Александр Невский
 

Глава VI. За други своя и за землю русскую

Как известно, татаро-монгольские войска во главе с Батыем по возвращении из похода в Европу обосновались на Нижней Волге, где образовали фактически отдельное государство — Золотую Орду, простиравшееся с запада на восток от Дуная до Алтая. Орда находилась только в номинальной зависимости от Великого хана в далеком монгольском Каракоруме, главной столице той огромной империи, которую создал Чингисхан, но которая теперь была уже на грани распада. Между Каракорумом и Золотой Ордой постоянно вспыхивало соперничество из-за власти над захваченными землями. Историк отмечает: «золотоордынские ханы в своей политике поставили как одну из важнейших задач — подчинить себе в качестве вассальных все русские земли. Однако противоречия между Каракорумом и столицей Орды — Сараем, возникшие из-за права обладания богатым «русским улусом», а также отсутствие должного уровня государственной организации не позволяли им рассчитывать на быстрое осуществление этих планов»1.

Правда, нельзя забывать, что Русь была политически раздроблена, и это обстоятельство очень помогало Сараю крепить свою власть над ней. Опираясь на военную силу, широко используя подкуп, обман, убийства, золотоордынские ханы тем самым «способствовали усилению феодальных распрей на Руси: и в Сарае, и в Каракоруме русские князья стремились свести друг с другом старые счеты»2, еще более усугубляя положение.

Официальное подчинение русских земель татаро-монголам началось с Владимиро-Суздальского княжества. В 1243 г. Батый созвал в Сарае съезд всех оставшихся в живых русских князей. И первым в ставку Батыя на Волгу приехал именно отец Александра Невского — Ярослав Всеволодович, ставший с 1239 г. Великим князем Владимирским. Одновременно Ярослав отправил старшего из своих сыновей — Константина — заложником в Монголию, в имперскую столицу Великого хана, на поклон, «показывая этим жестом свое подчинение и доверие к монголам. В 1245 г. Константин вернулся, получив полное признание Чингизидов»3.

Подчеркнем: это было сделано Ярославом как раз в тот момент, когда на всю Европу уже гремела слава блестящих воинских побед другого его сына. Склонить в это время голову в вассальной присяге перед степным кочевником? Да, иному современному человеку подобный шаг может показаться недопустимым унижением, проявлением «рабской психологии» (как не преминул бы выразиться «историк» Ю.Н. Афанасьев). Но внимательный читатель, конечно, поймет, что дело было вовсе не в «рабской покорности русского князя». Всю жизнь воюя с врагами родной земли, Ярослав Всеволодович, без сомнения, и тогда счел бы счастьем лучше погибнуть в открытом бою с Батыем, нежели покориться ему. Однако мы видели, что те немногочисленные «низовские полки», которые удалось собрать после разгрома татарами Владимиро-Суздальской Руси, были тотчас отправлены в Новгород, на подмогу князю Александру, шедшему биться с тевтонами. Других же воинских сил у Ярослава Всеволодовича просто не было, и собирать их тоже было уже негде. Для решительного отпора степным завоевателям требовалось время, и отец Александра Невского это понимал. Точно так же, как понимал этот православный русский государь, что главное для Руси в сложившейся ситуации — не продолжение войны с татарами, а отступление, собирание сил. Что необходимо дать покой, сберечь хотя бы остатки народа для будущего возрождения. И именно ради этого необходимо поступиться собственным «державным суверенитетом», нужно пожертвовать «за люди своя» — «земным тщеславием власти». И это был, наверное, последний, главный урок, преподанный князем Ярославом Всеволодовичем своему великому сыну...

...Батый, как мудрый восточный властелин, не мог не оценить поступок князя. Он не только утвердил Ярослава Великим князем Владимирским, но вдобавок передал под его руку управление и Южной Русью, то есть разоренной Киевщиной, куда Ярослав немедля отправил своего посадника — Дмитра Ейковича. Теперь, отмечает историк, Ярослав Всеволодович в качестве одного из самых крупных вассалов Батыя приобрел большой вес при золотоордынском дворе. Другие претенденты на Киев — например, черниговские князья Михаил Всеволодович и Андрей Мстиславич, были просто вызваны в Сарай и убиты татарами4.

Иначе сложилась судьба Даниила Романовича Галицкого. По возвращении из Польши он пытался организовать сопротивление татарским агрессорам, но не слишком успешно. Потеряв власть над Киевом, Даниил затем через одного из воевод Батыя — Мауци получил требование татар сдать Галич и был вызван в Орду. Надо сказать, князь долго, сколько было возможно, оттягивал этот «визит», но в 1245 г. все-таки принужден оказался явиться на зов золотоордынского хана. О содержании переговоров, состоявшихся во время той встречи, летописцы сообщают крайне скупо. Известно лишь, что Батый признал Даниила Галицкого своим «мирником» за «большую дань». Князь подчинился хану, и «поручена бысть земля его ему, иже бяху с ним»5 — т.е. Волынское княжество. Хотя, отмечает историк, по всему видно, что Даниил Романович заявлял свои права явно на большее — на всю Русь. Не случайно князь назначил своего печатника Кирилла общерусским митрополитом, отправив его в 1246 г. на утверждение к византийскому патриарху в Никею. Однако, вернувшись на Русь, новоутвержденный митрополит Кирилл поехал не в Холм (на Волыни) к своему патрону, а ко двору Александра Невского6.

Причины данного шага? Причины были веские...

Начинать разговор об этом нужно с того исторического факта, что, подчеркивает исследователь, когда над русскими землями установилось татаро-монгольское иго, когда татарский хан объявил себя верховным правителем этих земель, и русские князья стали обязаны являться к нему за ярлыком на Великое княжение, для Святейшего римского престола «открывалась возможность, как считали в папской курии, через голову Руси непосредственно с помощью татарского хана осуществить старую цель папства — распространение католицизма на Руси»7. Причем не исключалась и такая возможность, как обращение самих татар в католичество. В этом случае, пишет историк, «все бы решилось само собой: признание папского верховенства и насильственное обращение непокорной Руси по приказу папы и хана. Но и в том случае, если татары отвергли бы «соблазнительную» возможность стать слугами «наместника Христа на земле», папские дипломаты считали возможным договориться с татарами о признании за папой церковного главенства над русскими землями. Папские дипломаты надеялись убедить татар в том, что им самим будет выгодно, если над Русью утвердится власть папы»8. Именно с такой целью и был отправлен весной 1245 г. из Ватикана сначала в Золотую Орду, а затем и далее, в Каракорум, специальный папский посол Иоанн де Плано Карпини (и именно его впечатления о разгромленном войсками Батыя Киеве мы цитировали немного выше).

Но Рим не был бы Римом, используя лишь этот ход. Дело в том, что той же весной 1245 г. в папской курии был выработан еще один план, «в соответствии с которым было решено одновременно вести переговоры в двух диаметрально противоположных направлениях: и с татарами, и с русскими» (выделено нами. — Авт.). Только если татарам предлагался союз и помощь в их борьбе за окончательное покорение Руси, то русским предлагался несколько иной вариант. Русским князьям, и в частности самым крупным из них — Ярославу Всеволодовичу Владимиро-Суздальскому и Даниилу Романовичу Галицкому, — Плано Карпини должен был предложить союз и помощь в борьбе уже с самими татарами9. Помощь в обмен на отказ от Православия. Таков был замысел папских стратегов.

В путь Плано Карпини отправился 16 апреля 1245 г. через Чехию и Краков, где в декабре того же года встретился при дворе князя Конрада Мазовецкого с прибывшим туда родным братом Даниила Романовича Галицкого — Васильком. На большом съезде польской, венгерской и южнорусской знати, состоявшемся тогда в Кракове по случаю прибытия папского посла, Плано Карпини была предпринята первая попытка навязать галицко-волынским князьям церковную унию с Римом. Затем переговоры продолжились, когда посол двинулся дальше и провел несколько дней уже непосредственно на землях Южной Руси, в Галиче, при дворе князя Василька, с которым у Карпини, по собственному свидетельству, установились весьма дружеские отношения. Там он выступил перед местным духовенством, собранным по его просьбе, и зачитал послание папы Иннокентия IV. В послании содержался настоятельный призыв «вернуться к единству святой матери-церкви»10. Однако, ввиду того что сам Даниил Романович Галицкий в тот момент отсутствовал (он находился в Орде, у Батыя), Карпини не смог получить тогда никакого определенного ответа.

Но желаемый ответ был все-таки получен католическим эмиссаром — уже почти год спустя, когда он вновь проезжал по Южной Руси, возвращаясь из Монголии. В тот момент, отмечает историк, положение Галицко-Волынского княжества еще более ухудшилось. Попытки Даниила Романовича организовать сопротивление татарам не принесли результатов. Юго-Западная Русь оказалась «зажатая в клещах вражеских сил — татарской Ордой с одной стороны, венгерско-польских католических агрессоров — с другой, что и заставило Даниила Галицкого сделать попытку воспользоваться предложением папской курии, переданным через Плано Карпини. В конце февраля 1246 г., «далеко за Киевом», Карпини встретился с Даниилом, возвращавшимся из ханской ставки. Там и состоялись переговоры11.

Исследователь свидетельствует: «Никаких подробностей об этих переговорах в источниках не сохранилось. Однако результаты их, сказавшиеся в непродолжительном времени, позволяют догадаться об их содержании...»12 Очевидно, после той тяжелой встречи Даниила с Батыем, о которой мы уже упоминали выше, Галицкому князю было важно упрочить мир хотя бы на своих западных границах, со стороны Польши и Венгрии. Кроме того, в случае согласия на церковную унию с Римом, Ватикан обещал помощь против татар. И, возможно, лишь на время, лишь по военно-политической целесообразности, Даниил решился принять ее. Увы, сознание глубинного предательства, заключавшегося в этом шаге, князя не остановило. Главными условиями своего согласия на подчинение Святейшему престолу Даниил Галицкий выдвинул лишь требования, во-первых, возвращение тех южнорусских земель, которые были уже захвачены Польшей и Венгрией, а во-вторых, право сохранить обрядность греко-православной церкви...

Разумеется «отеческое благословение» Иннокентия IV не заставило себя ждать. В августе — сентябре 1247 г. курия официально оформила присоединение Галицкого князя к Римско-католической церкви. Буллой от 12 сентября 1247 г. «Etsi proponamus» Иннокентий IV провозгласил принятие «Галицких князей и их семейств, а также всякого их владения и имущества, как движимого, так и недвижимого», «под покровительство св. Петра и папы»13. Но примечательно, что уже в специальной булле «Cum a nobis» на имя Даниила и Василька от 27 августа 1247 г., папа, вроде бы идя навстречу «справедливым просьбам о возвращении владений, земель и другого имущества, перешедшего к ним по наследству... которое другие государи неправедно удерживают», предоставил Галицким князьям всего лишь свободу действий в возвращении этих земель14. Всего лишь свободу. Более — ничего. Однако и это тоже не насторожило Даниила...

Между тем уже тогда можно было понять, что, добившись подчинения Галицко-Волынской Руси, сделав ей даже некоторые уступки в религиозно-обрядовой сфере, а также без конца восхваляя «новообращенного короля Даниила», более ни на какие реальные действия в поддержку князя Галицкого Рим никогда не пойдет. Например, заседавший еще в начале 1245 г. в Лионе собор католической церкви, рассматривая «татарский вопрос», так и не принял никакого решения об организации помощи русским князьям в борьбе с нашествием. Очень показательно в этом смысле и письмо к венгерскому королю Беле IV, написанное самим Иннокентием IV в 1246 г. Письмо, в котором папа прямо осуждал венгерского монарха за намечавшуюся свадьбу между его дочерью Констанцией и сыном Даниила Галицкого Львом Данииловичем. «Браком с восточными государями, — писал папа, — король оскверняет чистоту христианской веры...»15 Двуличие? Двойной стандарт? Что же, значит, надо признать: подобные приемы в отношении Запада к России зарождались уже в те далекие времена.

Но если, подчеркнем, Даниил Романович Галицкий этого не понял или понял слишком поздно, то Александр Ярославич Невский знал это хорошо, на полях сражений не раз имевший возможность убедиться в подлинных намерениях западных «благодетелей», прикрывающихся знаменем креста. И, хотя положение у него складывалось отнюдь не более легким, действовал он совсем иначе.

Зимой 1245/46 г. старый князь Ярослав Всеволодович последний раз приехал в золотоордынскую столицу Сарай, вызванный туда под предлогом утверждения его на великокняжеском престоле. Однако, как уже отмечалось выше, он был прямым ставленником хана Батыя, и это вызывало большое недовольство в общеимперской столице Каракоруме: там хотели иметь своего собственного ставленника на Руси. Историки свидетельствуют: в Каракоруме, при дворе Великого хана Гуюка скрытно действовала придворная партия Великой ханши Огуль-Гамиш и ханши Туракин, которые, отражая взгляды определенной части монгольской знати, не доверяли золотоордынскому хану Батыю. И вот, в 1246 г., когда Ярослав Всеволодович находился в ставке Батыя, Великая ханша добилась, чтобы из Сарая русский князь был немедленно отправлен в Каракорум якобы уже на великоханское утверждение. Требование было жестким, и Ярослав действительно сразу двинулся в путь.

Как пишет историк, «чтобы представить себе хотя бы приблизительно то подавляющее впечатление, которое производили монголо-татары, Чингизиды, их преемники, их военная система и их империя на современников, особенно на политиков и монархов, обладающих знаниями, надо иметь в виду, что Чингисхан начал свои войны всего лишь с 13 тыс. воинов. К концу же его жизни ему подчинялись 720 народов (наций и племен). При его внуках империя Чингизидов включала Китай, Корею, Внешнюю и Внутреннюю Монголию, Синьцзян, Среднюю Азию и Средний Восток (Афганистан, Иран), северную часть Индии, Переднюю Азию до Евфрата, всю нынешнюю центральную и южную часть Европейской России. И все эти «приобретения» были сделаны в течение каких-нибудь 70 лет...»16 Таким образом, дорога Ярославу предстояла, особенно по тем временам, неблизкая — через Сибирь и всю Среднюю Азию — 4500 км, если считать только по прямой, не учитывая трудности караванных переходов. Поэтому вполне понятно, что отбывающих в Каракорум близкие и друзья провожали почти без надежды увидеть снова. Действительно, большая часть княжеской свиты погибла в знойной пустыне. До Каракорума добрались лишь немногие. Самого же Ярослава Всеволодовича смерть ждала в столице монгольской империи. «На фоне других русских князей он произвел столь сильное впечатление на монголов, что в нем усмотрели сильного и «опасного» государственного деятеля»17. Находившийся в тот же момент при дворе Великого хана Гуюка уже известный читателю посол Святейшего престола Иоанн де Плано Карпини сообщает: русский князь не встретил «никакого должного почета», ибо там уже было принято решение убить князя, «чтобы свободно и окончательно завладеть его землей»18. Известие о готовящемся убийстве достигло Руси, в связи с чем жена князя Феодосия Игоревна и хан Батый отрядили в Каракорум своего гонца Угнея, но он опоздал. Отец Александра Невского был «зельем умориша» — т.е. отравлен и умер 20 сентября 1246 г. «Характерно, — отмечает историк, — что русские летописи, крайне неодобрительно отзывавшиеся о Ярославе как Киевском и даже как Владимирском князе и порицавшие его беспощадность и жестокость, высоко оценивают восточную политику Ярослава, прямо подчеркивая, что в этом вопросе он «положил душу за други своя и за землю Руськую»19.

Лишь после этого трагического события и настал черед ехать в Орду Александру Невскому. Именно с того момента началась его, как считает Ю.Н. Афанасьев, «коллаборационистская деятельность»... Да, похоронив отца, Александр Ярославич вместе с младшим братом Андреем действительно поехал к Батыю на Волгу. Но вот касательно «коллаборационизма», то История, своими реальными фактами уточняет следующее.

Во-первых, отравив Ярослава Всеволодовича, ханша Туракина, по свидетельству Плано Карпини, сама «поспешно отправила послов» к Александру Невскому, «зовя его под тем предлогом, что хочет подарить ему землю отца его»20. Однако ехать в Каракорум Невский в тот момент отказался, предпочтя поддерживать отношения лишь с ханом Батыем. Тем более что «того же лета», сообщает русский летописец, сам Батый тоже направил к Александру Ярославичу «послы своя, глаголя: «мне покорил Бог многи языки, ты ли един не хощещи покоритися державе моей? Но, аще хощещи ныне соблюсти землю свою, то приди ко мне»21. Возможно, Александр понял, что это не просто приказ явиться «на поклон». Великий восточный завоеватель, разгромивший Русь, желал именно личной встречи с тем, кого он, вероятно, считал своим единственным реальным противником. И, следовательно, от того, как пройдет эта встреча, будет зависеть вся дальнейшая судьба его страны. Жизнь потребовала решительного выбора, и Александр этот выбор сделал.

Как отмечает историк, «здесь сказался его реализм. Если бы у него были силы, он пошел бы на хана, как шел на шведов. Но твердым и свободным взглядом он видел и знал, что нет силы и нет возможности победить. И он смирился.

Для средневекового рыцаря это было бы концом славы. Трубадур не стал бы слагать песен в честь рыцаря, пошедшего на унизительный шаг. Но св. Александр не был рыцарем. Он был православным князем. И в этом унижении себя, склонении перед силой жизни — Божией волею — был больший подвиг, чем славная смерть. Народ особым чутьем, быть может, не сразу и не вдруг, понял св. Александра. Он прославил его еще задолго до канонизации, и трудно сказать, что больше привлекло к нему любовь народа: победы ли на Неве или эта поездка на унижение. Отныне на св. Александра ложится печать мученичества. И именно это мученичество, страдание за землю, почувствовал и оценил в нем народ, сквозь весь ропот и возмущение, которыми был богат путь св. Александра после его подчинения злой татарской неволе...»22

Но вместе с тем именно из-за этого сложнейшего исторического выбора Александр Невский всегда был трагически одинок. Как опять же подчеркивает цитированный выше исследователь Н.А. Клепинин, в источниках не содержится «ни одного указания на человека, близко стоявшего к нему и всецело понимавшего его поступки. Наоборот, все сведения говорят о непонимании и прямом противодействии. Против него восставали даже родные братья и сын (о чем еще будет идти речь ниже. — Авт.). Св. Александр пользовался любовью народа и дружины.... Но эта любовь еще не означает понимания. Это была любовь интуитивная, высокая оценка его дела по плодам. Но в минуты решения он всегда был одиноким. И проводил свои решения против воли большинства... Единственным человеком, о котором достоверно известно, что он действительно в полной мере понимал и духовно поддерживал Александра в его непростом государственном служении, был митрополит Кирилл»23.

Да, читатель, тот самый Кирилл, «печатник» (канцлер) князя Даниила Романовича Галицкого, коего Даниил еще в 1246 г. сделал митрополитом Киевским и отправил на утверждение к византийскому патриарху в Никею. По дороге Кирилл остановился в Венгрии и, выполняя поручение короля Белы, вернулся назад, чтобы передать князю предложение короля выдать дочь замуж за Льва — сына Даниила Галицкого. Предложение было принято, так что Кирилл смог вновь отправиться в путь, лишь после совершения обряда венчания24. Однако, как уже отмечалось в начале главы, получив утверждение от патриарха Мануила II, Кирилл в Холм, на Волынь, к Даниилу Галицкому более не вернулся, главной причиной чему стал, видимо, внешнеполитический курс князя Даниила на союз с папской курией, курс, с которым митрополит был не согласен. Проведя «от трех до пяти лет в Никее (Константинополь был все еще занят римлянами), — признает западный историк Дж. Феннел, — Кирилл в конце концов вернулся не на юго-запад, а на север Руси, где и оставался в течение последних тридцати лет своей жизни. Твердым сторонником Александра во всех его начинаниях». А уже после кончины Александра стал и автором «Жития» князя-воина, прославляя его как выдающегося деятеля православной веры и великого борца против католической агрессии25.

Это глубокое духовное понимание и поддержку со стороны митрополита Александр ощущал всегда и во всем, и особенно, конечно, перед той самой первой, самой ответственной и решающей встречей с ханом Батыем.... Неслучайно, например, пишет историк, «всех ехавших в Орду особенно смущало требование татар (исполнить языческие обряды) — поклониться идолам и пройти через огонь. Эта тревога была и у св. Александра, и с ней он пошел к митрополиту Киевскому Кириллу, жившему в то время во Владимире. «Святый же Александр, слышав сие от посланных, печален быша, вельми боля душою и недоумевашеся, что о сем сотворити. И шед святой поведа епископу мысль свою». По свидетельству древней летописи, митрополит Кирилл ответил князю: «Брашно и питие да не внидут в уста твои, и не остави Бога сотворившего тя, яко инии сотвориша, но постражи за Христа, яко добрый воин Христов. Господь да укрепит тебя!»26 Так оно и случилось.

«Как и других князей, св. Александра по приезде в Орду привели к двум кострам, между которыми он должен был пройти, чтобы подвергнуться очищению и затем поклониться идолам. Св. Александр отказался исполнить обряд, сказав: «Не подобает мни, христианину сущу, кланятися твари, кроме Бога; но поклонитеся Святой Троице, Отцу, Сыну и Святому Духу, иже сотвори небо и землю, и море, и вся, яже в них суть».

Татарские чиновники послали сказать Батыю о неповиновении князя. Ожидая решения хана, св. Александр стоял у костров, как год перед этим св. Михаил Черниговский... И, наконец, посол Батыя привез приказ привести к нему св. Александра, не заставляя проходить между огней. Ханские чиновники привели его к шатру и обыскали, ища спрятанного в одежде оружия. Секретарь хана провозгласил его имя и велел войти, не наступая на порог, через восточные двери шатра, потому что через западные входил лишь сам хан.

Войдя в шатер, св. Александр подошел к Батыю, который сидел на столе из слоновой кости, украшенном золотыми листьями, поклонился ему по татарскому обычаю, т.е. четырехкратно пал на колени, простираясь затем по земле, и сказал: «Царь, тебе поклоняюся, понеже Бог почтил тебя царством, а твари не поклоняюся; тя бо человека ради сотворена бысть, но поклоняюся единому Богу, Ему же служу и чту Его». Батый выслушал эти слова и помиловал св. Александра. Трудно установить причину этой милости. Жизнь отдельного человека мало значила для татарских ханов. В их стихийном движении, разрушившем многие царства и сровнявшем с землею города, смерть была обычным, естественным явлением, законом, никого не удивлявшим, никого не занимавшим. Азиатской жестокостью веет от слов Чингисхана, записанных арабом Рашид-уд-Эддином: «Наслаждение и блаженство человека состоит в том, чтобы подавить восставшего, победить врага, вырвать его из корня, заставить вопить служителей их, заставить течь слезы по лицу их...» В жестокости этих слов сквозит уже нечто бесстрастное, глубоко равнодушное перед страданием и смертью отдельного человека. Но наряду с жестокостью в татарских ханах уживалось уважение к храбрости противника. Иногда следствием этого являлось и помилование врага, приходившее частью как прихоть, под влиянием непосредственного ощущения. Так, Батый, казнивший св. Михаила Черниговского, неожиданно помиловал киевского посадника Дмитрия, захваченного в плен раненым после разрушения Киева, «мужества его ради». Так же он помиловал и св. Александра — быть может, за его храбрость, быть может, под влиянием его внешнего облика и внутренней силы. «Рукописное сказание» повествует, что, отпуская от себя св. Александра, он произнес: «Истину мне сказасте, яко несть подобна сему князю»27.

Тем не менее ярлык на Великое княжение Владимирское хан Батый отдал тогда вовсе не Александру Невскому. В строгом соответствии с русской традицией старшинства, Батый назначил Великим князем брата умершего Ярослава Всеволодовича (а следовательно, родного дядю Александра Ярославича) — Святослава Всеволодовича. Этот новый Великий князь был уже довольно пожилым человеком. Став главой государства, он не внес никаких перемен в распределении княжеских столов: к примеру, за Александром Ярославичем по-прежнему остался Новгород. Но Каракорум не признал этого назначения, сделанного Батыем. И осенью 1247 г. князья Александр и Андрей Ярославичи, повинуясь еще одному вызову из столицы империи, все-таки должны были отправиться из Сарая в Каракорум — по тому самому пути, которым совсем недавно последний раз ехал их отец...

...За четыре месяца, которые братья провели в дороге, в татаро-монгольском правительстве произошли значительные перемены. Скончался Великий хан Гуюк. Императорским престолом всецело завладела умная и властная женщина — Великая ханша Огуль-Гамиш (1248—1251), настроенная резко враждебно по отношению к золотоордынскому хану Батыю28. Ей и представили русских братьев-князей через неделю по их прибытии в Каракорум зимой 1247/48 г.

Будучи осведомленной о связях Александра с Батыем, Огуль-Гамиш сочла опасным оставлять в одних руках Киевское и Владимиро-Суздальское княжества. Она разделила их, отдав главный Владимирский «стол» Андрею, не имевшему никакого авторитета и воинских заслуг, а Александру «приказала» Новгород, разоренный Киев, Чернигов и «всю Русскую землю»29. Иными словами, Александр Невский, хотя и получил тогда ярлык на управление древним и формально более значимым по старшинству Киевом, но фактически, как князь Новгородский, попал в прямую зависимость от своего брата, утвержденного Великим князем Владимирским, ибо Новгород полностью зависел от Владимиро-Суздальской земли. «Безусловно, — пишет историк, — это коварное решение ханши было продиктовано стремлением поссорить братьев и восстановить против них обоих Батыя». И хотя Батый уже вскоре сам сверг Огуль-Гамиш, но ее решение все-таки успело сыграть свою роковую роль — роль «мины замедленного действия»30: вернувшись на Русь, князья Александр31 и Андрей пошли противоположными путями32.

Получив от ханши ярлык на Великое княжение Владимирское, Андрей прежде всего выгнал из Владимира родного дядю Святослава33, даже не устыдившись его старости (Святослав, брат Ярослава Переяславского, наследовал Владимирский престол по праву старшего в роду). А затем с геройской дерзостью, но политически недальновидно решил продолжить сопротивление власти татаро-монгольских завоевателей34. Он заключил антиордынский союз с Даниилом Романовичем Галицким, женившись на его дочери35, а также с другим своим братом — тверским князем Ярославом. Участники новообразованной коалиции начали готовить совместное выступление против татар. Кроме того, Андрей прямо объявил, что заключает «союз со шведами, ливонцами и поляками, с целью избавиться от монголов»36.

Но Батый, а точнее, его сын Сартак, уже управлявший делами в Орде по причине дряхлости отца, немедленно предупредил эту попытку мятежных князей. В 1252 г. Сарай направил одно карательное войско под предводительством татарского воеводы Неврюя во Владимир, другое же под предводительством Куремсы послал на Галицко-Волынское княжество, подвергнув их новому жестокому разгрому. Летописец констатировал: «И бысть сеча великая, гневом же Божиим, за умножение грехов наших, погаными христиане побеждены быша»37. Полностью разбитый у Переяславля, потерявший власть, Андрей вместе с женой бежал сначала в Новгород (однако новгородцы его не пустили), потом в Тверь, а затем через Псков и Ревель (Таллин) — за границу, в Швецию. Бежал в то самое время, когда, подчеркивает историк, «Неврюева рать» всей тяжестью обрушилась на простой народ, ибо татарское войско, шедшее против Андрея и Ярослава, «рассунушася по земле... и людей безчисла (в плен) поведоша, да конь и скота, и много зла створше отъидоша»38. Так дорого пришлось платить русским людям за «рыцарскую честь» князя Андрея Ярославича Владимирского, которому, по словам Н.И. Костомарова, «тяжело было сделаться рабом»39 татар.

Кстати, повествуя об этих событиях, летописец передает гневный возглас Андрея: «Господи! Доколе нам между собой ссориться и наводить друг на друга татар; лучше мне бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами и служить им!..»40 Возглас, по которому также можно понять: факт, что в результате его неудачной попытки восстания против татар оказалась вновь опустошенной Русь, для самого князя Андрея никакого особого значения не имеет... Правда, судьба все-таки заставит смириться гордого князя. В 1257 г., вернувшись из-за границы, он покаянно признает свою вину, и Александр Невский простит брата, приняв его «под свою руку» и отдав Андрею в удел город Суздаль41. Да, князь Александр действовал иначе...

Хотя некоторые историки склонны упрекать Александра в том, что он якобы принимал участие в подавлении антиордынского выступления князей Андрея и Ярослава, но, ПРЯМЫХ сообщений об этом источники не содержат42. В летописях имеется лишь косвенное указание на то, что в момент рассматриваемых событий Александр отправился в Орду, был в ставке Батыя, близко сошелся с его сыном Сартаком, а затем и побратался с ним, вследствие чего стал приемным сыном хана43. Однако дружба с Сартаком, который к тому же симпатизировал христианству44, свидетельствует скорее не о «предательстве» Александра Ярославича, а о его стремлении переломить отношение татар к Руси и, может быть, даже найти в кругах высшей татарской знати союзников для нее. Кроме того, нельзя упускать из виду, что и чисто по-человечески это был очень непростой выбор для самого князя — ведь еще совсем недавно татарами был отравлен его отец. Но Александр счел необходимым перешагнуть и через эту личную боль. Ибо союзники в Орде, опора на них, были как воздух нужны ему отнюдь не для защиты своего «рыцарского достоинства», а для защиты своей земли, своего Отечества.

В 1252 г., после бегства Андрея, Батый отдал Александру Невскому Великое княжение Владимирское, сделав его, таким образом, теперь уже действительно главой Руси. И первым же крупным внешнеполитическим шагом, который предпринял Александр в качестве Великого князя, явилась его новая война со шведскими крестоносцами. Обстоятельства складывались так, что медлить было ему опять нельзя.

Пользуясь общим ослаблением Руси после азиатского нашествия, а также отъездом из Новгорода самого Александра Невского, вследствие чего новгородцы уже не могли, как это было раньше, оказывать поддержку финским племенам в их борьбе с агрессией Швеции, шведы решили предпринять новое наступление на Финляндию. Главной стратегической задачей похода являлось превращение финских земель в надежный плацдарм для дальнейшего наступления на Северо-Западную Русь. И неслучайно, подчеркивает исследователь, реализации этого плана предшествовало весьма продолжительное пребывание в Швеции известного читателю «папского легата в Прибалтийских странах Вильгельма Моденского (к тому моменту получившего сан кардинала Сабинского), игравшего в предшествующее время (как уже было отмечено выше) ведущую роль в подготовке крестоносной агрессии против Руси в 1240—1242 гг.»45. Кардинал приехал в октябре 1247 г. и за десять месяцев своего пребывания в Швеции неоднократно встречался не только с королем Эриком Картавым, ярлом Биргером, но и успел провести Церковный собор, посвященный организации Второго крестового похода шведов в финские земли.

К середине 1249 г. эти военные приготовления в Швеции были закончены; осенью того же года большое шведское войско под предводительством знакомого Александру ярла Биргера высадилось на побережье Финляндии и стало успешно продвигаться в глубь страны, к центральным финским озерам, захватило область Хяме46. Начался завершающий период колонизации и окатоличивания финских племен. Так как плохо вооруженные, не имевшие строгой военной организации финны оказались не в состоянии долго сопротивляться сплоченному натиску закованных в железо шведских рыцарей. А одновременно с подавлением сопротивления финнов происходило, конечно, и массовое принудительное крещение их по католическому обряду: побежденным тавастам47 шведы-католики предоставляли только один выбор — или крещение, или смерть48.

Историк подчеркивает: крупный успех шведских войск стал не только трагической вехой в истории Финляндии, но был также и тяжелым ударом по государственным интересам Руси, и особенно самого Новгорода Великого, как отмечалось выше, издавна поддерживавшего с финскими племенами тесные взаимовыгодные связи. «Это значение похода Биргера прямо имел в виду автор Хроники Эрика, который заключает рассказ о походе Биргера словами: «Ту страну, которая была вся крещена, русский князь, как я думаю, потерял». Иными словами, сами шведы считали, что в результате завоевания Тавастланда они захватили в свои руки страну, которая до этого принадлежала Новгороду»49. Теперь, к 1252 году, шведы подступили уже к Карельскому перешейку, к непосредственным границам Руси, и вернувшийся из Монголии Александр Невский это знал...

Фактическими инициаторами нового похода на Северо-Западную Русь стали два крупных немецких феодала из датской Эстонии: Дитрих фон Кивель и Отто фон Люнебург, отправившие в 1254 г. послание папе римскому Александру IV, в коем говорилось, что «язычники», живущие поблизости от их владений, желают принять католичество50 (речь шла о населении Водской и Ижорской земель). Понятно, что это «желание креститься» было лишь вымыслом, лишь формальным предлогом для захвата земель води, ижоры и карел, утрата которых отрезала бы Новгород от важнейших торговых путей в Западную Европу по Балтийскому морю. Разумеется, Александр IV тотчас поддержал начинание «верных сынов церкви» и даже поспешил назначить гамбургского каноника Фридриха Газельдорфа «епископом Карельским»51. 11 марта 1256 г. специальной папской буллой было предписано развернуть по всей Северной и Средней Европе — в Швеции, Норвегии, Дании, на Готландии, в Пруссии, Восточной Германии и Польше — проповедь с призывом к новому Крестовому походу во имя «торжества веры Христовой»52.

Но собрать общеевропейское крестоносное войско на сей раз не удалось: на призыв святейшего отца откликнулась только Швеция. По вполне понятным причинам не присоединился к походу даже Ливонский орден — разгром на льду Чудского озера псы-рыцари запомнили очень хорошо. И все же опасность новгородскому пограничью грозила серьезная. В 1256 г. шведское войско высадилось в районе реки Наровы (Нарвы), к которой примыкали владения Дитриха фон Кивеля. Захватчики принялись срочно строить крепость на восточном, русском берегу реки, опираясь на которую они рассчитывали покорить земли води, ижоры и карел, а также поставить под постоянную угрозу нападения главную жизненную артерию новгородской торговли — путь по Неве и Финскому заливу53.

Война началась и, подчеркивает историк, момент для своей агрессии шведы выбрали как нельзя удобный: как раз накануне, в 1255 г., произошел острый конфликт между новгородским боярством и Александром Невским. Дело было в том, что, если после неудачной попытки антиордынского мятежа в 1252 г. один брат Александра — Андрей — бежал за границу, то другой брат, Ярослав Ярославич Тверской, тоже участвовавший в мятеже, не ушел «за море», а бежал в Ладогу и продолжил борьбу — уже с самим Александром. В частности, свидетельствуют исследователи, Ярослав Ярославич «без особых усилий восстановил против Александра Невского ту самую знатную верхушку боярства Новгорода и Пскова, которая и раньше с трудом ладила с требовательным и властным князем»54. В 1255 г., сообщает летописец, новгородцы «указали путь», то есть выгнали Василия Александровича55, юного сына Александра Невского, которого отец, уезжая во Владимир, оставил князем-посадником в Новгороде Великом. На место Василия строптивые новгородские бояре сразу пригласили княжить самого Ярослава Ярославича.

Очень возможно, полагает английский историк Дж. Феннел, главной потаенной причиной этого изгнания Василия было не что иное, как существование в Новгороде оппозиции антизападной политике, проводимой князем Александром уже с самых первых лет правления56 и которая была явно невыгодна некоторым боярам-олигархам. А потому вполне резонно, что, получив тревожные вести об изгнании сына, Невский решил двинуться на изменников с оружием в руках. Он занял новгородский пригород Торжок, а затем пошел и на сам Новгород. Между тем в самом городе вспыхнуло восстание. «Меньшие люди» (чернь) и рядовые горожане поднялись против засилья бояр и богатого купечества. В этой сложнейшей обстановке, не желая проливать кровь ближних, Александр Невский вступил с новгородцами в переговоры. В результате заключенного тогда соглашения неугодный князю новгородский посадник Онания был смещен, его заменил Михалко Степанович57, а на княжеский «стол» Новгорода возвратился Василий Александрович. Но главное, подчеркивает историк, что тогда же князь Александр добился от новгородцев и признания государственного суверенитета владимирского князя. Отныне тот, кто садился на Владимирский великокняжеский престол и утверждался на нем ханом Золотой Орды, становился одновременно и князем Новгорода58. Фактически это был прямой шаг к упрочнению власти владимиро-суздальских князей во всей Северной Руси, а значит, к возрождению древнего русского единодержавия. Да, дело «собирания русских земель», которое так настойчиво продолжил впоследствии Иван Калита и другие московские государи XII—XV вв., в муках и борении зачиналось уже тогда, при Великом князе Александре...

Но вернемся в XIII век. Собственно, только уладив тяжелый феодальный спор с братом Ярославом и новгородским боярством, Александр Невский и смог сосредоточить силы на решении вопроса об отпоре агрессии со стороны Швеции. Вместе с «низовскими» владимиро-суздальскими полками он немедленно рванулся к Новгороду, ибо, пишет исследователь, «постройка войском шведов крепости на русском берегу Наровы сама по себе уже была агрессивным актом против Новгорода»59.

Узнав об этом, захватчики не стали вновь, как в 1240—1241 гг., испытывать судьбу. Только лишь проведав о приближении знаменитого русского князя-воителя, отмечает летописец, шведы «окаянные, побегоша за море»60, бросив недостроенную крепость. Сыграло здесь, видимо, свою роль, по мнению исследователя, и приближение зимы: «рисковать после Невской битвы шведы не хотели. Вместе с ними бежал и Дитрих фон Кивель — оставаться в своих владениях, примыкавших к новгородским землям, он побоялся. Когда Великий князь Александр Невский с «низовскими полками прибыл в Новгород, захватчиков на русской земле уже не было. Казалось бы, дальнейший поход не нужен. Но князь думал иначе. В глубокой тайне он готовил поход в Центральную Финляндию, недавно захваченную шведами...»61.

Да, хотя столь широко задуманная крестоносная агрессия шведов против Руси провалилась и не имела никаких практических результатов, Александр Невский все же не стал распускать войска, намереваясь, очевидно, сразу нанести шведам ответный контрудар, чтобы еще более надежно пресечь их захватнические планы по отношению к Руси. Вместе с приведенными из Владимира «низовскими полками», а также с новгородским ополчением он двинулся к Копорью и лишь там объявил о цели похода. Часть новгородцев вернулась назад62, а остальные же войска вместе с князем пошли по уже замерзшему Финскому заливу к землям племени емь. Как подчеркивают историки, «Александр Невский выбрал самое удобное в стратегическом и политическом отношении направление похода: не на давние шведские владения в юго-западной Финляндии, где шведы успели прочно закрепиться, а именно на земли еми, завоеванные семь лет назад, — там можно было надеяться на поддержку местного населения. И расчет полностью оправдался. Народ емь поддержал русское войско, а карелы даже совместно выступили в поход»63. Папа римский позднее сетовал в своей булле 1257 г., что русское войско в Финляндии «многих, возрожденных благодатью священного источника, прискорбным образом привлекло на свою сторону, восстановило, к несчастью, в языческих обычаях»64. Но, несмотря на поддержку местного населения, поход все же проходил в очень трудных условиях. Сильные морозы, метели и снежные заносы, отсутствие дорог, короткий приполярный день, дремучие леса мешали движению. Летописец повествовал: «И бысть зол путь, якоже не видаша ни дни, ни ночи, но всегда тьма, и многим шестьником бысть пагуба»65. Невзирая на это, русское войско, разрушая на пути крепости и опорные пункты шведов, ПРОШЛО ЧЕРЕЗ ВСЮ ФИНЛЯНДИЮ «и воеваша Поморие все». Сам по себе этот поход был подвигом...»66

Известный советский археолог Б.А. Рыбаков по скупым сведениям источников сумел восстановить маршрут Полярного похода Александра Невского 1256 г. по финским лесам и замерзшим озерам к побережью Ботнического залива в районе Улеаборга. Возможно, русские передвигались на лыжах67. Ученый считал, что, пройдя через земли еми, русские ратники перешли во время этого похода Полярный круг и достигли Баренцева моря. Домой же, в Новгород, войска Невского возвратились только в конце зимы.

Современный историк подчеркивает: значение Полярного похода русских войск 1256 г. было огромно. Он веско свидетельствовал, что «от оборонительной тактики в войнах со шведскими крестоносцами Александр Невский перешел к активной, наступательной (выделено нами. — Авт.), нанеся неожиданный удар по землям, которые шведы уже считали своими. Шведское правительство отказалось от своих планов завоевания Карелии. Призыв римского папы подняться на Крестовый поход против карел не был реализован. Шведские нападения на русские рубежи прекратились более чем на четверть века»68.

Таков был суровый ответ князя Александра Ярославича шведским крестоносцам на их новую попытку агрессии против Руси. Но, думается, не только им одним. Думается, что, упорно продвигаясь вместе со своей верной дружиной сквозь жестокие бураны, разрушая шведские крепости, выстроенные на костях финских «язычников», Александр Невский не раз вспоминал коварно-благостные строки из послания Иннокентия IV. Еще 23 января 1248 г. папа, обращаясь к нему, Русскому князю, писал, что «убеждает, просит и настаивает на том, чтобы Александр... признал Римскую церковь матерью и выразил бы повиновение (ему) римскому первосвященнику и апостольскому престолу». Далее перечислялись «выгоды», которые он, Александр, мог бы извлечь из данного шага. Святейший отец, во-первых, сулил ему «блаженство в вечной жизни». Что касается жизни земной, то папа обещал «среди других католических государей оказать ему особое почтение и всегда проявлять особое старание об умножении его славы»69. Наконец, в заключительной части послания Иннокентий IV прямо обещал Александру помощь против татар, оказать которую русским должны будут... тевтонские рыцари,называемые папой «надежным щитом» для Руси. Во исполнение этого обещания, Александру предлагалось, в случае появления татар, лишь как можно скорее известить Орден об опасности вражеского нападения, «чтобы с Божьей помощью ее отразить»70. Историк свидетельствует: ответ Александра Невского на сие полное заведомой лжи послание не сохранился или вовсе не был написан. Точно так же, как осталось без положительного ответа и другое послание Иннокентия IV Александру — уже от 15 сентября 1248 г.71. Очевидно, великий русский князь все-таки слишком хорошо понимал, что кроется за всеми этими «пастырскими обещаниями» и как реально могут «помочь» Руси и тевтоны, и шведские рыцари-крестоносцы. Он знал, что Святейший престол хочет лишь одного — стравить его в войне с Золотой Ордой, чтобы облегчить крестоносцам их кровавое дело72. А потому — предпочел ответить им всем одним сильным ударом, свидетельствующим о том, что православная Русь жива, способна защищаться и никакая лживая «помощь» Запада ей не нужна...

Этот жесткий, принципиальный ответ Невского был тем более важен еще и потому, что в 1252 г., когда на императорский престол в Каракоруме взошел новый Великий хан Менгке, римская курия поспешила предпринять очередной тщательно продуманный маневр. Папа Иннокентий IV и его преданный союзник французский король Людовик IX отправили в Золотую Орду, а затем и далее в Монголию новое специальное посольство во главе с Вильгельмом де Рубруквис. «Они предлагали Батыю и Менгке военный союз против турок-сельджуков и Никейской империи, которая усилила борьбу за освобождение Константинополя от крестоносцев, предлагали принять католичество и оставить Рубруквиса в качестве постоянного дипломатического агента курии в Сарае. Иными словами, это было предложение о военном союзе татаро-монгольских ханов с правителями западноевропейских стран, союзе, который таил в себе.глубокую угрозу Руси. Однако, — подчеркивает историк, — и на этот раз происки западных правителей были разгаданы русской дипломатией, которая в лице Александра Невского сумела оказать должное воздействие на «кибитных политиков». По свидетельству Плано Карпини, русские дипломаты играли немалую роль в Сарае, так как, например, иноземные документы, поступавшие сюда, переводились прежде всего на русский язык. Королевский посол Рубруквис не достиг ни одной из поставленных перед ним целей. Татаро-монголы сочли нецелесообразным посягать на сложившуюся в русском обществ идеологию и затрагивать экономические и политические позиции Русской церкви (выделено нами. — Авт.); они сохранили прежний порядок в русско-византийских церковно-политических отношениях и поставили их лишь под свой контроль посредством организации в 1261 г. в Сарае специальной русской епископии»73.

Более того, вся Русская православная церковь была полностью освобождена ордынскими ханами от всех повинностей и платежей. Т.е. освобождалось и все «черное» монастырское духовенство, и «белое» приходское. Каждый новоутвержденный русский митрополит получал теперь специальный ярлык — ханскую грамоту, в котором и декларировалось это освобождение «от даней». Имущество и земли Церкви объявлялись неприкосновенными. А за оскорбление Веры устанавливалась смертная казнь. Например, как гласил один из ханских ярлыков, «А что закон их (русских), и в законе их церкви, и монастыри, и часовни их, ни чем да не вредят их, не хулят, а кто учнет веру хулити или осуждати, и тот человек не извинится ни чим же и умрет злою смертию»74. Так реально действовало то, что историк Н.И. Костомаров определял как «философскую терпимость (татаро-монгол) к вере и приемам жизни побежденных народов». «Поклоняясь единому Богу, с примесью грубейших суеверий, естественно свойственных (их тогдашнему) варварскому состоянию умственного развития, они не только дозволяли свободное богослужение иноверцам, но и отзывались с известным уважением о всех верах вообще....»75 Что ж, если вспомнить, с каким «уважением» относилась В ЭТО ЖЕ САМОЕ ВРЕМЯ к побежденным народам западная «гуманная» и «просвещенная» Римско-католическая церковь, то неминуемо придется признать, что «восточным варварам-кочевникам» до подобной «гуманности» действительно было очень далеко.

Таким образом, исторические факты ясно показывают: да, Александр Невский решительно отказался от союза с папством. И был этот шаг вовсе не «трагической ошибкой», как по сей день пытаются доказывать большинство католических исследователей76, а вслед за ними и российские либеральные авторы. Отказаться от подобного союза и упорно воевать с европейскими крестоносцами русского князя толкало не просто «полное отвращение к Западу», из-за чего он якобы, по мнению историка-иезуита A.М. Аммани, «предпочел лучше в рабах татарских быть русским, чем в неверной свободе (?!) быть связанным с западным жизненным пространством». Эти слова являются прямой фальсификацией. Точно так же, как является прямой фальсификацией исторических фактов и утверждение католических авторов о том, что князь Александр, как и все русские, не понял благодетельного значения «западного культурного влияния», которое так успешно распространялось в Прибалтике77. Нет. Именно страшный зримый пример многолетней истребительной войны и духовного порабощения балтийских народностей, которые осуществляло западное рыцарство по благословению Римской церкви, как раз и помог Александру Невскому глубоко понять истинные цели этих «благодетелей». Понять, что Святейший римский престол, стремясь к вселенскому владычеству, никогда, никому не нес мира. Понять и найти силы ответить на этот хищный вызов...

Автор «Жития Александра Невского» и многие другие летописи зафиксировали под 1252 годом: к князю Александру прибыли два посланца папы, два кардинала, названные «Галд и Гемонт», и хотя, отмечает историк, «в списках католической иерархии таких имен ни кардинальских, ни епископских нет, тем не менее рассказ об этом посольстве заслуживает доверия»78. Александр прославился как «князь честный и дивный», а земля его «велика есть», сказали вначале послы папы. А затем предложили ознакомиться с учением католической церкви, явно надеясь убедить князя в истинности этого учения. Но тщетно. Со вниманием выслушав их долгую речь, Великий русский князь, передает древний рассказчик, ответствовал «латинянам» по всем канонам богословского спора, как на поле боя, с беспощадной четкостью цитируя Библию и в строжайшем хронологическом порядке перечисляя все важнейшие события мировой истории «от Адама и до... Седьмого собора»79. «Все сие добре ведаем, — сказал в заключение Александр Ярославич, — от вас учения не принимаем»80. Да, он действительно мог и имел право так ответить врагам Руси. И «тот, кто полагает, — писал историк В.В. Похлебкин, — что Александр ответил просто грубо, как солдат, а не дипломат, тот, конечно, мыслит механически и не знает истории Руси. Резкий презрительный ответ на папское обращение, источавшее миролюбие, — это не следствие неумения вести переговоры, а мастерский дипломатический ход, продуманный стратегический маневр, осуществленный при помощи точно рассчитанной тактики: за военным разгромом — звонкая дипломатическая пощечина. Она означает: нас не проведешь ни на поле боя, ни за столом переговоров. Мы вас видим насквозь: вам не терпится воспользоваться временно сложившейся слабостью Руси и купить ее дешевыми подачками и обещаниями. Нет, нам они не нужны. Мы своими силами решим свои трудности. И нечего надеяться, что мы станем «мягче», т.е. утеряем бдительность. Отстаньте от нас. Держитесь лучше дальше от границ Руси. Мы не уступим ни нашу землю, ни наши убеждения»81.

Иными словами, эта твердая принципиальная позиция Александра Невского по отношению к Западу была именно защитой, а не стремлением к изоляционизму, в чем теперь тоже принято обвинять русских государей. Нет, воюя с западными державами, как воевали с ними и его великие потомки — Иван Грозный82 и Петр Первый, — Александр Ярославич вместе с тем точно так же, как и они, хорошо сознавал настоятельную необходимость для Руси развивать паритетное, взаимовыгодное торгово-экономическое и политическое сотрудничество с Западом. Но именно паритетное, не ущемляющее интересы Русской земли. Такое, например, какое стремился он выстраивать с Норвегией. Если вспомнить об этом историческом факте, то все злобные попытки обвинить Александра в политически неразумном и недальновидном желании полностью отгородить Русь от Запада распадаются сами собой. А ведь такой факт действительно существует, и предыстория его следующая.

Ввиду того, что между Новгородской Русью и Норвегией уже начиная с 20—30-х годов XIII века постоянно случались конфликты на Кольском полуострове, из-за сбора дани с жителей окраинных финских земель — племен саамов и карел, а также несмотря на активное участие норвежских рыцарей в битве на Неве 15 июля 1240 года в составе общескандинавского норвежско-шведско-финского крестоносного войска под руководством епископа Хенриха против новгородского войска, князь Александр Ярославич после своей блистательной победы уже в начале 1250-х годов предпринял попытку урегулировать отношения с Норвегией и в подтверждение этого шага заключить династический брак с правящей норвежской династией Фолькунгов83. Александр искал невесту-принцессу и для себя, и для своего сына Василия. Намечалась принцесса Кристина, дочь норвежского короля Хакона IV Старого. Существует древняя исландская сага, упоминающая об этих событиях84, отрывок из которой приводит в своем исследовании И.П. Шаскольский85. «В тот год, когда Хакон конунг сидел в Тройндгейме, — повествует сага, — прибыли с востока из Гардарики (Гардарика — страна городов, — так называли скандинавы Древнюю Русь) послы Александра, конунга Хольмгарда — Новгорода. Звался Микьял и был рыцарь тот, кто стоял во главе их. Жаловались они на то, что делали между собой сборщики дани Хакона конунга в Финмаркене, на окраине земли саамов и кирьялы — карелы, те, что платили дань конунгу Хольмгарда, потому что между ними постоянно было немирье — грабежи и убийства. Были тогда совещания, и было решено, как этому положить конец». Русским послам «было также поручено повидать госпожу Кристину, дочь Хакона конунга, потому что конунг Хольмгардов велел им узнать», не отдаст ли Хакон конунг «госпожу ту замуж за сына Александра конунга». «Хакон конунг, — продолжает далее сага, — решил послать мужей», и «поехали они на восток вместе с послами Александра конунга. Стояли во главе их Виглейк, сын священника, и Боргар. Поехали они в Бьоргюн, а оттуда восточным путем; прибыли они летом в Хольмгард. И конунг принял их хорошо, и установили они тут же мир между собой и своими данническими землями так, чтобы не нападали друг на друга ни кирьялы, ни финны-саамы... В то время было немирье великое в Хольмгарде; напали татары на землю конунга Хольмгардов. И по этой причине не поминали больше о сватовстве том». После того как норвежские послы исполнили порученное им дело, «поехали они с востока обратно с почетными дарами, которые конунг Хольмгарда послал Хакону конунгу. Прибыли они с востока зимой и встретились с Хаконом конунгом в Вике»86.

Итак, хотя свадьба Василия и Кристины действительно не состоялась по причине нашествия на Владимиро-Суздальскую Русь карательной орды Неврюя, о которой уже упоминалось выше, но урегулирование отношений между Русью и Норвегией на основе дружбы и доверия все-таки было достигнуто, что зафиксировал первый русско-норвежский Договор о границе, или так называемая Разграничительная грамота 1251 года87.

Исследователь отмечает: «Этим Договором устанавливалась общая (двоеданная) земля между Норвегией и Новгородом, которая простиралась от Тана-фьорда и Тана-эльв, где кончались норвежские земли, до Кольской губы, где начинались собственно новгородские земли. Эта территория Лапландии, или Лопской земли, с ее двумя крайними — норвежской и новгородской границами — западной и восточной, сохраняла статус фактически общего владения (кондоминиума) вплоть до Ливонской войны, т.е. до середины XVI века, когда с норвежской (датской) стороны начались попытки пересмотра традиционного положения Лапландии и стремление перенести русско-норвежскую границу на восток вплоть до Кольской губы. Только в 1602—1603 году было достигнуто принципиальное соглашение о разделе этой территории поровну, но оно не было зафиксировано соответствующим договором. Когда Россия ослабла в период Смутного времени (XVII столетие), Норвегия выдвинула претензии на весь Кольский полуостров, от которых затем к концу века отказалась. Наконец, в 1684 году был заключен договор между Россией и Данией о прекращении споров по вопросу о границе в Лапландии до «выяснения» всех данных о границе на месте, и в течение всего следующего столетия лапландский вопрос не возбуждался»88.

Следовательно, Александр Ярославич Невский и как дипломат все же добился своего: «Отношения с Норвегией были поставлены им на прочную основу государственных соглашений. Были определены и нормы сбора саамских даней: «брать в тех крайних границах не более пяти серых беличьих шкурок с каждого лука (охотника), или по старине, если они (жители) хотят, чтобы по старине было». Заключенное соглашение явилось несомненным успехом внешней политики князя. Оно легло в основу многих последующих русско-норвежских договоров89.

Примечания

1. Пашуто В.Т. Александр Невский. Стр. 101.

2. Там же. См. также: Полу бояринова М.Д. Русские люди в Золотой Орде. М., 1978.

3. Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Выпуск 1. М., 1995. Стр. 123.

4. ПСРЛ. Т. 2. Стр. 795.

5. Там же. Т. 2. Стр. 807.

6. См. Пашуто В.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., Стр. 237.

7. Рамм Б.Я. Указ. соч. Стр. 146.

8. Там же.

9. Там же. Стр. 151.

10. Пирлинг П. Россия и папский престол. М., 1912. Стр. 29.

11. Там же.

12. Рамм Б.Я. Указ. соч. Стр. 155.

13. Historica Russiae monumenta. Т 1. № 74. О переписке между Даниилом Галицким и Иннокентием IV. См. также: Дашкевич Н. Переговоры пап с Даниилом Галицким об унии Руси с католичеством. // «Известия» Киевского университета. 1884, № 8. Стр. 136—181.

14. Historica Russiae monumenta. Т. 1. № 67.

15. Цитата по кн.: Средние века. Том V. М., 1954. Стр. 405.

16. Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Выпуск 1. М., 1995. Стр. 124.

17. Там же. Стр. 123.

18. Плано Карпини И. История монголов. М., 1957. Стр. 34, 77.

19. Похлебкин В.В. Указ. соч. Стр. 123. См. также: ПСРЛ. Т. V. Софийская летопись. Стр. 186. Существует, правда, среди историков (в частности, у Б.Я. Рамма) мнение, согласно которому Ярослав Всеволодович во время своего пребывания в далеком монгольском Каракоруме встретился там с папским посланником Плано Карпини, вступил с ним в переговоры и под влиянием его проповеди якобы незадолго до смерти принял католицизм и умер католиком. Об этом «историческом шаге» князя позднее упоминал в своем послании к Александру Невскому папа Иннокентий, убеждая его «последовать примеру отца». Однако очень сомнительно, чтобы подобное событие действительно имело место. Ярослав умер на дороге из Монголии, далеко от Руси. Плано Карпини был одним из последних, кто видел князя живым в ханской столице. И хотя в письме к Александру Иннокентий ссылается именно на его слова, но сам Плано Карпини в своих очень подробных Записках, рассказывая о встрече с Ярославом, н и ч е г о, ни единой строкой, не упоминает о его переходе в католичество. Да и сама биография этого князя, много лет воевавшего с католическими рыцарями в Ливонии, протестует, идет вразрез с подобными допущениями.

20. Плано Карпини И. История монголов. Стр. 77—78.

21. ПСРЛ.Т. VII. Стр. 156.

22. Клепинин Н.А. Святой благоверный и великий князь Александр Невский. М., 2004. Стр. 73.

23. Там же. Стр. 90.

24. Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. Том II. Первая половина тома. М., 1900. Стр. 51—54.

25. Феннел Дж. Указ. соч. Стр. 143.

26. Клепинин Н.А. Указ. соч. Стр. 74—76.

27. Там же.

28. Пашуто В.Т. Очерки истории... Стр. 271.

29. ПСРЛ. Т. 1. Вып. 2. Стр. 472.

30. Егоров Л.В. Александр Невский и Золотая Орда // Александр Невский в истории России. Материалы научно-практической конференции 26—28 сентября 1995 г. Новгород, 1995.

31. Кстати, вскоре по возвращении в Новгород из Орды, Александр Ярославич сильно заболел. Сказалось, видимо, огромное нервное напряжение далекого пути и сложнейших переговоров в ханской столице. «И бысть болезнь его тяжка», — отмечал летописец, т.е. князь был близок к смерти. Как пишет историк, ««эта болезнь поразила Новгород. Во всех церквах горело множество свечей, поставленных за его здоровье, служились молебны. Как в годы нашествий, вольный Новгород соединился со своим князем. Св. Александр начал поправляться и вскоре совсем выздоровел...». См. Клепинин Н.А. Указ. соч. Стр. 89—81.

32. Заичкин И.А., Почкаев И.Н. Указ. соч. Стр. 134. Объясняя, почему Александру Невскому не дали ярлык на Великое княжение Владимирское, Н.И. Костомаров писал также: «Вероятно, монголы сообразили, что Александр, будучи умнее других, мог быть для них опасен и потому, не испытавши его верности, не решились дать ему тогда Владимир, с которым соединялось действительное старшинство над покоренными русскими землями...» См. Костомаров Н.И. Указ. соч. Стр. 161.

33. Насонов А.Н. Монголы и Русь. Стр. 33.

34. Отчасти это было вызвано тем, считает Н.А. Клепинин, что «со времени покорения Руси татарами не сменилось еще ни одного поколения. Вся Русь надеялась на избавление от ига и была готова к восстанию. Стать во главе мятежа и избавить Русь от татар казалось каждому князю высоким и завидным уделом. Андрей не устоял перед искушением стать освободителем Руси...». См. Клепинин Н.А. Указ. соч. Стр. 81.

35. Насонов А.Н. Указ. соч. Стр. 33—34.

36. Гумилев Л.Н. От Руси к России. М., 1992. Стр. 129.

37. ПСРЛ. Т. VII. Стр. 159.

38. Пашуто В.Т. Александр Невский. Стр. 110.

39. Костомаров Н.И. Указ. соч. Стр. 162.

40. ПСРЛ. Т,Х. Стр. 138.

41. Татищев В.Н. История Российская. Кн. IV. Стр. 27.

42. Еще Н.А. Клепинин отмечал: «Татищев высказал предположение, что Сартак послал орду на Андрея по проискам св. Александра, обиженного неправильным разделом княжений. Карамзин считал это вымыслом Татищева». Позднейшие историки (например, Соловьев, Иловайский и др.) присоединяются к мнению Татищева, Беляев подверг этот вопрос особому исследованию (Беляев И.Д. Великий Князь Александр Ярославич Невский. // Временник Императорского Московского Общества истории и древностей российских. Кн. 4. М., 1849. С. 18.), придя к выводам, обратным мнению Татищева. На чем же основывается обвинение, выставленное Татищевым и поддержанное другими историками? На том, что св. Александр был в 1252 г. у Сартака (причем в летописи не указано — до, во время или после нашествия Неврюя), что он был обижен Андреем, что до нас дошли слова Андрея: «Доколе будем наводить друг на друга татар». Эти слова предполагают факт жалобы. Но от кого она исходила? На это нет указания и остается делать на этот счет предположения. Татищев, а затем и другие предполагают, что жалоба исходила от св. Александра. Между тем если сопоставить другие события того времени, то все данные побуждают дать на это иной ответ. В 1250 г. Андрей сел на Владимирское княжение, на котором до этого времени был его дядя Святослав Всеволодович. Суздальская летопись (ПСРЛ. Т. 1. С. 202) говорит об этом: «Прогна Андрей Святослава, а сам седе». Святослав поехал в Орду. Князь, управляющий своим княжеством, мог ехать в Орду только с жалобой. Единственной целью поездки Святослава в Орду могла быть жалоба на племянника и попытка получить ярлык. По всей вероятности, у Святослава были сторонники в самом Владимире, которые и могли донести хану о замышляемом Андреем при поддержке Даниила Галицкого восстании, чтобы этим помочь своему князю вернуть княжение. Суздальская летопись относит смерть Святослава к 1252 г., т.е. как раз к году нашествия Неврюя. Таким образом, если Святослав и добился ярлыка на Владимирское княжение, то после бегства Андрея он не мог стать великим князем, и единственным преемником остался св. Александр. Поэтому если считать, что нашествие Неврюя было вызвано жалобой русского князя, то все данные указывают, что эта жалоба исходила от Святослава, а не от св. Александра.

43. Гумилев Л.Н. Указ. соч. Стр. 127. См. также: Гумилев Л.Н. Апокрифический диалог // Нева. 1988. № 3. стр. 204.

44. в связи с этим, митрополит Иоанн (Снычев) отмечал, что, возможно, именно «сам святой князь Александр обратил ко Христу сына всемогущего Батыя». «О переходе Сартака в христианство есть показания арабского историка аль-Джауздани, современника событий. По другим известиям, ордынский царевич был даже впоследствии рукоположен в сан диакона». См.: Иоанн (Снычев). Указ. соч. Стр. 138. Говорят о некоторой склонности Сартака к христианству (несторианству) и лично встречавшиеся с ним католические эмиссары Иоанн де Плано Карпини и Вильгельм де Рубруквис. См.: Плано Карпини И., Рубруквис В. Путешествие в восточные страны. Стр. 89, 113, 117. См. также: Орбели И.А. Асан Джалал, князь Хаченский. // Известия императорской Академии наук, 1909, № 6, 423, примечание 7.

45. Шаскольский И.П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики. Стр. 201.

46. ПохлебкинВ.В. Указ. соч. Стр. 144.

47. «Тавасты» — так именовались в латинских хрониках представители финского племени емь.

48. Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 204.

49. Там же. Стр. 206.

50. Лемрберг А.Х. О жилищах еми. — В кн: Исследования, служащие к объяснению древней русской истории. СПб., 1819. Стр. 134.

51. Чеши хин Е.В. История Ливонии с древнейших времен. Том 1. Рига, 1884. Стр. 382.

52. Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 209.

53. Там же.

54. Заичкин И.Д., Почкаев И.Н. Указ. соч. Стр. 134.

55. Новгородская первая летопись. Стр. 80.

56. Феннел Дж. Кризис средневековой Руси. 1200—1304. М., 1989. Стр. 156.

57. Новгородская первая летопись. Стр. 80—81.

58. Пашуто В.Т. Александр Невский. М., 1974. Стр. 119; 3аичкин И.А., Почкаев И.Н. Указ. соч. Стр. 135: Кучкин В.А. Александр Невский — государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996, № 5. Стр. 28.

59. Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 213—214.

60. Новгородская первая летопись. Стр. 81.

61. Каргалов В.В. Указ. соч. Стр. 101.

62. Увы, и в этом вопросе тоже далеко не все новгородские бояре поддержали Александра Невского, считая задуманный князем поход бессмысленным и бесперспективным.

63. Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 217; Каргалов В.В. Указ. соч. Стр. 102.

64. Лерберг А.Х. Указ. соч. Стр. 140—142. См. также: Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 118.

65. Новгородская первая летопись. Стр. 302.

66. Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 217, Каргалов В.В. Указ соч. Стр. 102.

67. Новгородские скоростные лыжи, найденные археологами в слое XIII века, были хорошо прогнуты, имели длину 192 см, ширину 8 см, толщину — 1 см, в месте крепления — 3 см.

68. Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 217, Каргалов В.В. Указ соч. Стр. 102.

69. Historica Russiae monumenta. Т. 1. № 78.

70. Там же.

71. Рамм Б.Я. Указ. соч. Стр. 165—166.

72. Пашуто В.Т. Александр Невский. Стр. 108.

73. См.: Пашуто В.Т. Очерки истории... Стр. 273—274; Насонов А.Н. Монголы и Русь. Стр. 46-47.

74. Коваленский М.Н. Хрестоматия по русской истории. М.; Пг., 1922. Том 1. Стр. 114.

75. Костомаров Н.И. Указ. соч. Стр. 162.

76. Подробный разбор историографии этого вопроса см. в кн.: Пашуто В.Т. Очерки истории... Стр. 238.

77. Цитата по кн.: Пашуто В.Т. Очерки истории... Стр. 240.

78. Рамм Б.Я. Указ. соч. Стр. 167.

79. ПСРЛ. Том V. Изд. 2-е. Л., 1925. Стр. 238.

80. Там же.

81. Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Выпуск 1. М., 1995. Стр. 122.

82. Здесь уместно вспомнить, что знаменитая Ливонская война, ставшая, по словам историка, «делом всей жизни» Грозного, была начата Россией непосредственно потому, что, невзирая на все попытки Ивана Грозного наладить сотрудничество с европейскими странами, Запад в целом шел на это неохотно, опасаясь усиления Русского государства, а конкретно Ливонский орден в отношениях с Россией проводил политику ее фактической блокады. Реальность этой блокады с наибольшей яркостью проявилась в 1548 г., когда ливонцы сорвали план Ивана Грозного привлечь на русскую службу свыше ста человек западноевропейских специалистов — медиков, юристов, техников, завербованных агентом царя ганноверцем Гансом Шлитте, не пропустив их через свою территорию в Русское государство. См. Бестужев-Рюмин К. Русская история. Стр. 230.

83. Похлебкин В.В. Указ. соч. Стр. 290.

84. Сага о Хаконе, сыне Хакона (Хаконе Старом), норвежском короле с 1217 по 1263 г., написана исландцем Стурла, сыном Торда, около 1265 года. Стурла был племянником известного историка Снорри. Для своей саги Стурла пользовался архивными документами, устными сообщениями Хакона и его сына Магнуса, к которым он был близок, а также других современников. Сага, написанная через несколько лет после смерти короля, носит вполне документальный характер. См. Шаскольский И.П. Договоры Новгорода с Норвегией. // Исторические записки. Том 14. М., 1945. Стр. 56.

85. Там же.

86. Там же.

87. Шаскольский И.П. Указ. соч. Стр. 57.

88. Похлебкин В.В. Указ. соч. Стр. 291.

89. Пашуто В.Т. Александр Невский. М., 1974. Стр. 123.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика