Александр Невский
 

Забытые войны

В XIV веке пресловутый Drang nach Osten — натиск на Восток значительно ослаб. Иссяк. Того мощного напора, который ощущался на северо-западных границах Руси в XIII веке, не стало. Да, на порубежье постоянно вспыхивали конфликты, воины с обеих сторон сходились в яростных схватках, звенели мечи и лилась кровь, но того безжалостного противостояния, которое происходило на протяжении XIII века, уже не было. Дело в том, что Тевтонский орден крепко увяз в войнах с Литвой, а резкое обострение отношений с Польшей тоже не играло на руку братьям-рыцарям. Что же касается ливонского ландмейстера, то он в какой-то степени оказался предоставлен сам себе. Однако, не имея в своем распоряжении достаточных сил и средств, чтобы замахиваться на весь северо-запад Русской земли, он был вынужден ограничить свои аппетиты.

О том, чтобы орден подчинил себе Новгород, речи уже не шло. Вот Псков, это дело другое, город был расположен на самой границе, и теперь именно он стал объектом вожделения немцев. Причем их претензии на этот город были довольно доброжелательно встречены литовскими князьями. Недаром теперь при конфликтах с орденом русским князьям постоянно приходилось учитывать литовский фактор. Смысл того, что в XV веке происходило на русско-ливонской границе, очень точно охарактеризовал Н.М. Карамзин: «Хотя Немцы мыслили присоединить Псков к своим владениям с согласия Витовта и Свидригайла (как то видно из договора, заключенного между ими в 1402 году): но имея более властолюбия, нежели силы, они только грабили, убивали несколько сот человек и чувствовали нужду в мире для выгод торговли». Вот так — грабили и убивали, а на большее были уже не способны.

Drang nach Osten выдохся.

Основная тяжесть противостояния с братьями-рыцарями ложилась теперь на псковичей, которые, как и в старые времена, обращались за помощью либо к Новгороду, либо к князьям Северо-Восточной Руси. Где со второй половины XIV столетия на ведущую роль выдвинулась Москва. И если раньше посылали полки на ливонцев владимирские князья, то теперь это делали князья московские.

В 1406 году грянул новый вооруженный конфликт между Псковом и Ливонией, инициатором в нем выступили псковичи, и, судя по всему, действовали они с благословения Москвы. В Новгородской I летописи младшего извода об этих событиях содержится следующая информация: «Тои зимы ходиша пьсковици воевати земле Немечкои съ князя великаго наместьником съ княземъ Даниломъ Олександровицемъ». Сунулся бы наместник в эту авантюру без ведома великого князя Василия I? Вряд ли. А так Василий Дмитриевич дал добро, хотя возможно, что и небескорыстно.

Висковатов А.В. Русское вооружение с XII до XIII столетия. Шлем с полумаской

Но как бы там ни было, а поход был очень успешен. Хотя и пришлось русским ратникам для этого немало потрудиться. Первый бой немцы дали псковичам на реке Серице, но потерпели полное поражение и отступили в глубь страны. По сообщению «Пискаревского летописца», немцев гнали и убивали 20 верст, причем многие из беглецов угодили в плен. В летописи четко указано, что после этой победы русские воеводы решили идти по проторенной дорожке и атаковать Дерпт. Псковская рать выступила на город, но тут путь ей преградило новое вражеское войско, которое вел ландмейстер Ливонии — «местер риский», как называет его летописец.

О том, как происходило сражение, мы не знаем, в «Пискаревском летописце» лишь отмечено что «и паки бой бысть им велик». Крестоносцы вновь потерпели поражение, а псковичи сумели снова организовать длительное преследование. Но судя по всему, и им победы дались не даром, поскольку на Дерпт русские так и не пошли. А это могло произойти только в одном случае — если потери были слишком велики. Тем не менее «возвратишася псковичи в домы своя с великою победою и со многою корыстью, многих немец ведуще с собою извязавши» (Пискаревский летописец). Главное, что с корыстью возвратились, собственно говоря, ради нее и ходили.

Это настолько окрылило псковичей, что на следующий год они решили повторить свой вояж. Мало того, желая достичь больших успехов, они стали бить челом князю Василию, выпрашивая у него помощи против ордена. Очевидно, слухи об удачном походе в Ливонию уже дошли до великого князя, и он оперативно откликнулся на просьбу псковичей, послав к ним своего брата Константина. По сообщению В.Н. Татищева, последний провел во Пскове целый год и совершил удачный поход на немцев: «Князь Константин Дмитриевич ходил с псковичами на немцев ратью и много воевал земли немецкие, и людей много посек, а иных пленил, и взял град немецкий именем Явизна». Н.М. Карамзин называет город Порх. Судя по всему, как только Константин собрал богатую добычу, интерес к ратным подвигам у него иссяк и он вернулся в Москву. Оказалось, что зря.

Как аукнулось, так и откликнулось. На следующий год ливонцы в великой силе подвалили к Пскову, надеясь свести счеты за прошлогодний набег. Командовал войском сам ландмейстер Конрад Фитингоф.

16 августа он переправил своих рыцарей через реку Великую и стал разбивать лагерь недалеко от города. Горожане не остались лишь пассивными наблюдателями, псковское воинство повалило на крестоносцев через центральные ворота. Бой жесток и скоротечен, но для русских сложился неудачно. Горожане были разбиты наголову, потеряв при этом 809 человек убитыми и среди них посадника и двух знатных бояр. Немцы этим тут же воспользовались и взяли город в тесную и длительную осаду. Псковичи еле-еле сумели отбиться, «быша во мнозе изнеможении, понеже велика сила немецкая прииде на них» (Пискаревский летописец).

В этот раз пронесло. Но, тем не менее, в Москву с просьбой о помощи снова полетел гонец.

По свидетельству Н.М. Карамзина, ландмейстер еще дважды водил войска в псковские земли, причем заодно громил и новгородские волости. Один из таких набегов состоялся 10 октября. Что примечательно, новгородцы отказались выступить с псковичами одним фронтом против общего врага. Они, по свидетельству Карамзина, «злобствуя на Псковитян, отказались и тогда действовать с ними заодно против общих неприятелей».

Дурь несусветная, впрочем, как и многое из того, что делали господа новгородцы. Впрочем, Николай Михайлович довольно верно подметил смысл всего русско-ливонского противостояния в эти годы: «Сии частые войны с Ливониею обыкновенно не имели никаких важных следствий». Причем как для одной, так и для другой стороны.

Все это время противники вредили друг другу как могли, и даже звание посла уже не служило гарантом безопасности. В замке Нейгаузен был убит псковский посол, а жители Пскова в отместку прикончили посла епископа Дерпта. В тот же год в Новгород прибыл в качестве наместника брат московского князя Константин, и при его непосредственном содействии был заключен с орденом мирный договор сроком на десять лет. До поры до времени страсти успокоились.

Причем, как отмечал Н.М. Карамзин, мир русских с немцами буквально взбесил литовского князя Витовта, который стал всячески провоцировать псковичей на вооруженный конфликт с орденом. Но не получилось, русские соблюдали договор, и авантюрист только скрипел зубами от бессилия.

Между тем, примерно к 1435 году относится попытка католиков Прибалтики объединиться и по мере возможности скоординировать свои дальнейшие действия перед лицом внешних угроз. Костяк этого объединения, известного под названием Ливонской конфедерации, которое существовало под эгидой папского престола, составили рыцари филиала Тевтонского ордена в Прибалтике (Ливонский орден), епископство Дерптское и архиепископство Рижское. Т. е. те, кто на протяжении веков нес свет католической веры закоренелым язычникам и русским схизматикам. Помимо вышеперечисленных организаций, в состав конфедерации вошли епископства Курляндское, чьи владения располагались в западной Латвии, и Эзель-Викское, чьи земли находились в западной Эстонии и на острове Эзель. Соглашение между сторонами было подписано 4 декабря 1435 года. Во главе объединения стоял ландмейстер ордена, в распоряжении которого находились все военные силы конфедерации.

Сигизмунд Герберштейн оставил довольно интересное описание этих земель: «Область Ливония тянется вдоль берега моря. Столица ее — Рига, в которой начальствует магистр Тевтонского ордена. Кроме рижского, в этой области есть епископы ревельский и эзельский. В Ливонии множество городов, особенно замечателен город Рига, на реке Двине, неподалеку от ее устья, а также города Ревель и Дерпт... Государь этой области, орденские братья, главные из которых называются командорами, а также вельможи и граждане городов почти все немцы». Тем не менее новое государственное образование было достаточно рыхлым и плохо организованным — противоречия, которые издавна существовали между его составными частями, никуда не делись.

В 1443 году ливонцы вновь заключают мирный договор с Псковом, а против Новгорода развязывают боевые действия. Немцы бьют своих противников по одному, играя на их противоречиях.

Однако первый удар нанесли новгородцы, которые, перейдя реку Нарову, огнем и мечом прошлись по орденским землям «И возвратились со многим богатством восвояси» (В.Н. Татищев).

Ответ не заставил себя долго ждать, и вскоре в новгородские земли вторглось войско братьев-рыцарей во главе с ландмейстером. Немецкие отряды прошли вдоль рек Нева и Ижора, все сжигая и грабя на своем пути. Что же касается главных сил под командованием магистра, то они неожиданно оказались скованы длительными боями под городом Ямом. Выкатив на прямую наводку всю свою артиллерию, крестоносцы в течение пяти дней лупили по городку из пушек, но нужного результата так и не достигли.

Это объяснялось тем, что в крепости оказался князь Василий Юрьевич, представитель «суздальских князей», как сказано у Татищева. Возможно, что именно его присутствие и сыграло решающую роль в неудаче рыцарей: «А самых Немець много паде под городомъ, а инеи язвени отъидоша въ свою землю».

Как видим, невзирая на то, что добыча была захвачена немалая, стратегический результат похода оказался для ландмейстера равен нулю. Для немцев все могло закончиться еще хуже, поскольку новгородцы вновь преисполнились ратного духа и решили идти снова в поход на ливонцев. Однако мероприятие сорвалось, поскольку не только в городе, но и по всей новгородской земле на коней напал мор. Вечевики как быстро собрались в рейд по Прибалтике, так же быстро от него и отказались. Узнав о том, что их соседи намерены идти против немцев, псковичи отправили в Новгород посольство, чтобы разрешить все разногласия и совместно ударить по врагу. Но когда представительная делегация прибыла на берега Волхова и узнала о том, что по всей новгородской волости происходит конский падеж и поход не состоится, она быстренько отбыла восвояси.

Как указано в Новгородской I летописи младшего извода, «и отъехаша безъ миру». Вот уж воистину демократия во всей красе, когда никто ни за что не отвечает, поскольку послы даже не соизволили попробовать решить с соседями спорные вопросы и установить нормальные отношения!

А дальше чудить уже начали немцы. Ландмейстер Хейнрих Финке фон Оверберг словно забыл, какой год стоит на дворе и что эпоха наивысшего духовного подъема и крестовых походов давно миновала. Он задумал ни много ни мало, как поднять против Новгорода всю Северную Европу и сокрушить этот оплот схизматиков. Заключив договор с королем Христофором III Баварским, который стоял во главе Дании, Норвегии и Швеции, которые были объединены унией, Финке окончательно уверился в успехе. Глава ордена даже земли новгородские умудрился заранее поделить по «совести и справедливости» — ливонцам Копорье и Нейшлот, шведам Орехов и Лендскрону. Впрочем, не фон Оверберг первый и не он последний в длинном ряду тех, кто делит шкуру неубитого медведя. Забывая при этом, что медведь зверь опасный — может и лапой врезать, а может и клыками порвать.

А ландмейстер продолжал трубить на всю Европу о необходимости похода против русских схизматиков, убедив даже магистра Тевтонского ордена обратиться к папе римскому с просьбой помочь деньгами в этом богоугодном деле. После этого неугомонный Финке схватился за перо и стал строчить призывы к германскому императору, немецким князьям и рыцарям, призывая их «казнить отступников злочестивых на берегах Волхова» (Н.М. Карамзин). Ландмейстер разошелся не на шутку, поскольку попытался ввести в отношении Новгорода экономические санкции. Письма фон Оверберга шли городам Ганзейского союза, и в них неистовый ревнитель веры требовал купцам запретить торговлю хлебом с боярской республикой.

И ведь многие католики клюнули на призывы неистового Финке, немецкие рыцари потянулись под его знамена, желая нести свет истинной веры диким русским. Корабли ордена вошли в Неву и стали захватывать все идущие по реке суда, включая даже те, которые принадлежали шведским союзникам. Католическое воинство двинулось к Нарве — часть на кораблях из Данцига вдоль побережья, а остальные по суше из Мемеля. Помимо пехоты и конницы, фон Оверберг для штурма русских городов тащил большой артиллерийский парк, понимая, что только с помощью пушек можно сокрушить неприступные новгородские стены.

Казалось, что вернулись легендарные времена князя Ярослава и его сына Александра Невского, когда братья-рыцари шли на Русь с крестом и мечом устанавливать свои порядки. Вот он, долгожданный крестовый поход на Русь, пусть и запоздавший, но от этого не менее опасный. Тень латинского креста вновь пала на северо-западные русские земли. Но...

Все грандиозные приготовления ландмейстера пошли прахом, развеялись дымом. Н.М. Карамзин довольно язвительно прокомментировал последствия столь масштабного мероприятия: «Какие были следствия мер столь важных и грозных? В наших летописях сказано единственно, что Ливонские Рыцари, Король Шведский и Прусский (то есть великий Магистр Немецкого Ордена), в 1448 году имев битву с Новогородцами на берегах Наровы, ушли назад; а Двиняне близ Неноксы разбили Шведов, которые приходили туда морем из Лапландии».

Вот и все. Крепко получив по рогам, «западные партнеры» расползлись по домам зализывать раны и ставить примочки.

Следующий действительно масштабный конфликт с орденом разразился в конце 70-х — начале 80-х годов XV века. И это не было случайностью, поскольку международная обстановка складывалась так, что у братьев-рыцарей появлялся неплохой шанс усилить натиск на северо-западную границу Руси. Дело в том, что именно в этот период резко обострились противоречия между Московским княжеством и Большой ордой, великий князь и его воеводы со дня на день ждали вражеского нашествия.

Правда, был один немаловажный момент, который в корне изменил ситуацию на северо-западе Руси. Дело в том, что начиная с 1478 года Господин Великий Новгород находился в полном подчинении великого князя Ивана III. Боярская республика приказала долго жить, а вечевой колокол увезли в Москву.

Все! Теперь вопрос о том, идти им в поход или не идти, решали не местные демократы, а вышестоящие инстанции. Государь сказал «надо», господа новгородцы ответили «есть!». И не дай бог ослушаться! Время митингов и лозунгов прошло, настала пора браться за ум.

Ливонский ландмейстер Бернардт фон дер Борх внимательно следил за тем, что происходит не только во Пскове и Новгороде, но на Русской земле в целом. А потому он не мог не знать, что в 1472 году хан Большой орды Ахмат предпринял поход против великого князя Ивана III, но потерпел серьезную неудачу. Героическая оборона маленького города Алексина спутала все планы хана, а затем на Оке степняков встретила многочисленная русская рать и отразила все попытки врага перейти водную преграду. Потрепанные ордынцы убрались обратно, а фон дер Борх сделал из случившегося соответствующие выводы. И продолжал наблюдать.

В 1476 году Иван III прекратил уплату дани, и надо думать, что и об этом поступке князя стало известно хитрому ландмейстеру. Он по-прежнему выжидал, напоминая притаившегося в засаде хищника. Ландмейстер Бернардт прекрасно понимал, что один на один против Руси у ордена шансов нет никаких. Навалятся братья-рыцари на Псков — поможет Новгород, а не поможет, то московские полки придут на помощь обязательно. Даже если посеять разлад между псковичами и новгородцами, то вмешательство Москвы сведет на нет все усилия ливонцев. Но если Иван III вступит в вооруженный конфликт с Большой ордой, то ему будет не до помощи русским землям на северо-западе. И вот тогда немцам следует нанести удар. Поэтому фон дер Борх копил силы и ждал удобного момента для нападения. И дождался — русские ударили первыми!

О том, почему это произошло, нам сообщает Независимый церковный летописный свод: «В лето 6986 (1478). Егда же бе князь великый въ Новегороде, прииде весть во Псковъ, яко немцы хотят изгонити Псковъ, и послаша къ великому князю. Князь же великый ослободи охочим людемъ итти на немцы».

Черным по белому — крестоносцы хотят внезапно напасть на Псков. Значит, недаром ели свой хлеб те люди, которым положено было все знать о намерениях врага. И своевременно доложили куда следует. А уж в верхах оценили полученную информацию, проанализировали и сделали соответствующие выводы.

Летописный свод рассказывает о том, что русские повоевали изрядное количество ливонских земель, а затем явился ландмейстер собственной персоной и вступил в бой с противником: «И прииде на них местеръ съ вои и бишася». Для немцев все закончилось поражением и большими потерями, а русские ушли за Нарову, угнав множество пленных.

На первый взгляд все прошло удачно — упреждающий удар нанесен, вторжение сорвано, а враг разбит. Но не все было так просто. Да, ливонцев опередили, но это поражение не заставило их отказаться от похода на Русь. И поэтому фон дер Борх занялся тем, что умел делать лучше всего, — продолжил накапливать силы. Правда, в атмосфере еще большей секретности. Как показали дальнейшие события, времени у него было предостаточно, а выводы из случившегося он сделал правильные. На северо-западных границах Руси вновь собирались грозовые тучи.

Страшно разозлившись на псковичей за этот поход, фон дер Борх распорядился повязать русских купцов в Риге и Дерпте. Ответ себя долго ждать не заставил, поскольку псковичи поступили аналогичным образом с немецкими купцами. Мало того, в январе 1480 года отряд братьев-рыцарей вторгся в псковские земли, захватили Вышегородок, а затем атаковали Гдов. Установив осадную артиллерию, немцы начали бомбардировку городка. Положение спасли московские ратники во главе с воеводой Андреем Ногтем Оболенским, посланные Иваном III из Новгорода на помощь осажденному городу.

Разбив крестоносцев, москвичи объединились с псковским ополчением, опять вторглись в Ливонию и разгромили населенные пункты вдоль реки Омвожи. Овладев одним из замков, русские захватили часть орденской артиллерии и боеприпасов — «поушекъ и жалеи поущичныхъ» (Псковская III летопись). После этого простояли под Дерптом сутки, разграбили окрестности и, посчитав дело сделанным, ушли восвояси. Как и положено, с богатой добычей и множеством пленных.

Но ландмейстер Бернардт не дремал, зорким оком отслеживал ситуацию и, узнав о том, что московский воевода покинул Псков, быстренько повел на Русь братьев-рыцарей. Ливонцы пошли на штурм Изборска, но были отбиты и стали заниматься разорением и грабежом волости. Окружив небольшой городок Кобылий, крестоносцы из пушек проломили стены и, войдя в город, учинили жуткую резню среди мирного населения. По сообщению Псковской III летописи, погибло более 4000 человек, включая женщин и детей. После чего немцы продолжили опустошение псковских земель. Погром приобрел поистине вселенские масштабы, «въ Пскове видети дым и огнь» (Псковская III летопись). К тому же Василий Шуйский, бывший Псковским князем, предпочитал заниматься поборами с горожан и распитием горячительных напитков, а не обороной земли. В итоге князя все-таки выпихнули за городские стены. Понимая, что делать нечего, он с неохотой выступил против немцев.

1 марта после сражения передовых отрядов крестоносцы ушли обратно в Ливонию.

Тучи собрались в кучи, ожидали начала грозы.

Гром грянул в августе 1480 года, когда большое орденское войско вторглось вновь на Русь. Фон дер Борх дождался-таки своего часа. Ситуация для Русской земли сложилась критическая. Дело в том, что в январе этого года против Ивана III восстали его младшие братья Андрей Горяй, князь Углицкий, и Борис Волоцкий. Причина, как всегда, была одна — усиление власти великого князя. Но если бы только этот мятеж...

Хан Ахмат решил, наконец, привести к покорности Московское княжество и привел в движение свои орды. Весь июнь степняки активно действовали вдоль Оки, выискивая подходящие места для переправы, и в Москве со дня на день ожидали вражеского нашествия. Каждый ратник был на счету, какая уж тут помощь Пскову и Новгороду! Все это учел хитрый ландмейстер.

18 августа 1480 года огромная ливонская рать осадила Изборск.

Момент истины настал.

По свидетельству современников, силы, которые привел на Русь фон дер Борх, были действительно колоссальны. Бальтазар Рюссов в «Хронике провинции Ливония» так описал приготовления ландмейстера: «...собрал такую силу народа против русского, какой никогда не собирал ни один магистр ни до него, ни после... Этот магистр был вовлечен в войну с русскими, ополчился против них и собрал 100 тысяч человек войска из заграничных и туземных воинов и крестьян; с этим народом он напал на Россию и выжег предместья Пскова, ничего более не сделав». Как видим, орденское руководство поставило под ружье всех, даже плохо вооруженных и обученных крестьян. А это говорит о том, какое значение придавали немцы данному походу. Псковская III летопись также отмечает небывалые размеры католического воинства: «Приидоша местеръ с Немци съ всею землею к Изборску городу ратью, в велицеи силе съ многим замышлением».

Понятно, что цифирь 100 000 воинов явно преувеличена, но то, что силы со стороны ордена были задействованы колоссальные, сомнений не вызывает.

Однако под Изборском у крестоносцев не задалось. Ожесточенный приступ длился два дня, орденская артиллерия без устали бомбардировала город, а рыцари пытались взобраться на городские стены, одновременно предпринимая попытки поджечь городские ворота. Но Изборск устоял. Понимая, что медлить больше нельзя, ландмейстер велел снять осаду с города и идти на Псков.

Между тем, узнав о движении неприятеля, псковичей охватила паника. Горожане бросились прочь из города, при попытке к бегству был задержан сам князь Шуйский. Русские решили поджечь Завеличье, чтобы не оставлять крестоносцам не только крышу над головой на случай длительной осады, но и значительное количество дерева для изготовления осадной техники, которое можно было получить, раскатав по бревнышку посадские дома. Тем временем на другом берегу реки Великой появились немецкие разъезды, следом валила и остальная армия. Грозный враг по-прежнему внушал ужас жителям Пскова, однако «необозримый стан его за рекою Великою походил на Цыганский: шум и беспорядок господствовали в оном» (Н.М. Карамзин). И, тем не менее, как свидетельствует Н.М. Карамзин, к фон дер Борху посылали посольство, пытаясь решить дело миром. Понятно, что ландмейстер не согласился! Он слишком долго ждал этого часа и теперь был как никогда близок к осуществлению своих планов. Даром, что ли, он поднял против Руси всю Ливонию!

Между тем в обреченном городе за дело взялись церковные иерархи. Из собора вынесли одежду легендарного Довмонта и стали с молитвами да песнопениями обносить вокруг стен.

Удивительно, но ситуацию в городе удалось переломить. Среди горожан возобладали совершенно другие настроения, было решено дать немцу бой. Закипела подготовка к сражению.

Но и ландмейстер Бернардт не сидел сложа руки. Располагая тринадцатью шнеками (парусно-гребное судно), на которых были установлены пушки, он принял решение переправить войска через реку и атаковать Запсковье.

Под грохот орудий немецкий десант высадился на противоположный берег Великой, но дальше не смог продвинуться, поскольку был атакован псковским ополчением. На мелководье закипела отчаянная рукопашная схватка. Противники бились на суше и по колено в воде, русские стремились не только отразить противника, но и захватить шнеки. В итоге крестоносцев опрокинули, прорвались к судам и часть кораблей изрубили топорами. Братья-рыцари, неся потери, быстро грузились на уцелевшие суда и отплывали прочь от негостеприимного берега. Часть ливонцев погибла в бою, часть утонула в реке, а часть угодила в плен.

Успех был незначительный, но имел неожиданные последствия.

Ночью фон дер Борх распорядился сниматься с лагеря и уходить в Ливонию. Трудно объяснить причины подобного поступка, ничего не мешало магистру повторить попытки высадить десант в последующие дни. Вполне возможно, что прав Карамзин, когда указал на то, что именно река помешала крестоносцам прорваться к городу: «Мы тщетно предлагали россиянам битву в поле, — говорит Бернгардт в письме к начальнику Прусского ордена, — река Великая не допустила нас до города». А это могло быть только в одном случае — если русские захватили и пустили на дно значительное количество шнеков. Не на чем стало ландмейстеру войска переправлять. Но с другой стороны, времени в распоряжении Бернгардта была масса, помощи Пскову было ждать неоткуда, и ничего не мешало немцам подготовить новую переправу. Значит, случилось что-то экстраординарное, то, чего фон дер Борх не смог учесть при подготовке вторжения. У нас есть своя версия событий.

В Пскове понимали, насколько шатка их победа, а потому горожане сочли за благо обратиться с просьбой о помощи к мятежным братьям Ивана III. Андрей Углицкий и Борис Волоцкий в это время находились в Великих Луках, где отсиживались от своего грозного брата. Выжидали. Вот тут-то и появились псковские послы с просьбой о помощи. Этот факт зафиксирован в Псковской III летописи. По большому счету, с одной стороны, мятежникам было наплевать на псковские проблемы, но, с другой, они являлись представителями московского княжеского дома и просто обязаны были отреагировать. Их брат Иван не вечен, и случись с ним что — как знать, — и один из них может стать великим князем. А как тогда вести дела с Псковом и Новгородом? Не простят им отступничества в трудные времена.

В итоге Андрей с Борисом решили псковичам помочь. Поэтому вполне возможно, что, узнав о выдвижении к Пскову княжеских дружин, ландмейстер решил не рисковать, а отступить. Кто его знает, как поведет себя его собранное с бору да с сосенки воинство! Ведь, по словам Н.М. Карамзина, рать сия состояла из «большею частию крестьян, худо вооруженных и совсем неспособных к ратным действиям». Да оно бы разлетелось вдребезги при столкновении с отчаянными головорезами великокняжеских братьев. Поэтому фон дер Борх и приказал трубить отступление.

Всего стояние под Псковом продолжалось пять дней. «Магистр, испытав неудачу, распустил войско: сия оплошность дорого стоила бедной земле его», — подвел итог этой войны Николай Михайлович.

Между тем псковичи предложили мятежным князьям совместный поход в Ливонию, так сказать, по горячим следам, и они сначала дали добро.

Андрей с Борисом прибыли во Псков, но то, что произошло дальше, напоминало дурной сон.

Когда горожане предложили князьям вместе с ними идти на Ливонию, то те отказались наотрез. После десяти дней бесполезных препирательств братья покинули город и отправились восвояси, однако то, что произошло на обратном пути, не лезло ни в какие ворота: «Не оучинивше ничего же добра; и почаша по волости грабити» (Псковская III летопись).

Возникает закономерный вопрос — а чем такие защитники лучше тех же самых немцев? Ответ прост — ничем. Чтобы выпроводить этих двух деятелей из Псковской волости, горожане вместе с князем Шуйским дали им 200 рублей, а затем еще пятнадцать. И лишь после этого братья убрались в Новгородские пределы.

Довольно часто можно встретить мнение о том, как жестоко обходился Иван III со своими братьями. В качестве наглядного примера приводят того же Андрея Горяя, который в дальнейшем был арестован по приказу великого князя: «в малое время удушил в темнице тяжелыми веригами своего единоутробного брата Андрея Угличского, человека весьма рассудительного и умного» (А. Курбский). Что ж, князь Андрей действительно был личностью выдающейся, в его правление Углич и все княжество переживали период расцвета, развивалось каменное строительство, были созданы иконописные и книгописные мастерские.

Все это так.

Но именно князь Андрей постоянно выражал недовольство усилением централизованного государства, и именно он спровоцировал опаснейший мятеж в канун нашествия Большой орды. А то, как он вел себя в дружественной псковской земле, жители которой только что отразили ливонское вторжение, вообще выходит за все рамки. Князь был сам себе голова, авторитетов никаких не признавал, а потому и был опасен для государства. Поэтому жизненный путь его завершился вполне предсказуемо. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

Между тем для Ливонии наступил час расплаты. Блестяще решив ордынскую проблему, Иван III обратил, наконец, свой взгляд на северо-запад. В поход отправились не только псковичи да новгородцы, но и великокняжеские рати, численность которых доходила до 20 000 человек. Силы были собраны значительные, недаром Н.М. Карамзин отметил, что их было достаточно «для завоевания всей Ливонии; но умеренный Иоанн не хотел оного, имея в виду иные, существеннейшие приобретения: желал единственно вселить ужас в Немцев и тем надолго успокоить наши северо-западные пределы». По большому счету, великий князь был прав, не желая развязывать длительную войну на Западе, ибо, невзирая на то, что Большая орда была вынуждена отступить, обстановка на южных границах все еще была достаточно тревожной. По большому счету, он решил сделать то, что сделал Александр Невский в 1262 году с Дерптом, только в гораздо более крупных масштабах. Русские войска соединились во Пскове и в феврале 1481 года начали наступление в Прибалтику.

Московскими полками командовали воеводы Иван Булгак и Ярослав Оболенский, псковитян вел В.В. Шуйский, а над новгородцами верховодили В.Ф. Шуйский и боярин Иван Зиновьевич Станищев. Вступив в Ливонию, воинство разделилось на три колонны и разошлось по всей стране, нигде не встречая сопротивления, поскольку, как мы помним, вернувшись из похода на Псков, фон дер Борх все свое воинство распустил по домам. Не знал, очевидно, ландмейстер русскую поговорку — не буди лихо, пока оно тихо. Вот это самое лихо он и разбудил, и теперь оно пришло в его земли.

Иванов С.В. Поход москвитян

Русские целый месяц свирепствовали во владениях ордена, сжигая все, что может гореть, и разрушая то, что можно было разрушить. Нескончаемые вереницы обозов, заваленных награбленным добром, тянулись на восток, а за ними уныло месили снег тысячи пленников — дворян, купцов, крестьян, их жен и детей. Особенно досталось католическим священникам: «Москвитяне ругались над ними, секли их и жгли, как сказано в бумагах Орденских» (Н.М. Карамзин).

Ландмейстер Бернгардт отсиживался в Феллине, надеясь на неприступность каменных стен, но когда узнал, что русские подходят к замку, не выдержал, собрал барахлишко и ударился в бега.

1 марта русское воинство подошло к Феллину и окружило замок, начав устанавливать осадную артиллерию, а князь В.Ф. Шуйский бросился в погоню за фон дер Борхом. Настырный воевода гнал ландмейстера 50 верст, но так и не сумел догнать — Бернгардт бежал так, что только пятки сверкали! Зато Шуйскому достался весь обоз магистра, который князь и привел под Феллин.

А там уже было жарко, русские громили из пушек и осадных пищалей замковые стены, которые рушились под ураганным огнем. Когда же образовался большой пролом и первая линия обороны пала, то укрывшиеся в верхнем замке рыцари решили вступить с противником в переговоры и предложили выкуп. Просили сохранить всем защитникам жизнь и свободу. Феллин, один из главнейших оплотов владычества ордена в Ливонии, пал.

В знак победы псковичи сняли в замке восемь колоколов, которые впоследствии отвезли Ивану III. Что же касается московских воевод, Ярослава Оболенского и Ивана Булгака, то они неплохо нагрели руки на своем милосердии, положив на карман 2000 рублей.

Можно, конечно, их обвинить в том, что могли бы взять и верхний замок, но, с другой стороны, на кой ляд он им нужен, ведь установки закрепляться на захваченных землях у них не было. А так «возвратились со многим полоном и с наживой, и пришли к великому князю все здравы» (В.Н. Татищев).

Так же был захвачен город Тарваст, и вполне вероятно, что не на шутку разгулявшееся воинство было не прочь еще поколобродить, но приближалась распутица, и потому воеводы повели полки по домам. Примечательно, что епископ Дерпта, который располагал достаточно крупным воинским контингентом, не сделал ни малейшей попытки оказать помощь братьям-рыцарям. Так и отсиделся за стенами. Поэтому понятна ирония Н.М. Карамзина, когда он отметил, что «обстоятельства переменились: Орден три века боролся с Новогородцами и Псковитянами, часто несогласными между собою: единовластие давало России такую силу, что бытие Ливонии уже находилось в опасности». Вывод великого историка лишь в очередной раз подчеркивает очевидность ситуации. Как только власть в единых руках, а вся демократия сводится к разговорам на кухне, так сразу немцам и датчанам в Прибалтике приходится туго. Самостийность Новгорода долго выходила боком всей Руси. К этому моменту его военный потенциал стал ниже, чем был даже в XIII—XIV веках, а как мы помним, он и тогда не мог обходиться без посторонней помощи. Теперь же ему приходилось чрезвычайно туго в борьбе с агрессивными соседями. Правда, склочный характер новгородцев так и не изменился. Это было очевидно еще Карамзину, недаром Николай Михайлович отметил, что «Слабая Держава может существовать только союзом с сильными: ослепленный Новгород досаждал всем и не имел друзей».

Без комментариев.

После такого грандиозного погрома, который учинили русские в Ливонии, фон дер Борх был вынужден смириться, и в 1483 году в Нарве было заключено перемирие на 20 лет. На северо-западе Руси воцарилась долгожданная тишина.

Следующая война с Ливонской конфедерацией произошла в последние годы правления Ивана III, в 1501—1503 годах. Однако у этой войны была одна особенность — дело в том, что происходила она в рамках Русско-литовской войны 1500—1503 гг., когда орден выступил союзником Великого княжества Литовского. Один на один против Руси у Ливонии шансов не было. Мы не будем подробно разбирать причины войны Ивана III с литовским князем Александром, иначе можно смело писать новую книгу. Тема слишком сложна и обширна, а поэтому мы постараемся объяснить эту самую причину в двух словах — шла борьба за возвращение русских земель, которые были ранее захвачены литовцами.

Что же касается союза Литвы и Ливонии, то он был вполне закономерен, поскольку и тем и другим внушало страх молодое и быстро растущее Русское государство. Поодиночке справиться со столь грозным врагом они не могли и потому в какой-то момент решили объединить усилия. Саму русско-литовскую кампанию мы разбирать не будем, а рассмотрим лишь военные действия против ливонцев.

Прежде всего, обратим внимание на такой момент — во время этой войны у крестоносцев в кои-то веки появился настоящий лидер. Речь идет о Вальтере фон Плеттенберге (1450 — 28 февраля 1535 гг.), личности неординарной и харизматической. Отличный военачальник, грамотный политик и лично храбрый человек, который прекрасно знал все возможности и потребности ордена. Фон Плеттенберг неплохо разбирался во всех тонкостях ратного дела и стремился воплотить на практике все достижения военно-теоретической мысли того времени.

От автора «Хроники провинции Ливония» Бальтазара Руссова ландмейстер удостоился самой лестной характеристики: «В 1495 г. магистром в Ливонии был объявлен Вальтер ф. Плеттенберг, который был превосходный и разумный муж. Он превосходно вел большие войны...» Понимая, что времена, когда орден был грозой для всех соседей, канули в Лету и что теперь прибалтийским немцам придется самим отстаивать право на существование под давлением сильных соседей, фон Плеттенберг приложил максимум усилий к укреплению обороноспособности Ливонии. Развернув масштабное каменное строительство, он укрепил замки Динамюнде и Венден. А затем на повестке дня встал вопрос о войне с Русью.

Вяснецов В.М. Иван Грозный

Бальтазар Руссов сообщает довольно интересную информацию о том, как было принято решение о войне против русских: «Озабоченные ливонские сословия, после многократных обсуждений, нашли нужным попытать счастья и спасения в открытой войне с беспокойным Русским и соединились союзом с Александром, великим князем литовским». Обратим внимание на то, что война намечалась именно против Ивана III, а не как обычно, против Новгорода и Пскова. Хотя именно на их землях планировали вести боевые действия. С другой стороны, именно с их территорий совершались «походы за зипунами» в земли конфедерации, которые сопровождались «пожарами, грабежами и убийствами не только вокруг Нарвы, как выше сказано, но и в епископстве рижском, в Дерпте и по другим местам на семьдесят миль в окружности» (Хроники провинции Ливония).

Как видим, все происходило по отработанной веками схеме — псковичи и новгородцы громят Прибалтику, а затем приходят крестоносцы и сводят с ними счеты. Или же наоборот.

По традиции, все началось с провокации — 21 апреля 1501 года в Дерпте были схвачены московские, новгородские и псковские купцы, а их товары разграблены. Количество пострадавших торговых гостей достигло 200 человек, что само по себе было событием из ряда вон и говорило только об одном — война началась. Правда, после этого разбоя армия фон Плеттенберга вторглась на Русь лишь в конце августа 1501 года: «Собралась вся земля Ливонская, и пришли на великого князя вотчину на град Псков» (В.Н. Татищев). Как и положено, город-крепость в очередной раз встает на пути врага.

Однако не все развивалось по обычному сценарию. И самым главным отличием было то, что в этот раз планировалось нанести комбинированный удар как силами ордена, так и силами княжества Литовского. План был хорош, но тут вмешался его величество случай. Дело в том, что накануне вторжения неожиданно умер польский король Ян Ольбрахт, брат литовского князя Александра, который становился самым вероятным претендентом на корону Польши. Оставив войска, правитель Литвы отправился на коронацию, чем поставил своих ливонских союзников в очень затруднительное положение: «Александр должен был отправиться в Польшу для получения короны, чрез что ливонцы подверглись большой неприятности, будучи оставлены союзником и слишком слабы одним противиться Московиту» (Хроники провинции Ливония).

Будь на месте ландмейстера Вальтера другой человек, то он плюнул бы на все приготовления и отменил бы вторжение, резонно опасаясь неудачи. Любой, но только не фон Плеттенберг. Бравый вояка решил ничего в плане кампании не менять, а положиться только на себя, свое воинство да помощь Господа Бога. И повел армию на Русь. По свидетельству Руссова, ее численность была невелика, ландмейстер шел с «4000 всадников, порядочным количеством ландскнехтов и крестьян и с несколькими полевыми орудиями». Вряд ли подобная информация может вызвать сомнения, скорее всего она отражает реальное положение дел. Зато когда речь заходит о численности русских войск, цифирь не может не вызвать удивления. Рассказывая о походе фон Плеттенберга, автор «Хроники провинции Ливония» заявляет, что ландмейстер «вскоре встретился с 40000 русских». Удивительное дело! Численное превосходство ровно в десять раз! Как в сказке. Поэтому можно не сомневаться, что данные весьма и весьма завышены. По сообщению Н.М. Карамзина, в битве на реке Серице с русской стороны принял участие новгородский наместник Василий Шуйский и московские воеводы Даниил Александрович Пенко-Ярославский да Иван Борисович Бороздин. Помимо новгородского ополчения, на поле боя вышли псковичи, а также московские и тверские ратники. Сила грозная, но все же не сорокатысячная.

Дело в том, что после апрельских событий для псковичей с определенной ясностью стал понятен один простой факт — война неизбежна. В Москву один за другим помчались гонцы, прося прислать помощь против ливонцев, ибо в Пскове никто не сомневался, что вскоре последует вторжение.

К 1 августа прибыл Даниил Александрович Пенко-Ярославский с ратью и расположился на постой в псковских пригородах. Как видим, Иван III понял, что вооруженный конфликт с Ливонией неизбежен, и отправил войска на север, чтобы оказать помощь Пскову и Новгороду. Поэтому и оказались великокняжеские воеводы в нужное время и в нужном месте. Другое дело, что из этого получилось...

27 августа в десяти верстах от Изборска, на реке Серице произошел встречный бой между русскими полками и войсками Ливонской конфедерации. Судя по всему, ни та, ни другая сторона не ожидали подобного поворота событий и в какой-то мере оказались к битве не готовы. Но русские князья и воеводы сориентировались в ситуации быстрее и первыми атаковали врага. Псковское ополчение под командованием князя И. Горбатого-Шуйского пошло вперед и с ходу опрокинуло передовые отряды ливонцев. Началось избиение и преследование разбитого врага.

Однако дальше все пошло через пень-колоду. Видя разгром своего авангарда, фон Плеттенберг не запаниковал, а велел выдвинуть вперед всю артиллерию и воинов с аркебузами. И когда окрыленные успехом псковичи пошли на главные силы немцев, их просто накрыл пушечный и аркебузный огонь. От первого же залпа передние ряды атакующих повалились на землю, в числе убитых оказался и псковский посадник Иван Теншин. Поле боя медленно заволакивало пороховым дымом, но затем вновь загремели пушки. Аркебузы выкашивали шеренги идущих вперед псковичей. Русские не выдержали слаженного артиллерийского огня и, поддавшись панике, обратились в бегство.

Что же касается московских воевод, то они до поры до времени оставались пассивными зрителями происходящего. Их полки не участвовали в разгроме немецкого авангарда, а затем не поддержали псковичей во время атаки на главные силы фон Плеттенберга. Вместо этого Пенко-Ярославский затеял развертывание войск из походного порядка в боевой, и пока псковичи бились с немцами, остальная рать заканчивала свое перестроение.

Пока одни части расходились по позициям, другие стояли на месте и пассивно выжидали — что будет дальше? И дождались.

Ландмейстер распорядился идти в атаку. Немецкая армия двинулась на московские, тверские и новгородские полки. Ливонские аркебузеры безнаказанно расстреливали русских ратников, ядра чертили кровавые просеки в рядах великокняжеского воинства, десятки людей оказались убиты и ранены. Грохот множества пушек и пищали заглушал команды воевод. Пушечным ядром убило воеводу Бороздина, артиллерийский огонь усилился, и русские ряды заколебались, попятились, а затем дрогнули и рассыпались. Началось повальное бегство. Однако фон Плеттенберг преследование запретил, поскольку понимал, что если его войска рассыплются как горох по окрестностям, отлавливая русских, то это может привести к большим неприятностям. С одной стороны, в Изборске сидел гарнизон, и как знать, не взбредет ли его начальнику в голову сделать в этот момент вылазку. С другой стороны, русские могли опомниться, прекратить бегство и вступить с ливонцами в бой. А как тут уж дело повернется, одному богу известно. Поэтому ландмейстер решил довольствоваться достигнутым результатом.

Сражение на Серице стало позором для русского оружия. Превосходящее по численности русское воинство было бито ливонцами. Выражаясь современным языком, фон Плеттенберг сделал ставку на новые технологии и, грамотно используя всю огневую мощь своей армии, добился впечатляющего результата. В отличие от своих московских коллег он воспользовался предоставленным ему шансом, перехватил инициативу и довел дело до логического конца. Показав себя при этом толковым командующим, который может быстро ориентироваться в окружающей обстановке. О московских воеводах этого не скажешь...

Главным источником о битве на Серице для нас служит Псковская III летопись. Но в Воскресенской летописи содержится довольно интересная информация, которая проливает свет на некоторые обстоятельства сражения: «И встретоша ихъ Немцы многие люди безвестно на Сирице, и потопташа ихъ Немц: не поспели въеводы великого князя въоружится». Как видим, летописец, подводя итоги столь неожиданного и молниеносного разгрома русских войск, употребил довольно необычное слово «потопташа». Получается, что ливонцы буквально втоптали в землю великокняжеское воинство. Хотя потери русских были невелики, поскольку немцы их не преследовали, в той же Воскресенской летописи на это есть четкое указание: «Воеводу Ивана Борисовича Бороздина, убиша исъ пушки и иныхъ немногыхъ людей».

Понятно, что в «Хрониках провинции Ливония» содержится информация совсем иного свойства, когда рассказывается о деяниях фон Плеттенберга: «Он много убил и других обратил в бегство, и гнался за ними около трех миль и отнял у них весь их обоз, а из своих людей понес не особенный урон». Но вот беда, Псковская III летопись приводит информацию, которая косвенно подтверждает данные летописи Воскресенской: «а Немцы не гонилися». Т. е. никакого преследования и в помине не было, а ведь, как известно, в Средние века главные потери разгромленной армии приходились как раз на тот момент, когда охваченные паникой воины спешили покинуть поле сражения. Мало того, ливонцам даже не удалось поживиться трофеями, поскольку «пометали быта своя москыичи и псковичи; а изборяне выскоча имали быто псковское и московское» (Псковская III летопись). Замечательно! Оказывается, все ливонские трофеи собрали жители Изборска, а воины фон Плеттенберга даже помешать им не сумели! Какой уж тут обоз...

О том же говорит и Н.М. Карамзин: «Беглецы кидали свои вещи и самое оружие; но победители не гнались за сею добычею, взятою жителями Изборскими, которые, разделив ее между собою, зажгли предместие, изготовились к битве».

Вряд ли летописцы все это выдумали, такие мелкие факты придумать невозможно. Зато немцы всегда отличались буйной фантазией, когда речь заходила об их успехах и неудачах.

Что же касается вражеских потерь, то и они не были столь незначительны, как пытается представить автор «Хроники». Ведь согласно Псковской III летописи во время отчаянной атаки псковичей на ливонский авангард, враг понес очень серьезные потери: «пскович падоша 20 человек, а Немец и Чюди бес числа». Русский летописец более объективен, чем его ливонский коллега, он не скрывает размеров поражения, но и тень на плетень не наводит. От него мы и узнаем, что именно грамотное использование артиллерии и огнестрельного оружия принесло немцам победу: «Навернули погании на москвич с пушками и пищальми, и бысть туча велика и грозна и страшна от стука пушечного. И потом москвичи побегоша...» (Псковская III летопись).

Однако воспользоваться плодами своей победы в полной мере ландмейстеру так и не удалось. Русское войско было разбито, но не уничтожено. К тому же продолжал держаться Изборск. Значит, нужно было атаковать крепость, а любая осада — это совсем не битва в открытом поле. Тут нужны иные умения. Однако выбора у ливонцев не было.

На следующий день ливонцы подтащили к городским стенам пушки и, открыв ураганный огонь, пошли на приступ. Штурм длился весь день и всю ночь, но жители Изборска бились храбро и заставили немцев отступить. Эта серьезная неудача свела на нет весь смысл победы фон Плеттенберга на Серице. Оставив непокорный город в тылу и потеряв впустую целые сутки, ландмейстер Вальтер повел свою армию на Псков.

После битвы на Серице, по свидетельству Псковской III летописи: «И бысть во Пскове туга и плач». Однако долго лить слезы и предаваться скорби времени не было — враг у ворот! Горожане жили практически на порубежье, их отцы, деды и прадеды грудью защищали Русь от вторжений с Запада, и не одно поколение псковичей покрыло себя ратной славой, сражаясь с крестоносцами. Вот и в этот раз народ поднялся на борьбу с извечным врагом.

Тем временем фон Плеттенберг спешил к бродам через реку Великую, надеясь быстро ее форсировать и подойти к стенам Пскова. Но не успел. В городе была проведена тотальная мобилизация, была собрана «конная рать», и все это войско вышло к реке, перекрыв ливонцам путь через брод. Вероятнее всего, такой поворот событий явился для ландмейстера полной неожиданностью, поскольку он явно рассчитывал на то, что горожане не сумеют мобилизоваться для отпора врагу. Однако командующий ливонской армией жестоко просчитался. Накал развернувшихся боев был невероятным, в Псковской III летописи так и указано: «И бишася с Немцами много на бродах». В итоге город отстояли, а ливонцы были вынуждены отступить. Фон Плеттенберг повел своих людей к Острову-городку.

Создается такое впечатление, что теперь ландмейстер хотел урвать хоть что-то, дабы его знаменательная победа не оказалась совершенно напрасной.

8 сентября Остров был выжжен дотла, а 4000 горожан были либо сожжены, либо утоплены, либо изрублены мечами. Примечательным было в это время поведение русских войск: «А Псковские воеводы и Псковичи толко смотреша» (Псковская I летопись). На наш взгляд, это свидетельствует только об одном — сил отбить немцев от Пскова хватило, а очистить от них занятые территории — нет.

После разгрома городка ливонская армия опять шарахнулась обратно к Изборску и встала лагерем под городом. Судя по всему, у горожан давно чесались руки ударить по ливонцам, и ночью они сделали вылазку. Но враг не спал, и застать немцев врасплох не получилось. По сообщению Псковской I летописи гарнизон Изборска понес большие потери, а 130 человек угодили в плен. Но на этом беды для русских не закончились, поскольку на псковские земли совершили нападение литовцы. Правда, это были не те силы, на которые рассчитывал фон Плеттенберг, да и появились они уже после того, как основное действо закончилось, но тем не менее. Вторжение было неожиданным, и враг едва не достиг успеха: «А Литва мало не взяли Опочки, святый Спас ублюде» (Псковская I летопись).

Тем временем армия ландмейстера захватила Ивангород, выжгла все окрестности, а затем медленно уползла в Ливонию.

Фон Плеттенберг оказался в стратегическом тупике и явно не знал, что делать дальше, к тому же добавилась еще одна причина для отступления — в войсках начался мор. Невзирая на то, что ландмейстер одержал блестящую победу, а его воины захватили богатую добычу, итоги похода были обескураживающие. И в первую очередь это касалось армии. Вот какую информацию донесла до нас «Хроника провинции Ливония»: «Все его воины, по причине истечения кровью, были рассеяны и лежали там и сям на квартирах по бургам, а сам магистр также страдал от большего телесного изнурения, чему каждый весьма печалился». Как говорится, лучше бы сидели дома, целее были.

Нарва и Ивангород

Но не это было самым страшным. Дело в том, что Иван III жутко разгневался, узнав о поражении своих воевод. Ливония бросила ему вызов, и он обязан был на него отреагировать. Государь всея Руси принял ответные меры. Не откладывая дела в долгий ящик, он послал на северо-запад новую рать, которой командовали князья Даниил Васильевич Щеня-Патрикеев и Александр Васильевич Оболенский. О серьезности намерений великого князя говорит тот факт, что в этот раз против Ливонии он послал самых знаменитых своих воевод. Лучших из лучших.

Князь Александр Оболенский, потомок знаменитого князя Михаила Черниговского, казненного Батыем в 1246 году, участвовал в покорении Великого Новгорода, трижды ходил с полками на Казань, громил Литву, штурмовал Серпейск и Опаков.

Даниил Щеня происходил из знатного рода Патрикеевых, некогда выходцев из Литвы. Был членом боярской думы. В 1489 году командовал московской ратью во время похода на город Хлынов и привел вятский край под руку Ивана III. Принимал участие в войне с Литвой в 1487—1494 годах, в 1493 году взял штурмом Вязьму. Командовал московской ратью во время русско-шведской войны 1495—1497 годов, и хоть потерпел неудачу при осаде Выборга, тем не менее сумел прорваться в южную Финляндию и подвергнул ее страшному разгрому.

Звездный час воеводы наступил 14 июля 1500 года, когда в битве на реке Ведрошь он наголову разгромил польско-литовскую армию под командованием гетмана Константина Острожского: «И бысть бой велик и сеча зла» (Вологодско-Пермская летопись). Поражение было сокрушительным, по сведениям все той же летописи, потери гетманской армии были страшные: «А убиеных Литвы и Ляхов болши тридцати тысяч».

Вполне возможно, что данная цифра является преувеличением, тем более что в Новгородской IV летописи содержится несколько иная информация: «А на бою убили болше пяти тысячь человекъ». Мало того, русские устроили самую настоящую охоту за вражеским командным составом, старательно отлавливая заносчивых панов и шляхтичей. Что и было засвидетельствовано источниками: «А воеводу большево литовского князя Констянтина Острожсково поимали, и многих воевод и панов поимали» (Устюжская летопись). Новгородская IV летопись более конкретна: «И всехъ поиманыхъ боле пятисотъ человекъ».

Последствия этого разгрома оказались для Великого княжества Литовского поистине катастрофическими, ибо аукнулись ему потерей практически трети всех территорий. Торопец, Масальск, Брянск, Стародуб, Чернигов, Путивль, Новгород-Северский и многие другие исконно русские города ушли из-под власти литовцев. Можно сказать, вернулись на свою историческую Родину. Русь возвращала себе то, что уже давно пора было вернуть. И немалая заслуга в этом была князя Даниила. А теперь прославленный военачальник был направлен в Ливонию, где его противником на поле боя должен был стать Вальтер фон Плеттенберг.

24 октября 1501 года великокняжеская рать вторглась в Ливонию и огнем и мечом прошлась по вражеским землям: «И начали землю Немецкую воевать, и пленить, и жечь, и сечь» (В.Н. Татищев).

В этот раз, помимо собственно русских войск, в походе участвовали и служилые татары Ивана III, а уж они-то знали толк в грабежах.

Бальтазар Руссов горько сетует по поводу этого нашествия, приводя подробный список сожженных замков и разграбленных областей: «Русский со всеми своими силами второй раз напал на Ливонию и самым жестоким образом опустошил и разорил все епископство дерптское, половину епископства рижского, область мариенбургскую, Триватен, Эрмис, Тарвест, Феллин, Лаис, Оберпален, Вирланд и область Нарву. В то время Русский так хозяйничал в Ливонии, что недосчитывались около 40 000 человек, старых и малых, которые были убиты и уведены в плен». Но с другой стороны — а чего он хотел? Это была месть за вторжение фон Плеттенберга, око за око, зуб за зуб.

К тому же, Щеня и Оболенский, видя, что рыцари предпочитают отсиживаться в своих замках, явно провоцировали ливонцев на генеральное сражение, желая одним ударом покончить с этой войной. В какой-то мере они своей цели добились. Ливонцы решили принять вызов, но проблема была в том, что они просто не имели времени собрать все силы в один кулак. Все тот же Бальтазар Руссов конкретно отметил, что «этот набег русские совершили чрезвычайно быстро, прежде нежели успели сойтись ливонские сословия со своим народом». Странное, конечно, утверждение насчет быстроты, ибо русское воинство больше месяца свирепствовало в Ливонии. Но надо же было как-то оправдать трусость и бездеятельность «божьих дворян». Лучше всего в таких случаях подходят наиболее простые объяснения — не успели, и ладно, спросу никакого. Хотя если вспомнить о том, что фон Плеттенберг после похода на Псков распустил свои измученные болезнью войска, то становится ясным, почему он не дал бой княжеским воеводам, как только они перешли границу. Армия была рассредоточена по всей стране, разбросана по городам и замкам. Единственным, кто сумел мобилизовать свои силы, был епископ Дерпта, недаром в Псковской I летописи, когда речь заходит о битве под Гельмедом, указано конкретно — «сила Немецкая Юрьевская». Поэтому и участие в сражении самого ландмейстера довольно сомнительно, об этом ни русские летописи, ни «Хроника провинции Ливония» не упоминают. Вполне возможно, что он продолжал бороться с тем недугом, который поразил его и всю армию во время похода на Русь. Плеттенберг трусом не был и однозначно возглавил бы свои войска в предстоящем сражении с русскими.

Решающая битва произошла 24 ноября у замка Гельмед, где великокняжеская рать расположилась на ночь лагерем. Атака на русский стан произошла в третьем часу ночи, причем ливонцы решили применить ту самую тактику, которая принесла им успех в битве на Серице — массированное использование полевой артиллерии и воинов, вооруженных аркебузами. В какой-то степени решили действовать по шаблону. Но если предположить, что на Серице русские не были готовы к такому повороту событий, то под Гельмедом ситуация была уже иная. Воеводы Ивана III знали, с чем им придется столкнуться. «И внезапно случись имъ бои велик, на третьемъ часе нощи ноября 24, приидоша немци безвестно с строны, со многую силою, с пушками и пищальми и божьею милостью воеводы великого князя одолеша их, овех побиша, а иных поимаша, а мало их утече» (Софийская II летопись). Очевидно, ливонцы все свои силы вложили в первый, и как им казалось, решительный удар, надеясь с ходу опрокинуть русские полки. Проделать тот же самый маневр, который в свое время принес им победу на Серице. Мало того, атаку повели ночью, когда противник был совершенно не готов к сражению.

Но не получилось. Судя по всему, передовыми русскими частями командовал князь Оболенский, благодаря его мужеству и ратному мастерству русская рать была спасена от разгрома. Именно на его полк и пришелся самый страшный удар врага. Правда, этот тактический успех русским обошелся дорого: «И на первом сотупе убиенъ бысть господинъ благоверный князь Александръ Оболенской» (Псковская I летопись).

Однако, в отличие от той же битвы на Серице, в этой битве русские воеводы действовали слаженно, и Даниил Щеня сумел закрепить то преимущество, которое сумел добыть его погибший товарищ. Русские не только отразили ливонские атаки, но и сами, перейдя в контрнаступление, опрокинули врага. Возможно, что немцы были непривычны к ночному бою, и у них началась путаница, а может, они просто запаниковали после того, как их мощный удар потерпел неудачу, но факт остается фактом — ратники Щени смяли врага и погнали прочь. То, что произошло дальше, больше напоминало беспощадную мясорубку, чем избиение беглецов. Очевидно, впечатленный рассказами очевидцев события, летописец и оставил столь любопытную запись: «И биша поганыхъ Немецъ на 10 верстах, и не оставиша их ни вестоноши, а не саблями светлыми секоша ихъ, но биша ихъ Москвичи и Татарове аки свиней шестоперы» (Псковская I летопись).

Проще говоря, долбили немцев, как свиней на бойне.

Хотя у Бальтазара Руссова свой взгляд на события, и он объявляет о том, что русских постигла «изрядная неудача перед Гельмеде». Только вот ни одного факта, который бы показал эту неудачу, за исключением гибели Александра Оболенского, он не приводит. Правда, именно в «Хронике» мы встречаем упоминание о русских потерях, которые автор определяет в 1500 человек. Что ж, так вполне могло и быть. Для нас же важно другое.

После битвы при Гельмеде защищать Ливонию стало некому.

Не имея тяжелой осадной артиллерии, Даниил Щеня не мог закрепить свой крупный тактический успех стратегически — захватом замков и городов. А потому он решил пойти по проторенной дорожке и подвергнуть вражеские земли такому погрому, чтобы и внуки нынешних его противников помнили. Воевода, словно псов с цепи, спустил на Ливонию татарские сотни, и гнев божий обрушился на католиков. Русская гроза бушевала над Прибалтикой. Ратники доходили до Ревеля, всюду оставляя за собой выжженную землю. И лишь когда грабить и разрушать стало нечего, русское воинство ушло к Ивангороду. Итог кампании очень емко подвел летописец: «А землю Немецкую учиниша пусту» (Воскресенская летопись).

Но как только русские войска разошлись на зимние квартиры, как ливонцы вновь укусили своего врага. Правда, не так сильно, ровно настолько, насколько хватило сил.

«Божьи дворяне» атаковали заставу под Ивангородом, где с небольшим отрядом стоял воевода Лобан Колычев, убив при этом около двадцати ратников вместе с воеводой. На большее немцы оказались неспособны и ушли за Нарову.

Следующая кампания вновь началась активными действиями ливонцев. По большому счету, война с Ливонией была Ивану III совершенно не нужна, отнимая у него только время и войска. Инициатором конфликта однозначно выступал фон Плеттенберг, который, наслушавшись литовских речей, развязал вооруженный конфликт. Но в итоге сам же и оказался крайним.

Лживость правителей Литвы и Польши была, можно сказать, главной чертой их характера. Ландмейстер снова договорился с Александром о совместном походе на Псков, поскольку отдавал себе отчет в том, что один он в поле не воин. Ну а если и воин, то совсем не победитель. А ему хотелось не просто войны, ему нужна была именно победа.

В августе 1502 года фон Плеттенберг вновь повел на Русь 2000 всадников, 1500 пехоты и несколько сотен крестьян при поддержке полевой артиллерии. По сложившейся традиции союзники, наобещав с три короба, свои войска в очередной раз не привели, оставив ливонского главнокомандующего в одиночку разбираться с врагом. Автор «Хроники провинции Ливония» буквально кипит от негодования: «Литовцы же опять не явились, вопреки всем клятвенным обязательствам». Но ландмейстеру Вальтеру было уже не привыкать, ему не впервой быть обманутым союзником, а потому он смело продолжил наступательные операции.

Но действовал опять по шаблону. Как всегда, из года в год, из века в век, первая атака немцев была на Изборск. А вдруг повезет? Но, в который уже раз, не повезло.

Подойдя к городу 2 сентября, фон Плеттенберг попытался захватить город с ходу, но попытка провалилась, и он был вынужден отступить, «не учинив ничего же» (Псковская I летопись). После этой, ставшей для них уже традиционной неудачи ливонцы двинулись на Псков. 6 сентября они были уже на подступах к Завеличью, и псковичи, как и всегда в подобных случаях, поджигают посад. Попытка задержать немцев в Завеличье не удалась, и после упорных боев русские отступают за реку. По приказу фон Плеттенберга артиллерия начинает обстрел Пскова через реку Великую, а пехота и конница идут к броду. На берегу снова разгорелось жаркое сражение, в итоге горожане были сбиты с позиций и ушли за крепостные стены, а ливонцы переправились через реку.

Ландмейстер не стал выжидать, а сразу послал свои войска на приступ. Бой был жестоким и упорным, поскольку немцы «много къ стене лезли» (Псковская I летопись). В итоге штурм был отбит и фон Плеттенберг два дня стоял под городом, приводя свое потрепанное войско в порядок. Но время уже работало против него. Из Новгорода на помощь Пскову выступила великокняжеская рать. Большим полком командовал князь Даниил Щеня, а передовым — новгородский наместник В.В. Шуйский. Псковская I летопись именно их называет главными воеводами. Более подробное расписание полков и их командующих приводит Воскресенская летопись.

Едва фон Плеттенбергу стало известно о том, кто спешит к нему навстречу, как он быстренько поднял свою армию и отвел ее прочь от Пскова, желая избежать столкновения с превосходящими силами русских. Но запоздал. Около озера Смолина государевы воеводы настигли супостата. Понимая, что его прижали к стенке, ландмейстер решил принять бой. Будучи военачальником опытным, ливонский командующий осознавал, что в открытом бою русские его армию просто раздавят. Призвав на помощь весь свой боевой опыт, он решил прибегнуть к военной хитрости. Особенно не мудрствуя, фон Плеттенберг приказал оставить обоз на растерзание врагу.

В Псковской I летописи об этом сказано так: «Немцы кошъ свой поставиша опричь и молвиша: «толке де Русь ударится на кошъ, и мы де выидем изо Псковской земли; а толке же де и на нас, ино туто намъ головы покласти своя». Смысл задумки был таков — оставляем обоз. Как приманку. Пока русские грабят его, мы сумеем от них оторваться и уйдем в Ливонию. В противном случае, примем бой и падем смертью храбрых. Забегая вперед, скажем, что хитрость удалась, однако все прошло совершенно не так, как планировал ландмейстер. Но обо всем по порядку.

Если мы сопоставим сведения русских летописей и «Хроники провинции Ливония», то мы увидим довольно ясную картину сражения. Правда, сказочник Бальтазар не удержался и объявил численность русской рати в 90 000 человек. Мягко говоря, он погорячился. В лучшем случае русские могли превосходить ливонцев раза в три, не более, но и этих сил было вполне достаточно, чтобы расправиться с непрошеными гостями.

События развивались так. Как свидетельствует Воскресенская летопись, некие Данило Нащокин и Лева Харламов сообщили великокняжеским воеводам о том, что ливонцы отступают. После этого русская рать пришла движение и бросилась в погоню за якобы убегающим врагом. При этом боевой порядок рати безбожно нарушился, начался страшный разброд, что и было зафиксировано летописцем: «Люди великого князя многие исъ полковъ погониша, а полки изрушали» (Воскресенская летопись). Мы думаем, что подобная запись в комментариях не нуждается.

Висковатов А.В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в бахтерце и в шишаке с еловцем

Дальше — больше.

«И Псковичи первое ударишася на кош, и потомъ Москвичи, и начаша межи собя дратися о бытеНемецком, а Чюдь кошевую всю присекоша» (Псковская I летопись). В переводе на современный язык это означает: захватили обоз, перебили обозную прислугу, а затем передрались между собой из-за барахла. Сопоставляя источники дальше, мы можем увидеть довольно интересную вещь — часть русских войск занимается грабежом и выяснением отношений между собой, а другая пошла в наступление на ливонцев. Бардак творился несусветный, никаких боевых порядков не было и в помине, о чем с горечью поведал летописец: «И пришли на Немецкие полкы, а Немци стоят въоружены, и великого князя людей не многых избиша, которые пришли изрывкою, а сами ся отстояли, потому что у великого князя въеводе плъки ся изрушали» (Воскресенская летопись).

Все происходит так, как и должно происходить в подобной ситуации, — русские войска вступают в бой частями, срываясь на обыкновенный навал, а ливонцы развернули боевые порядки и полностью готовы к бою. Никуда не спешат, выжидают, когда противник запутается окончательно. «Так как магистр видел, что ему никуда со своими людьми уйти нельзя, то он ободрился и сначала велел стрелять по русским из орудий, которые в русских хорошо попали; потом он чрезвычайно храбро и смело бросился на неприятеля и силою три раза пробился чрез толпу войск, убил много русских, а остальных с Божиею помощью обратил в бегство» (Хроники провинции Ливония).

То, что сейчас происходит на поле боя, это классика жанра. Заманить атакующего противника на пушки, накрыть его прицельным артиллерийским огнем, а затем контратаковать — что может быть убийственнее!

Русские не смогли выдержать натиска «божьих дворян», заколебались, а потом и вовсе побежали. Псковская I летопись четко отмечает скоротечность сражения: «И Немцы въ то время сступишася на съ Москвичи и со Псковичи, и бысть с Немцы сеча, а не велика». А иначе и быть не могло, поскольку в этой же летописи сохранилась запись о том, как псковское ополчение шло в атаку: «И князь Псковской Иван Горбатой нача заганивати Псковичь, чтоб не ехали розно, а они вси по закустовью». Командующий пытается собрать своих воинов в один кулак, а те через кусты бредут сами по себе, не соблюдая никакого строя. Хороша картинка...

Однако не все было так плохо, поскольку, как свидетельствует Сигизмунд Герберштейн, ландмейстер не смог организовать преследование разбитого противника и сразу довести столь успешно начатое дело до конца. Причина была проста: «...Так как победители были слишком немногочисленны сравнительно с количеством врагов и к тому же обременены слишком тяжелым вооружением».

Подобное решение имело для ливонцев самые печальные последствия, поскольку русские оправились от первого удара и пошли в контратаку: «Московиты, поняв, в чем дело, и собравшись с духом, построились снова и решительно двинулись на пехоту Плеттенберга, которая в количестве около 1500 человек встретила их фалангой, разбили ее» (Сигизмунд Герберштейн). Судя по всему, нанеся поражение вражеской пехоте, русские решили не вступать в бой с главными немецкими силами, а покинуть поле боя.

Но фон Плеттенберг снова не стал их преследовать, не рискнув безоглядно броситься в погоню: «Но так как он со своими людьми был совершенно утомлен, то не мог далее преследовать неприятеля» (Хроники провинции Ливония). Ливонцы еще целый день простояли на поле боя, отдыхая и приводя в порядок свои войска, а затем ушли в Ливонию. Получается, что формально победу одержали «божьи дворяне», поскольку поле битвы осталось за ними.

«Магистр в порядке удалился к границе и навеки уставил торжествовать 13 Сентября, или день Псковской битвы, знаменитой в летописях Ордена, который долгое время гордился подвигами сей войны как славнейшими для своего оружия» (Н.М. Карамзин).

Теперь обратимся к извечному вопросу — о потерях. Автор «Хроники» верен себе и своим принципам освещения данной войны: «В этой битве легло много тысяч русских. Магистр же всадников потерял не много, а только 400 служилых людей с их начальником Матфеем, перновцем, поручика и фенриха (прапорщика). Некто же, по имени Лука Гамерстеде, схватил барабан и с ним лукавым образом перебежал к неприятелю». Ай да Бальтазар, ай да Руссов! Приведя объективные потери ливонцев и сосчитав даже украденный барабан, он моментально меняет подход к делу, как только речь заходит о противнике — «много тысяч русских». И все!

В Псковской I летописи конкретно указано, что бой длился недолго, в Воскресенской летописи четко прописано, что «не многых избиша», а в «Хрониках провинции Ливония» недвусмысленно отмечено, что погони за русскими не было. Так откуда они, многотысячные потери? Это косвенно подтверждает и тот факт, что ландмейстер увел свои войска в Ливонию, а не развернулся и не пошел снова в атаку на Псков или Изборск. Русские были побиты, но не разгромлены. Поэтому и не стал с ними фон Плеттенберг опять связываться.

Теперь подведем итоги. Судя по всему, и до ландмейстера наконец дошло, что с его литовскими союзниками кашу не сваришь. Не потерпев в войне ни одного поражения лично и выиграв две битвы, он с удивлением обнаружил, что все его стратегические успехи равны нулю. Ни Псков, ни Изборск так и не были захвачены. Силы Ливонии были истощены, продолжать войну не имело смысла. Что же касается Ивана III, то ему этот конфликт не был нужен изначально, а потому заключение перемирия между враждующими сторонами стало вполне логичным шагом. В апреле 1503 года было заключено перемирие сроком на шесть лет, которое впоследствии неоднократно продлевалось, вплоть до Ливонской войны Ивана Грозного.

Бальтазар Руссов, который не только рассказал нам немало сказок, но и сообщил массу действительно важных фактов, сделал очень интересное наблюдение по поводу того, почему после битвы у озера Смолина Иван III согласился на мир с Ливонией. «Причиною же того, что Московит так легко заключил мир с ливонцами, было не одно это поражение, но и то, что у него в то время были еще другие враги, и он хотел посетить еще другие земли, именно королевство казанское, княжество смоленское, княжество псковское и еще другие, которые еще в то время не находились в его власти». Как говорится, не в бровь, а в глаз!

Это вооруженное противостояние ровным счетом ничего не дало Ливонской конфедерации. Суть его тонко подметил Николай Михайлович Карамзин: «Началась война, славная для мужества Рыцарей, еще славнейшая для Магистра, но бесполезная для Ордена, бедственная для несчастной Ливонии». Лучше и не скажешь!

 
© 2004—2018 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика