н. Насонов относит к 60—70-м годам XIII в., когда «из Ростовского края от ордынских властей и под страхом разорения от татарских ратей, приходивших с юго-востока, население разбегалось и сбивалось на западные окраины Северо-Восточной Руси»2. На наш взгляд, эта схема нуждается в пересмотре.

Прежде всего вызывает сомнение утверждение А.Н. Насонова о том, что массовое бегство населения из владимирских земель по Клязьме началось сразу же после нашествия Батыя. Конечно, страшный «Батыев погром», опустошивший большую часть Северо-Восточной Руси, не мог не вызвать известного перемещения населения. Слухи о приближении монголо-татарских полчищ собирали людей в города, под защиту крепких стен княжеских столиц, других — загоняли в непроходимые лесные чащобы. Часть населения бежала при приближении татар на север, за Волгу, где собирал полки великий князь Юрий Всеволодович. Гонец из Владимира, прискакавший в воинский стан на реке Сити, докладывал великому князю: «Владимир взят..., а избывшие люди к тебе идут»3. Однако значительная часть населения Северо-Восточной Руси пряталась в лесах, не успев уйти от стремительно наступавших татар, а остальные вернулись на старые места после отхода Батыя в половецкие степи. Нельзя не учитывать и того обстоятельства, что поход Батыя, несмотря на нанесенные им страшные опустошения, был кратковременным актом, после которого наступил длительный перерыв в татарских вторжениях. Под 1238 г. летописи содержат ряд записей о возвращении населения в разгромленную татарами Владимирскую землю, о восстановлении городов и новом заселении сел, о действиях нового великого князя Ярослава Всеволодовича по восстановлению хозяйства и управления. Лаврентьевская летопись оценивает начало великого княжения Ярослава Всеволодовича как время, когда русскую землю «избави Богъ рукою своею крепкою от безбожных Татаръ» и новый великий князь стремился навести порядок и восстановить светские и духовные законы («поча ряды рядити» и «судити людемъ»)4. Софийская I летопись отмечает, что «по первомъ взятии Батыеве великый князь Ярославъ Всеволодичь обнови землю Суздальскую... и множество людии собра». О возвращении населения во Владимирскую землю после похода Батыя сообщают и другие летописи. Воскресенская летопись подчеркивает, что Ярослав Всеволодович «поча грады, разоренные от Батыя, ставити по своим местам». Как период, когда во Владимирскую землю возвращалось население и там налаживалась нормальная жизнь, представляет начало великого княжения Ярослава Всеволодовича и летописец XVI в.: «Великому же князю Ярославу Всеволодичу, живущу въ смятении людей своихъ, приходяще грады и села своя, и населяше ихъ жителми, и поновляше грады стенами, разоренный отъ Батыя, и посаждаше въ нихъ жителеи, и облехчеваше данмы и оброки жителемъ селскимъ и градскимъ, и утешаше люди своя»5.

Население, возвратившееся во Владимирскую землю после похода Батыя, было настолько значительным, что уже в следующем 1239 г. Ярослав Ярославич мог собрать для похода против литовцев большие силы и «иде Смолиньску на Литву, и Литву победи».

Возвращалось население и в разоренную Батыем Рязанскую землю. Рязанский князь Ингвар Ингоревич, вернувшийся после отхода Батыя в Рязань, «обнови землю Рязанскую, и церкви постави, и монастыри согради, и пришельцы утеши, и люди многы собра, и бысть радость крестьяном, их же избави Бог от безбожных татар»6.

Свидетельства письменных источников о восстановлении Рязани и о возвращении в нее населения подтверждаются археологическими данными. А.Л. Монгайт указывает на «довольно интенсивную жизнь Старой Рязани после Батыева погрома»: разрушенные церкви были восстановлены после пожара 1237 г., на кладбище имелись более поздние погребения, ряд вещей относился ко времени после монголо-татарского нашествия. Старая Рязань оставалась даже столицей княжества, которая лишь в XIV в. была перенесена в Переяславль-Рязанский, причем, по мнению А.Л. Монгайта, «причиной этого было не первоначальное разорение Рязани, от которого она успела уже оправиться, а последующие нападения татар ввиду близости Старой Рязани в степи»7.

Восстановлению населения Владимирской земли после «Батыева погрома» способствовало то обстоятельство, что в течение ряда лет (по существу, до самой Неврюевой рати 1252 г.) монголо-татары не предпринимали крупных походов в Северо-Восточную Русь, а владимирские великие князья нашли определенные формы взаимоотношений с Ордой, гарантировавшие, казалось бы, от повторения «Батыева погрома». Этим объясняется тот небезынтересный факт, что после возвращения великого князя Ярослава Всеволодовича из Орды и утверждения его «в отца место» начинается переселение во владимирские земли из южных, опустошаемых непрерывными набегами татар и Литвы княжеств. К сожалению, этот процесс почти не нашел отражения в источниках. Только «Степенная книга» (возможно преувеличивая масштабы этого переселения) сообщает, что Ярослав Всеволодович, вернувшись из Орды, «множество людий собра», причем люди «сами прихожаху къ нему въ Суждьскую землю отъ славныя реки Днепра и от всех странъ Русския земьли: Галичане, Волыньстии, Кияне, Черниговьцы, Переяславцы и славнии Киряне, Торопьчане, Меняне, Мещижане, Смольняне, Полочане, Муромьцы, Рязаньцы... И тако множахуся»8.

Причиной массового перемещения населения из владимирских земель на север и на запад было не нашествие Батыя, а непрерывные татарские рати последней четверти XIII в., значение которых, на наш взгляд, недооценивается в исторической литературе (подробнее о татарских походах этого периода см. стр. 167—171). Эти походы, повторявшиеся почти ежегодно (с 1273 по 1297 гг. татары 15 раз предпринимали походы в Северо-Восточную Русь), нарушали нормальную жизнь северо-восточных русских княжеств, терроризировали население и в конечном итоге привели к бегству населения из областей, которые чаще всего подвергались татарским погромам (владимирские земли по Клязьме, Переяславское и Рязанское княжества, Муромские земли по Оке).

Перемещение населения Северо-Восточной Руси во второй половине XIII в. под влиянием монголо-татарского нашествия — очень сложный и противоречивый процесс. Направление, и интенсивность миграционных потоков зависели от многих факторов: от направления татарских походов, княжеских коалиций в междоусобных войнах, внешнеполитической ориентации отдельных князей, внутреннего положения княжеств и степени их запустения в результате татарских погромов, наличия проторенных речных и торговых путей и т. д.

В 80—90-е годы XIII столетия в Северо-Восточной Руси существовали две политические группировки князей, боровшихся за великокняжеский «стол». В одну группировку, пользовавшуюся поддержкой Волжской Орды, входили князья Андрей Александрович Городецкий, Федор Ростиславич Ярославский, Константин Ростовский. В другую, ориентировавшуюся на темника Ногая, — великий князь Дмитрий Александрович Переяславский, Михаил Ярославич Тверской, Даниил Александрович Московский.

Наличие двух враждующих княжеских коалиций оказывало большое влияние на направление миграционных потоков: население бежало из областей, опустошавшихся татарскими походами, в земли союзных с Ордой княжеств.

Летописцы сообщают о массовом бегстве населения в последней четверти XIII в. из Переяславского княжества, превратившегося в постоянный объект татарских походов9. По свидетельству Симеоновской летописи, во время «Дюденевой рати» 1293 г. монголо-татары, подступившие к Переяславлю, нашли город пустым, «понеже людей несть, выбегли ис Переяславля». Перед татарской ратью «разбегошася разно люди черныя и все волости Переяславьскыя..., и тако замятися вся земля Суждалская»10.

Из Переяславской земли население бежало на западные окраины, в Тверское и Московское княжества. Это объясняется, во-первых, тем, что московские и тверские князья были союзниками Дмитрия Переяславского в войне с Андреем Городецким и поддерживавшими его татарами, и переяславцы бежали в земли союзных князей, и, во-вторых, тем обстоятельством, что татарские рати появлялись в переяславских землях с юго-востока, и наиболее естественным направлением бегства жителей было северо-западное — на сравнительно безопасные западные окраины.

О бегстве населения во время татарских «ратей» к Твери имеются прямые указания источников. Воскресенская летопись, описывая подготовку Твери к обороне во время ««Дюденевой рати», отмечает «многолюдство» в городе, «бе бо множество людий збеглося во Твери изо иныхъ княженей передъ ратью»11.

Факт массового перемещения населения в конце XIII в. на западные окраины, в Московские и Тверские земли, неоднократно отмечался в исторической литературе (особенно в работах, связанных с проблемой «возвышения Москвы»). М.К. Любавский в своем исследовании о заселении и объединении центра указывает на значительное увеличение населения в этих районах и доказывает это положение целым рядом косвенных данных: появлением в XIV—XV вв. на землях Московского и Тверского княжеств большого количества новых слобод; возникновением новых монастырей на основе увеличившегося крестьянского населения (34 монастыря в Московском княжестве, 21 — в Тверском); упоминанием в актах XII—XV вв. сел с названием «Рязанци», «Ростовци» и т. д.12.

Другое направление массового перемещения населения — северное — тоже в известной степени связано с существованием княжеских группировок. Из владимирских земель по Клязьме население бежало на север, к Ростову и Ярославлю. Ростовские и ярославские Князья были постоянными союзниками претендента на великокняжеский стол Андрея Городецкого, который пользовался поддержкой татар, и их княжества находились в известной безопасности от татарских набегов. Около Ростова татары появлялись во второй половине XIII в. только один раз (в 1281 г.) и отошли, не взяв города. В 1293 г. во время «Дюденевой рати», разрушившей большинство городов Северо-Восточной Руси, татарские отряды вообще не подходили к Ростову. Ярославское княжество тоже ни разу не подвергалось татарскому погрому; правда, в 1293 г. татарский отряд с «царевым послом» подходил к городу, но в качестве сопровождения непризнанного ярославцами князя Федора Ростиславовича. Естественно, что сюда, в сравнительно безопасный район Поволжья, бежало население из опустошаемых татарскими походами земель по Клязьме. Часть беглецов из владимирских земель оседала на правобережье Верхней Волги, а остальные уходили дальше на Север, в заволжские леса13.

Движение населения из Ярославского и Ростовского княжеств на север неплохо прослеживается по фактам монастырской колонизации и своеобразному «почкованию» в этом направлении удельных княжеств. На северных границах Ярославского, Ростовского, Костромского княжеств с конца XIII в. (по подсчетам М.К. Любавского) появилось 27 новых монастырей. На реке Шексне, по которой, вероятно, шел основной миграционный поток в районе Белоозера, зафиксировано появление 13 новых монастырей. На другом пути массового переселения, в направлении Вологды — Кубенского озера, возникло более 20 монастырей (в основном на самом Кубенском озере и реках его системы)14. В этих же направлениях происходило «почкование» удельных княжеств. По подсчетам того же М.К. Любавского, Ярославское княжество в направлении на север выделило 7 уделов (Моложский, Прозоровский, Новленский, Заозерско-Кубенский, Курбский, Шехонской и Ухорский); Белозерское княжество — тоже 7 уделов (Шелешпанский, Кемско-Сугорский, Карголомский, Ухтомский, Андожский, Вадбольский, Белосельский)15.

К сожалению, трудно сказать, насколько далеко к концу XIII в. зашел на север в этом направлении переселенческий поток. Фактический материал, на который опирается историческая литература в освещении процесса колонизации русского Севера, относится преимущественно к более позднему времени (XIV—XVII вв.); археологически этот вопрос почти не разработан. Только по Белоозеру имеется кое-какой археологический материал, дающий возможность предположить появление здесь на рубеже XIII—XIV вв. переселенцев из южных районов. Раскопки археологической экспедиции ИИМК АН СССР в 1957 г. в Белоозере обнаружили на территории городского квартала XI—XIII вв. ««сооружение производственного характера» (предположительно — коптильня). Л.А. Голубева, опубликовавшая результаты экспедиции, пишет, что «по своим конструктивным особенностям, — стены из вертикально поставленных бревен, большая глинобитная печь, — постройка уникальна в ряду белозерских строений и чужда традициям северорусского домостроительства». Этот тип постройки Л.В. Голубева связывает с более южными районами — Суздалем или Старой Рязанью и датирует «концом XIII — началом XIV вв.»16. Наблюдения Л.А. Голубевой интересны в том отношении, что позволяют примерно датировать появление переселенцев из южных районов в Белоозере: в конце XIII в. переселенцы из Суздаля или старой Рязани уже строились в далеком северном городе и заводили хозяйство.

Другим направлением перемещения населения из ростовских и ярославских земель было северо-восточное — к Великому Устюгу. В исследованиях, опиравшихся в основном на факты монастырской колонизации, это направление прослеживалось плохо17. Только привлечение археологического материала дает возможность в какой-то степени уточнить пути русских переселенцев.

По материалам русских курганов XIII в., обобщенным П.Н. Терентьевым, в костромском Левобережье русское население окончательно закрепилось в середине XII в. К середине XIII в. русское население продвинулось до Галича-Мерьского, который упоминается летописями в 1238 г. в списке городов, взятых Батыем. Окрестности Галича-Мерьского были наиболее восточным пунктом, где известны русские курганы XIII в. (раскопки Апухтина). В конце XIII — начале XIV в. курганы с русским материалом продвинулись дальше на северо-восток. Русские могильники XIII—XIV вв. были зафиксированы у г. Тотьмы на Сухоне. Важно отметить, что этот переселенческий поток, как показывает анализ П.Н. Третьяковым инвентаря русских курганов, во второй половине XIII—XIV вв. шел уже не из Новгорода, а из «района Ярославль — Ростов — Суздаль»18.

Значительно увеличивается с конца XIII в. значение Великого Устюга. Его все чаще упоминают летописцы. В 1290 г. в Устюге была освящена епископом Тарасием «церковь святыа Богородица», одна из немногих в то время новых церквей. Об увеличившемся значении края свидетельствует и появление во второй половине XIV в. специального епископа для Перми и Устюга19.

Русские поселения в конце XIII—XIV вв. проникают и дальше на северо-восток, на Вычегду и Верхнюю Мезень. На Вычегде отмечаются находки русских вещей, особенно керамики, формы которой в это время имеют характерный волнистый орнамент. О том, что в районе Вычегды рано обосновалось русское население, свидетельствует и то, что «область распространения характерных для Прикамья кладов восточного серебра, странным образом обходя бассейн Вычегды, простирается в Зауралье»20.

Продвижение русского населения от Устюга в первую очередь на северо-восток, на Вычегду и Верхнюю Мезень, объясняется тем, что путь к верховьям Камы был закрыт для русских переселенцев: в бассейне Верхней Камы в это время преобладало булгарское влияние21. В южном направлении от Устюга довольно успешное продвижение русских переселенцев наблюдается только в районе Вятки.

Путь от Устюга к Вятке был хорошо известен русским летописцам — по нему неоднократно проходили ушкуйники для набегов на Среднее Поволжье. В конце XIII — начале XIV в., в связи с усилившейся владимиро-суздальской колонизацией, на Вятку от Устюга начинают проникать переселенцы из «низовских земель». Состояние источников не дает возможности проследить процесс заселения Вятки. Археологический материал, в какой-то степени иллюстрирующий процесс увеличения русского населения в этом районе, имеется по городищам Вятки-Хлынова. Экспедиция ИА АН СССР, проводившая в 1959 г. раскопки в г. Кирове, установила, что «русское население появилось в бассейне Вятки на рубеже XII—XIII вв.». На месте Вятки было в то время «древнее поселение сельского типа». С середины — конца XIII в. Л.П. Гусаковский, проводивший раскопки, считает возможным говорить уже о городе, причем отмечает «мощные культурные слои, датируемые концом XIII—XVIII вв.». В это же время (середина — конец XIII в.) получил укрепления и «неукрепленный поселок» у городища22. Итак, материалы раскопок свидетельствуют о значительном увеличении русского населения в бассейне Вятки с конца XIII в.23.

Источники дают возможность выявить еще один район заволжской колонизации во второй половине XIII в. — бассейн рек Унжи и Ветлуги. Сюда, вероятно, бежало от татарских «ратей» население Нижней Оки и Клязьмы. Перейдя Волгу, беглецы по реке Унже уходили в заволжские леса. О.Н. Вадер, обследовавший городища Унжи и Ветлуги, предполагает, что «Унженский край заселялся русскими уже в XIII веке», свидетельством чего, по его мнению, является русская керамика Унженского городища24. Можно предположить, что это был стихийный процесс бегства от татарских набегов, который проходил помимо княжеской администрации: русское заселение Унжи не носило характера завоевания. По наблюдениям О.Н. Бадера, процесс заселения русскими бассейна Унжи был постепенным и протекал не как смена населения, а как смешение марийцев с русскими. Русские и марийские поселения существовали в бассейне Унжи бок о бок, по соседству.

С Унжи русское население продвигалось дальше на восток, на Ветлугу. Наиболее вероятным путем проникновения русских переселенцев на Ветлугу представляется узкий водораздел между Унжей и Ветлугой в их верхнем течении. Путь от Волги вверх по Ветлуге был закрыт для русской колонизации булгарами и татарами, в силу чего прежде всего заселялось Верхнее Поветлужье. Именно здесь отмечаются О.Н. Бадером «очень большое сходство керамики Шангельского городища, сделанной на быстро вращающемся гончарном круге, с русской керамикой», и записанные в окрестностях Одоевского городища местные исторические предания о приходе на Ветлугу первых русских переселенцев25. Во второй половине XIV в. Ветлуга была уже довольно густо заселена русскими. Воскресенская летопись сообщает, что в 1374 г. ушкуйники, возвращавшиеся на Вятку после похода в Волжскую Булгарию, «много селъ по Ветлузе идуще пограбиша»26. В XV в., по свидетельству одного из местных ветлужских «житий», русские поселения по Ветлуге простирались до самой Волги: «размножашася по всей той реке народ мног даже до великия реки Волги»27.

Обзор перемещения населения Северо-Восточной Руси во второй половине XIII в. будет неполным, если не упомянуть также о принудительном перемещении населения во владения Золотой Орды.

Татарские походы на Северо-Восточную Русь сопровождались уводом «в полон» огромного числа людей, которые или продавались в рабство мусульманским купцам, или использовались в качестве рабов в Золотой Орде и Центральной Монголии.

Русские летописи буквально пестрят записями о том, что татары «множество безчисленно христиан полониша», «овех посече, а овех в полон поведе», «со многим полоном отъидоша», «в полон ведоша мужи и жены и дети» и т. д. Множество русских пленных использовались татарами в качестве пастухов и надсмотрщиков бесчисленных стад. Лаврентьевская летопись при описании «Неврюевой рати» специально отмечает, что татары «людей бещисла поведоша до конь и скота»28. О большом количестве русских пленных во владениях золотоордынских ханов сообщает Рубрук29. Плано Карпини, проезжавший через половецкие степи в 40-х годах XIII в., постоянно встречался с русскими. Толмачом у Батыя был «русский из земли Суздальской», в ставке великого хана в Центральной Монголии постоянно находились русские «клирики» и служители, при дворе Батыя и монгольского наместника на западной границе были русские князья «с товарищи», послы из русских княжеств и купцы; почти все свидетели, перечисленные Плано Карпини в доказательство его пребывания в Орде, — русские30. На Нижнем Дону и Волге во второй половине XIII в. существовали целые поселки русских, которые переправляли через реки «послов и купцов». По свидетельствам арабских авторов, по Волге постоянно ходили «суда Русских», а в столице Орды — Сарай-Берке имелись русские кварталы и базары31. Русские поселения были и в Крыму. Имеется ряд прямых указаний источников на значительное русское население как в степях Северного Крыма, так и в приморских городах: Херсонесе, Судаке, Алуште и других. Рубрук, проезжая в 1253 г. по степям Северного Крыма, писал, что среди «куманов» (половцев), населяющих эти степи, весьма сильно влияние христианства «благодаря русским, число которых среди них весьма велико»32. О русских в Крыму во второй половине XIII в. сообщают и восточные авторы. Арабский историк Эльму-фаддель отмечает: «Имя этой земли Крым, обитают ее множество куманов, русских и аланов»33. Другой арабский автор, Ибнабдеззахыр, сообщает, что город Судак в Крыму «населяют люди разных наций, как-то: Кыпчаки, Русские и Аланы»34. Наличие русского населения в Крыму подтверждается археологическими данными. Археологический материал русского происхождения (русские кресты), обнаружен в Херсонесе, на юго-западном побережье Крыма (на Мангуне), на южном побережье (в Алуште), в восточной части полуострова — на городище у с. Планерного. А.Л. Якобсон считает возможным говорить о существовании в городе Херсоне во второй половине XIII в. «русской колонии»35.

Значительно увеличилось во второй половине XIII в. русское население на Дунае. В 1254 г. венгерский король Бела IV жаловался римскому папе, что его теснят с востока русские и бродники, а в числе враждебных народов, подходивших к венгерской границе с юга, называл русских, куманов, бродников, болгар. Другим фактом, свидетельствующим об увеличении русского населения на Дунае, было возникновение там во второй половине XIII в. ряда вассальных русских княжеств. В Мачве, поблизости от Белграда, появился русский князь Ростислав, а в северо-западной Болгарии — тоже русский князь Яков-Святослав, оба в качестве вассалов венгерского короля36.

Русские поселения были даже в далеком Китае. По свидетельству китайских хроник, в начале XIV в. около Пекина существовали поселки русских охотников, рыбаков и воинов37.

Русские пленники, проданные татарами мусульманским купцам, проникали в Византию, Египет и Сирию. Арабский историк Элайни сообщает, например, что русские, взятые в плен татарами, «были отвезены в земли Сирийские и Египетские. От них-то и произошли мамлюки, оставившие прекрасные следы в государствах мусульманских»38. Русские рабы были важной статьей «экспорта» из Золотой Орды на Ближний и Средний Восток.

Таким образом, монголо-татарское нашествие привело к значительным изменениям в размещении населения Северо-Восточной Руси. Пустели княжества, подвергавшиеся во второй половине XIII в. постоянным татарским ратям (Переяславское, Владимирское, Муромское, земли на юге). Население бежало от татарских погромов на западные и северные окраины, роль которых в политической жизни значительно повышается к концу XIII в. (Московское и Тверское княжества, города по Волге). Перемещение населения за Волгу из Владимиро-Суздальской Руси проходило в трех основных направлениях: на север — к Белоозеру и Вологде, на северо-восток — к Великому Устюгу и на восток — на Унжу и Ветлугу.

Однако, несмотря на тягчайшие последствия монголо-татарского завоевания, основной костяк русского населения в междуречье Оки и Волги сохранился. Перемещение населения в новые районы приводило к его перемешиванию, способствовало стиранию остатков племенных различий. В результате миграций населения и его концентрации на западных и северных окраинах Владимиро-Суздальской земли сложилось то новое его размещение, которое послужило территориальной основой процесса формирования единого русского государства с центром в Москве.

Примечания

1. См.: А.Н. Насонов. Монголы и Русь. М.—Л., 1940, стр. 37—38.

2. Там же, стр. 67.

3. ПСРЛ, т. 7, стр. 141.

4. ПСРЛ, т. I, стб. 467.

5. ПСРЛ, т. 5, стр. 186; т. 7, стр. 143, 245; т. 10, стр. 113; т. 15, стр. 273; т. 19, стр. 9; т. 24, стр. 94 и др.

6. «Повесть о приходе чудотворного образа Николина Зарайского из Корсуни-града в пределы Рязанские». Временник ОИДР, кн. 15, 1852, стр. 18, 21.

7. А.Л. Монгайт. По следам древних культур. Древняя Русь. М., 1953, стр. 320.

8. ПСРЛ, т. 21, стр. 253.

9. Город Переяславль разрушался татарами после нашествия Батыя четыре раза (в 1252, 1281, 1282, 1293 гг.), т. е. больше, чем любой другой город Северо-Восточной Руси.

10. ПСРЛ, т. 18, стр. 82.

11. ПСРЛ, т. 7, стр. 180.

12. См.: М.К. Любавский. Образование основной государственной территории великорусской народности. Заселение и объединение центра. Л., 1929, стр. 8, 22—33.

13. Мы намеренно не останавливаемся на вопросе о социально-экономических причинах русской колонизации Севера. Перемещение населения из междуречья Оки и Волги на север рассматривается только в связи с влиянием на этот процесс татарских походов второй половины XIII в. Не разбираются в главе и вопросы, связанные с новгородской колонизацией севера, начавшейся задолго до монголо-татарского нашествия.

14. См.: М.К. Любавский. Указ. соч., стр. 25—28.

15. Там же, стр. 8.

16. Л.А. Голубева. Белозерская экспедиция 1957 г. КСИИМК, № 79, 1960, стр. 40—43.

17. Во всем Устюжском крае, по подсчетам М.К. Любавского, зафиксировано появление только 5 новых монастырей.

18. П.Н. Третьяков. Костромские курганы. Известия ГАИМК, т. 10, вып. 6—7. М.—Л., 1931, стр. 7, 24, 28, 36, 37.

19. См.: ПСРЛ, т. 7, стр. 180; т. 5, стр. 239; т. 8, стр. 69.

20. М.В. Галицкий. Верхнее Прикамье в X—XIV вв. МИА, № 22, 1951, стр. 69.

21. В.В. Галицкий отмечает, что «болгарское влияние на Верхней Каме археологически выявляется чрезвычайно ярко», район Верхней Камы был для болгар «областью их коренных интересов» (Указ. соч., стр. 71, 76). В конце XIII в. на Каму и ее притоки проникли и монголо-татары: их погребения, например, появились в это время на реке Чепце (А.П. Смирнов. Волжские булгары. М., 1951, стр. 54—55).

22. См.: Л.П. Гусаковский. Отчет об археологических работах в г. Кирове в 1959 году. Архив ИА, Р—1, № 1922, стр. 1, 17, 18.

23. В исторической литературе высказывались предположения о существовании в районе Верхней Вятки какой-то «Вятской республики». А.Ф. Трефилов, например, утверждал, что на Вятке «во второй половине XIII — начале XIV в. из переселенцев русских княжеств Северо-Восточной Руси скопилось такое количество русских, что они возглавили объединение всего населения Вятской земли в единый политический организм» («Очерки истории Удмуртской АССР», т. 1. Ижевск, 1958, стр. 261). Мнение об образовании на Вятке какого-то специфического «политического организма» не подтверждается источниками; нет никаких оснований считать, что на Вятке сложились особые социальные отношения.

24. См.: О.Н. Бадер. Городища Ветлуги и Унжи. МИА, № 22. М., 1951, стр. 157.

25. Там же, стр. 158.

26. ПСРЛ, т. 8, стр. 21.

27. «Костромская старина», 1890, вып. 1.

28. ПСРЛ, т. I, стб. 473.

29. См.: Рубрук. Путешествие в восточные страны. СПб., 1911, стр. 95.

30. См.: Плано Карпини. История монголов. СПб., 1911, стр. 61—62.

31. Тизенгаузен, I, 63, 192.

32. Рубрук. Указ. соч., стр. 84.

33. Тизенгаузен, I, 192.

34. Там же, стр. 63.

35. См.: А.Я. Якобсон. Русско-корсунские связи XI—XV вв. «Византийский временник», XIV, 1958, стр. 125, 128.

36. См.: М.Н. Тихомиров. Исторические связи русского народа с южными славянами. «Славянский сборник», 1947, стр. 167.

37. См.: Г. Рабич. К вопросу о русско-китайских отношениях XIII—XVII вв. «Сборн. студ. работ Среднеазиатск. гос. ун-та. им. В.И. Ленина». Ташкент, 1956, стр. 56.

38. Тизенгаузен, I, 503.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика