Александр Невский
 

Крах Ливонского ордена

К началу 1558 года над Ливонией сгустились тучи. Государь всея Руси Иван IV, больше известный нам как Иван Васильевич Грозный, решил раз и навсегда покончить с господством немцев в Прибалтике и прибрать Ливонию под свою державную руку. Раз и навсегда покончить с орденом и поставить в многовековом противостоянии Руси и «братьев-рыцарей» жирную точку. Основания для таких действий у государя были, и надо признать, достаточно веские. И дело здесь не только в борьбе за выход к Балтийскому морю, как это общепринято считать.

Для завоевателя Казани и Астрахани было очевидно, что орден есть не что иное, как исторический анахронизм, которому уже не место на международной арене. Некому «божьим дворянам» уже нести свет истинной веры. А раз так, то и сам смысл существования крестоносцев теряется.

Как это ни покажется странным, но Ливонская конфедерация стала мешать Русскому государству уже самим фактом своего существования. Серьезной угрозой для Руси она перестала быть уже давно. Теперь, отойдя на второй план в европейской политике, конфедерация выглядела скорее паразитом, жившим за счет других, не развиваясь сама и мешая развиваться Государству Российскому. Держа в кармане вечный кукиш, Ливонская конфедерация паскудничала по мелочам и всячески тормозила своими пакостями развитие как торговых, так и других связей Руси с Европой.

Посмотрим, что представлял собой на данный момент Ливонский орден. Как вы помните, в первой главе мы цитировали отрывок из рассказа А.А. Бестужева-Марлинского «Замок Венден». В этой главе мы приведем отрывок из его повести «Ревельский турнир». В нем Александр Александрович дал поистине блестящую характеристику тому положению дел, которое сложилось в Ливонии к 1538 году. «Орден крестоносцев ливонских недавно потерял тогда главу свою в прусском Ордене, преданном Сигизмунду, и уже дряхлел в грозном одиночестве. Долгий мир с Россиею ржавил меч, страшный для ней в руке Плеттенберга. Рыцари, вдавшись в роскошь, только и знали, что полевать да праздничать, и лишь редкие стычки с новогородскими наездниками и варягами шведскими поддерживали в них дух воинственный. Впрочем, если они не наследовали мужества предков, зато гордость их росла с каждым годом выше и выше. Дух того века разделил самые металлы на благородные и неблагородные; мудрено ли ж, что, уверяя других, рыцари и сами, от чистой души, уверились, что они сделаны по крайней мере из благородной фарфоровой глины. Надо примолвить, что дворянство, образовавшееся тогда из владельцев земель, много тому способствовало. Оно доискивалось слиться с рыцарством, следовательно, возбуждало в оном желание исключительно удержать за собою выгоды, которые, бог знает почему, называло правами, и нравственно унизить новых соперников.

Между тем купцы, вообще класс самый деятельный, честный и полезный изо всех обитателей Ливонии, льстимые легкостию стать дворянами через покупку недвижимостей или подстрекаемые затмить дворян пышностию, кидались в роскошь. Дворяне, чтобы не уступить им и сравниться с рыцарями, истощали недавно приобретенные поместья. Рыцари, в борьбе с ними обоими, закладывали замки, разоряли вконец своих вассалов... и гибельное следствие такого неестественного надмения сословий было неизбежно и недалеко. Раздор царствовал повсюду; слабые подкапывали сильных, а богатые им завидовали. Военно-торговое общество Черноголовых (Schwarzen-Haupter), как градское ополчение Ревеля, пользовалось почти рыцарскими преимуществами, следовательно, было ненавидимо рыцарями. Час перелома близился: Ливония походила на пустыню, — но города и замки ее блистали яркими красками изобилия, как осенний лист перед паденьем. Везде гремели пиры; турниры сзывали всю молодежь, всех красавиц воедино, и Орден шумно отживал свою славу, богатство и самое бытие».

Примерно в том же духе отозвался о Ливонии и Н.М. Карамзин. «Ливония и в лучшее, славнейшее для Ордена время, при самом великом муже Плеттенберге видела невозможность счастливо воевать с Россиею: Орден, лишенный опоры Немецкого, сделался еще слабее, и пятидесятилетний мир, обогатив землю, умножив приятности жизни, роскошь, негу, совершенно отучил Рыцарей от суровой воинской деятельности: они в великолепных замках своих жили единственно для чувственных наслаждений и низких страстей (как уверяют современные Летописцы): пили, веселились, забыв древнее происхождение их братства, вину и цель оного; гнушались не пороками, а скудостию; бесстыдно нарушая святые уставы нравственности, стыдились только уступать друг другу в пышности, не иметь драгоценных одежд, множества слуг, богато убранных коней и прекрасных любовниц. Тунеядство, пиры, охота были главным делом знатных людей в сем, по выражению историка, земном раю, а как жили Орденские, духовные сановники, так и Дворяне светские, и купцы, и мещане в своем избытке; одни земледельцы трудились в поте лица, обременяемые налогами алчного корыстолюбия, но отличались не лучшими нравами, а грубейшими пороками в бессмыслии невежества и в гибельной заразе пьянства».

Раздор и пьянство. Вот и весь сказ.

К тому же, помимо социальных проблем, Ливонию раздирали и религиозные противоречия. Дело в том, что некогда непоколебимый оплот католической веры не обошла стороной Реформация — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Началось все с Тевтонского ордена. Его последний великий магистр Альбрехт Гогенцоллерн, лично познакомившись с Мартином Лютером, попал под его влияние и, прозрев, активно высказался в поддержку реформации.

28 февраля 1523 года гроссмейстер воззвал к братьям-рыцарям с призывом реформировать орден, поскольку как военная, так и духовная организация, он давно уже не отвечает требованиям времени.

Реформацию начали с главного. Первым же декретом, к полному удовольствию «божьих дворян», обет безбрачия был объявлен анахронизмом, перегибом и отменен за ненадобностью.

8 апреля 1525 года согласно Краковскому договору Тевтонский орден был преобразован в герцогство Прусское. И пусть оно пока находилось в вассальной зависимости от Польши, зато стало наследственным в семье Гогенцоллернов.

На этом реформация не остановилась, шагнула она и в Ливонию. Орден, не поддавшись соблазнам новых течений, так и остался католическим, зато в Риге и Ревеле реформация взяла верх. В 1524 году прихожане, выбравшие новый путь в Царство небесное, разгромили католические церкви и прогнали прочь всех священнослужителей. К 1539 году Рига стала протестантским городом, а в 1554 году в Валмиере была провозглашена свобода веры.

«Введение Лютеранского исповедания, принятого городами, светским Дворянством, даже многими Рыцарями, еще более замешало Ливонию: волнуемый усердием к новой вере, народ мятежничал, опустошал Латинские церкви, монастыри; Властители, отчасти за Веру, отчасти за корысть, восставали друг на друга» (Н.М. Карамзин).

От вопросов духовных перейдем к делам ратным, к укладу воинскому.

Какие войска могла выставить на поле боя конфедерация, если возникнет такая необходимость?

Численностью тягаться с русскими войсками прибалтийским немцам было явно не по силам. Тут даже и пояснений не требуется. Может быть, ливонцы разработали какие-либо новейшие виды вооружения и готовы были его использовать? Ведь мы помним, как фон Плеттенберг сумел грамотно распорядиться своей артиллерией и огнестрельным оружием!

Однако в этот раз у немцев такого преимущества не было.

Русские пушкари-молодцы не только ни в чем не уступали своим ливонским коллегам, но и превосходили их по всем статьям. И артиллерийский парк царского воинства был не хуже, чем у противника. Все это вы увидите в дальнейшем.

Главной военной опорой конфедерации по-прежнему оставался Ливонский орден и «божьи дворяне» в частности. Рыцарская тяжелая конница, как и в старые добрые времена, была главной ударной силой ландмейстера, что и было засвидетельствовано Сигизмундом Герберштейном. «У них исключительно многочисленная и мощная кавалерия, благодаря которой они стойко выдерживали до сих пор неоднократные вражеские вторжения в их земли как польского короля, так и великого князя московского, доблестно от них обороняясь».

Пехота, конечно, была. Ибо без пехоты никуда, но вооружена она была в первую очередь пиками и алебардами, поэтому удивить ничем, кроме собственного умения и мужества, не могла.

Небольшим плюсом было то, что Ливония могла рассчитывать не только на собственные силы, поскольку какая-никакая, но подпитка все же была. Тот же Герберштейн сообщает об этом: «Из немецких княжеств Юлихского, Гельдернского и Мюнстерского ежегодно привозятся в Ливонию новые служители и воины, которые отчасти заступают место умерших, а отчасти заменяют тех, кто отбыл годовую службу и возвращаются на родину».

Однако, несмотря на всю эту подпитку, можно сказать, что Ливонская конфедерация вполне созрела для того, чтобы исчезнуть с политической карты мира как государственное образование. Нужен был просто сильный правитель, который рискнул бы это сделать. И когда такой человек объявился в лице Ивана IV, дни Ливонии были сочтены.

Подводя итог военным и экономическим возможностям Ливонии, Н.М. Карамзин заметил: «Для хранения самой внутренней тишины нанимая воинов в Германии, миролюбивый Орден не думал о способах противиться сильному врагу внешнему; не имея собственной рати, не имел и денег: Магистры, сановники богатели, а казна скудела, изводимая для их удовольствий и пышности; они считали достояние Орденское своим, а свое не Орденским».

Хранение внутренней тишины. Великолепно сформулировано. Вот на чем и нужно было сосредоточить свое внимание Ливонской конфедерации и ни в коем случае не дразнить русского медведя. Однако желание заниматься вредительством, пусть и по мелочам, оказалось сильнее.

Купцы заморские не раз жаловались Ивану IV, что «правительство Рижское, Ревельское, Дерптское запрещает ее купцам ввозить к нам металлы, оружие, доспехи и хочет, чтобы Немцы покупали наше сало и воск в Ливонии» (Н.М. Карамзин).

Ответ Ивана IV был пропорционален его возможностям. «Того же году (1557), Апреля послалъ царь и великий князь околничего князя Дмитрея Семеновича Шастунова и да Петра Петровича Головина да Ивана Выродкова на Иваньгородъ, а велелъ на Нерове ниже Иванягорода на устье на морскомъ городъ поставить для корабленаго пристанища; а положити велелъ заповедь в Новгороде и Пскове и на Иванегороде, чтобъ нихто в Немцы не ездилъ ни с какимъ товаромъ, а приедутъ Немцы в царя и великого князя вотчину и с ними велел государь въ своей земле торговати, опричь заповедново товару, а зацепкы Немцомъ не велел делать никакие» (Никоновская летопись).

Сказано — сделано, и вот в той же летописи и под тем же годом читаем следующую запись: «Того же года, Июля, поставлен городъ от Немець усть-Неровы-реки Розсене у моря для пристанища морьскаго корабленого». Казалось бы, вопрос решен. Ан нет! Ливония, как необъезженный конь, тут же встала на дыбы! Теперь европейских купцов практически силой не пропускали в новый русский порт, заставляя по-прежнему торговать через порты Прибалтики.

Государь осерчал, но виду пока не подал, стерпел.

Хотя и видел, что происки конфедерации заграждают путь в его страну всем иностранцам, а не только купцам.

Н.М. Карамзин приводит интересное свидетельство того, как смотрели на Западе на усиление нашей страны: «Уже Россия так опасна, — писали чиновники Орденские к Императору, — что все Христианские соседственные Государи уклоняют главу пред ее Венценосцем, юным, деятельным, властолюбивым, и молят его о мире. Благоразумно ли будет умножать силы природного врага нашего сообщением ему искусств и снарядов воинских?».

Наиболее ярким примером здесь является дело Ганса Шлитте. Суть его такова.

В 1547 году Иван IV поручил вышеназванному Гансу навербовать в Европе и доставить на Русь группу высококвалифицированных специалистов в различных областях науки и техники. Список потребных ему людей государь составил и вручил своему посланнику. Царь звал на службу: «мастеров и докторов, которые умеют ходить за больными и лечить их, книжных людей, понимающих латинскую и немецкую грамоту, мастеров, умеющих изготовлять броню и панцири, горных мастеров, знающих методы обработки золотой, серебряной, оловянной и свинцовой руды, людей, которые умеют находить в воде жемчуг и драгоценные камни, золотых дел мастеров, ружейного мастера, мастера по возведению каменные и деревянные города, замки и церкви, полевых врачей, умеющих лечить свежие раны и сведущих в лекарствах, людей, умеющих привести воду в замок, и бумажных мастеров».

Задолго до Петра I наши правители начали приглашать к себе иностранных специалистов, не чураясь перенимать от Запада что-либо полезное и нужное, начиная от новых технологий и заканчивая достижениями в области культуры.

Шлитте очень ответственно подошел к вопросу и нанял на русскую службу 123 человека. После этого двумя группами они отправились в Москву. Та, которую возглавлял сам Ганс, должна была сесть в Любеке на корабль и отплыть в Ревель, а другая отправилась по суше, через Пруссию (бывшие владения Тевтонского ордена) и земли Ливонской конфедерации. Казалось, что государево поручение его доверенный человек выполнил блестяще.

Но не тут-то было!

От руководства конфедерации в Любек помчался гонец с просьбой приложить максимум усилий к тому, чтобы Шлитте и его люди не попали на Русь. Магистраты Любека подсуетились, и в итоге сам Ганс оказался в тюрьме, а его люди разбрелись кто куда. У второй группы все сложилось еще печальнее. Всех мастеров и ремесленников задержали в Вендене, где они и провели в заключении пять лет. Затем кого-то отпустили, а остальных заставили трудиться на благо Ордена. О том, насколько серьезно ливонцы отнеслись к попытке царя Ивана пригласить в Москву иностранных мастеров, свидетельствует тот факт, что когда некий мейстер Ганц попробовал самостоятельно пробраться в Россию, то, будучи пойман у границы, был обезглавлен.

Делалось все возможное, чтобы, не дай бог, не допустить усиления Руси, и здесь все меры были хороши. Сильная Россия никогда и никому не была нужна.

Как видим, в мире не меняется ничего.

Но такие «шалости» долго не могли сходить с рук ливонцам. Не нужно было испытывать терпение самодержца и играть на его растрепанных нервах. Особенно учитывая, что Иван Васильевич рассматривал ливонские земли как свою вотчину, которая была неправедно захвачена ворогами в стародавние времена. Вот тут-то и вспомнили в Москве о «Юрьевской дани».

Если хочешь найти повод к войне, то его можно найти всегда.

Что примечательно, эта самая дань была лишь одной из составляющих многочисленных претензий Ивана IV к правительству Ливонии. «Книга степенная царского родословия» их суть излагает так: «Земля Ливонская, въ ней же бяше седмидесят градов, в древняя лета земля та зовома Чюдьцы, идеже великий князь Ярослав Владимиричь и град созда во свое имя Юрьев и многа святыя церкви постави и тамо бяху епископи православные и подлежаху Рустей митрополии. Потом же богомерзцыи Немьци, пришедшее из Замория и вселишася в Чюдьцы и дань даваху Русским государемъ к Великому Нову граду. Егда умножишася и обогатиша и самочинием возгордешася и не токмо дани давти не начаша к Нову граду, но и брань супротивну воздвизаху и пакости многи великому Нову граду и Пськову содеваху, овогда убо побежающе, овогда сами же побежени бываху». В этой скупой казенной бумаге Иван Васильевич все тщательно припомнил ливонцам, начиная аж с основания Ордена меченосцев! Впрочем, сей исторический экскурс послужил своего рода вступлением к претензиям, более близким по времени и куда более серьезным. «И тако пребывающе, не токмо благочестия держателем не покаряхуся, но и на церковь Христову восколебашася ко своему имъ разорению и епископию Юрьевскую от истиннаго благочестия въ Латыньское бископьство претвориша, та же и церкви Божия разориша, потом же и святыя иконы попраша. На правоверныхъ же християнъ, живущих тамо, возбеснешася и гонение веле воздвигоша паче древнихъ злейшихъ иконоборець. И мучителие немилостиви быша имъ».

Это уже конфликт на религиозной почве.

Если же учесть, что Иван IV был человеком глубоко верующим, то факт покушения на церковь Христову приобретал в глазах царя чуть ли не решающее значение. Постоять за православную веру супротив латинского воинства — что могло быть почетнее в глазах русского самодержца.

На ту пору в Дерпте было два православных храма — Георгиевский и святого Николая. Первый для псковичей, второй для новгородцев. Понятно, что католические власти всячески стремились их закрыть.

6 января 1472 года во время праздника Богоявления, на льду реки Омвоже был арестован священник церкви святого Николая Исидор, а вместе с ним все православные прихожане, числом 72 человека. На следующий день, после того, как русские отказались перейти в католичество, всех их, включая женщин и детей, по приказу епископа утопили в проруби. Что же касается Исидора, то его обрядили в иерейские одежды и бросили в Иордань, где он накануне освящал воду. Имущество же казненных православных было разграблено. Тогда это преступление сошло ливонцам с рук, но теперь Иван Васильевич о нем вспомнил. Как и о словах своего отца, Василия III, который однажды заявил ландмейстеру: «я не Папа и не Император, которые не умеют защитить своих храмов» (Н.М. Карамзин).

Перечень обид продолжался: «Потомъ же гордостнии Немьцы и всех жителей Руских истребиша отъ земли Ливонския и домы ихъ и вся Русьская коньца, иже во градехъ Ливонских себе похитиша, так же паки потом и приходящихъ къ нимъ Рускимъ гостем и всякимъ купьцемъ многу тьщету купли их содеваху и имения их лишаху и осрамляху ихъ поноснымъ бесчестиемъ обругаху ихъ».

То, что русских купцов с завидной регулярностью грабили в Ливонии, отрицать было глупо. То, что царь Иван ищет повод для вторжения в Ливонию, тоже было понятно, недаром в адрес немцев прозвучала знаковая фраза: «Аще ли же неисправлени будутъ, то мечемъ своимъ претяше имъ».

Это была уже прямая угроза. Неприкрытая.

Ливонцы пуще огня боялись победителя Казанского и Астраханского ханства, что и засвидетельствовано русскими летописями. Та же «Книга степенная царского родословия» отмечает, что «божьи дворяне» были «страхомъ одержими».

Поэтому, выслушав все претензии в свой адрес, они скоренько снарядили посольство в Москву, «со многимъ молением милости и мира просящее и покаряющеся обетовахуся дань даяти мимошедших летъ и въ предхотящая быти лета и коньцы Руськия по древнему очистити и церкви Божия воздвигнути Рускимъ людемъ невозбранно дерзати». Как видим, немцы смиренно приняли практически все требования Ивана IV. Разрешали русским беспрепятственно возводить в Ливонии православные храмы. Даже соглашались выплатить легендарную «юрьевскую» дань, причем не только давать ее ежегодно в будущем, но и за прошедшие 50 лет, по одной немецкой марке с жителей Дерпта и области. Первая выплата должна была состояться в 1557 году. Мало того, по свидетельству Н.М. Карамзина, магистр клялся не вступать в союз с польским королем! И хотя царю была нужна война, он решил выждать. То ли еще не был к войне готов, то ли не хотел выглядеть агрессором в глазах «международного сообщества» того времени. Ждал, когда ливонцы совершат ошибку. И дождался.

Когда царский посол прибыл в Дерпт, чтобы ратифицировать договор, то ливонцы начали тянуть время, поскольку не желали становиться данниками Ивана IV. В итоге решили грамоту подписать, но при вручении объявить, договорной силы она не имеет, поскольку для этого необходимо согласие германского императора. Но государев человек только ухмыльнулся на немецкие уловки: «Царю моему нет дела до Императора! — сказал Посол. — Дайте мне только бумагу, дадите и серебро» (Н.М. Карамзин). А по прибытии в Москву доложил куда следует о вражьих происках. Что же касается Ивана Васильевича, то он с тех пор прибавил к своему титулу (и так не маленькому) — государь Ливонской земли. Так и писался отныне в грамотах да указах.

Прошло совсем немного времени, и к русскому царю вновь явились послы от магистра Вильгельма фон Фюрстенберга. В этот раз они стали просить об облегчении дани. Но это был уже перебор. Утомили своим словоблудием ливонцы Ивана Васильевича.

«Посольствами, учтивыми словами, льстивыми обещаниями, и навлекли на себя ужасное двадцатипятилетнее бедствие, в коем, среди развалин и могил, пал ветхий Орден как утлое дерево» (Н.М. Карамзин).

Царь их даже слушать не стал, велел вести дело боярам, а сам демонстративно распорядился готовиться к войне.

В январе 1558 года государева рать, где основную массу составляли служилые татары и представители народов Поволжья, вторглась в Ливонию. Царь знал, что делал, когда посылал на врага войско, состоявшее преимущественно из мобильных легковооруженных всадников. Большая война с осадой городов и полевыми сражениями в данный момент была ему не нужна, а вот пройтись по вражеской территории быстрыми отрядами татарской конницы, которые как метлой выметут у ливонцев все их добро, нажитое непосильным трудом, было вполне приемлемо. Нагнать на немцев страху, посеять смятение в их душах перед решающей кампанией, нанести максимально возможный материальный урон врагу — вот чего в данный момент добивался Иван IV. И надо сказать, это ему удалось.

Царское воинство огнем и мечом прошло по Прибалтике, вычищая закрома и амбары зажиточных ливонцев. Города не штурмовали принципиально, зато потрошили и жгли предместья и пригороды, которые жители предусмотрительно покидали, спеша укрыться за городскими стенами. Области и посады Дерпта, Нарвы (русские называли ее Ругодив), Раковора, Алыста, Аксилуса, Нейгаузена, Маринбурга и многих других замков и городов Ливонии были выжжены дотла. Гарнизон Дерпта был разбит наголову во время вылазки. Командующие царевой ратью князь Михаил Глинский и хан Шиг-Алей прошли Ливонию вдоль и поперек, за малым не дойдя до Риги и Ревеля. Потерь практически не было, зато трофеи превысили все мыслимые размеры. Напоследок воеводы отправили к магистру гонца, который и передал тому на словах зловещее предупреждение: «Аще не исправитеся передъ государем, горша сего узрите надъ вами» (Книга степенная царского родословия). Коротко и ясно.

Фон Фюрстенберг все понял и спешно отправил в русскую ставку новое посольство, где соглашался на все условия Москвы. Государь дал добро, и дело пошло на мировую. Но тут магистра подвела Нарва.

Нарушив перемирие, нарвский гарнизон самочинно, никого не предупреждая и ни с кем не советуясь, открыл артиллерийский огонь через реку Нарову по русской крепости Ивангороду. Царь страшно разгневался, повелел русским пушкарям из Ивангорода бомбардировать Нарву, а воеводам нанести удар по Ливонии со стороны Пскова. Русская рать снова вторглась в Ливонию и занялась привычным делом — жечь и разорять вражеские земли. И дело не в том, что наших ратников внезапно обуяла алчность и дух стяжательства, причину подобного поведения царского воинства назвал Н.М. Карамзин: «Россияне, посланные не для завоевания, а единственно для разорения земли».

Терять ливонцам было уже нечего, да и терпение их к этому моменту уже было на нуле, поэтому, собрав значительные силы — пехоту, конницу и артиллерию, они вступили с русскими в бой. Однако воевода Темкин проявил себя молодцом, разнес немцев вдребезги и, согласно летописи, захватил множество пленных и четыре пушки. После этого успеха государева рать повернула обратно.

И фон Фюрстенберг, и дерптский епископ отдавали себе отчет в том, в какой критической ситуации оказались. Вновь были отправлены в Москву послы, чтобы замириться с Иваном IV на его условиях. На время переговоров царь запретил своим воеводам вести боевые действия. Однако под Нарвой вновь произошли события, которые радикально изменили ситуацию. Складывается такое впечатление, что в гарнизоне нарвского замка служили сплошь одни вредители и анархисты, которым было совершенно наплевать на приказы, отданные свыше. Авторитетов для них не существовало. У них было свое видение ситуации. Едва ливонское посольство поспешило в Москву, как они снова начали обстреливать Ивангород.

На справедливую претензию царских воевод, почему снова началась пальба, представители магистрата отвечали, что пальбу ведут люди орденского командора и по его приказу, а они ничего с этим поделать не могут — «мы не можемъ его уняти».

Висковатов А.В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в бахтерце и в шеломе

«Не можете вы — сумеем мы!» — примерно так могли рассуждать государевы воеводы Григорий Куракин и Иван Бутурлин после бесполезной беседы с властями. И Ивангород ответил Нарве. Да так ответил, что немцам небо показалось с овчинку! Судя по всему, ратники перетащили все пушки на одну стену, поскольку в «Книге степенной царского родословия» прописано четко — «стреляти изо всего наряду». Закончив установку орудий и изготовившись к длительной стрельбе, русские обрушили ураганный артиллерийский огонь на враждебный город. От пушечных залпов сотрясались стены Ивангородской крепости, у людей закладывало уши, но яростная пальба не прекращалась ни на минуту. По Нарве били и каменными ядрами, которые рушили крепостные стены, превращая в кучу хлама постройки, и огненными, от которых в городе занялись пожары. Стреляли так люто и умело, что Нарва начала заниматься огнем, тушить который было просто некому, ибо жителей охватила паника. Слишком уж часто русские ядра сеяли смерть среди горожан. Удальцы-пушкари, скинув от орудийного жара кафтаны и закатав рукава нательных рубах, прицельно лупили по городу, превратив его в кромешный ад. Такого испытания в Нарве не выдержали, вновь послали к воеводам делегацию с мольбой о пощаде.

Оставив в Ивангороде заложников, немцы поспешили в Москву, где били государю челом за город Нарву и всю область, целовали крест на верность Ивану IV и его детям. Примечателен приказ Ивана своим воеводам: «Повеле государь воеводам своимъ берещи ихъ от маистра» (Книга степенная царского родословия). Получается, что царь-батюшка Нарву все же отжал у ордена, и теперь жители города рассматривают фон Фюрстенберга и иже с ним как своих врагов. Только вот беда, в Нарвском замке засел орденский командор с гарнизоном, который мог с успехом контролировать весь город, а значит, победа была не полной. Для решения возникшей проблемы в Ивангород были направлены воеводы Алексей Басманов и Данила Адашев с дополнительными войсками, чтобы в случае необходимости применить силу.

Тем временем, исполняя приказ государя, Бутурлин и Куракин послали ратников за реку Нарову, чтобы те несли дозорную службу и в случае прибытия ливонских войск на помощь Нарве задержали бы их до подхода главных русских сил. И как чувствовали! Враг вскоре был обнаружен. От Ревеля на запад двигалось большое войско, в состав которого входила конница, пехота и артиллерия. Согласно летописи его послал магистр на помощь командующему нарвским гарнизоном Шелленбергу.

Задумка сама по себе, может, была и неплохая, но ничего путного из нее не вышло. Ливонцы, осторожно продвигаясь к намеченной цели, выслали вперед сторожевой отряд из тысячи бойцов, но русские, готовые к такому развитию событий, активно его атаковали и разбили в пух и прах, захватив при этом в плен тридцать три человека.

После этого немцы спешно ретировались.

И тут случилось неожиданное. Уведав о том, что к ним идет подмога, в магистрате Нарвы решили, что теперь им необязательно подчиняться русским, и послали в Ивангород делегатов, которые нагло заявили, что их послы в Москве не имели полномочий передавать город Ивану IV.

К государю немедленно помчался гонец, чтобы поведать о новом вероломстве немцев. Однако события на северо-западе развивались столь стремительно, что второй гонец от Басманова и Адашева прибыл в столицу одновременно с первым и привез весть о взятии Нарвы русским воинством.

Война быстро набирала обороты.

11 мая 1558 года в Нарве вспыхнул большой пожар. Об его истинных причинах судить трудно, поскольку летописец доносит до нас просто удивительную историю. Суть ее в том, что некий немчин стал варить у себя на дому пиво, и тут ему попалась на глаза икона святого Николая-чудотворца. Недолго думая, иноверец схватил секиру и, расщепив икону, бросил в огонь под котлом, для растопки. Сразу же полыхнуло, запылало, и огненный столб охватил сначала дом осквернителя святыни, а затем перекинулся на близлежащие дома. Вскоре уже пылал весь город.

Стоявшие на крепостной стене Ивангорода воеводы Алексей Басманов и Данила Адашев видели все, что творилось за рекой, и понимая, что другого такого удобного момента может и не быть, велели трубить атаку. Немцы все свои клятвы перед царем порушили, и то, что государь, узнав об этом, разгневается и велит Нарву штурмовать, сомнений у воевод не вызывало. Только вот когда еще их гонец до Москвы доскачет, а потом назад вернется! Значит, ждать нечего, лучше ударить прямо сейчас, пока горожане и солдаты гарнизона заняты тушением огня. Промедление в таком деле грозит большими неприятностями атакующей стороне, а более удобного момента может не представиться вообще.

Даешь Нарву! — разнесся разрозненный гул голосов над берегом.

Русские ратники бросились к реке. Нарова была своенравна: глубока и быстра, но царево воинство ей было не остановить. Всадники бросались в реку на конях и при полном вооружении, смело направляясь к противоположному берегу. Пешие воины плыли кто на чем мог: на досках, на бревнах, словом, на всем, что было под рукой. Вместе со своими людьми переправились и воеводы.

А Нарва продолжала пылать, пожар все усиливался, и вскоре огромный огненный столб поднялся над городом. Занятые тушением огня, горожане и воины гарнизона не сразу и заметили, что русские затеяли переправу на их берег, а когда заметили, то было поздно. Государевы люди перемахнули через реку и бросились к городским стенам. Своих бойцов в атаку на Русские ворота повели стрелецкие головы Тимофей да Андрей. Позднее к ним присоединились Адашев с Басмановым. Колыванские ворота штурмовал Иван Бутурлин. Счет шел на минуты, но их-то и не было в распоряжении защитников. Стрельцы Басманова и Адашева в отчаянной рукопашной схватке опрокинули вышедших им навстречу солдат гарнизона и прорвались на улицы Нарвы.

Колыванские ворота ливонцы успели захлопнуть, но в створки сразу же ударил десяток топоров, затем ухнули бревном, и, сбив запоры, русские хлынули в город. Воины разбитого гарнизона бросились спасаться в Верхний замок (летопись называет его Вышегородом) и там заперлись на все возможные засовы и запоры, надеясь отсидеться до прибытия помощи от магистра. Но не тут-то было!

Русский натиск было уже не остановить. Пока одни ратники бились с немцами, а другие ломали ворота, из Ивангорода сумели переправить пушки и вкатить их в Нарву. Мало того, пушкари тащили к замку захваченную орденскую артиллерию и, выкатив ее на боевые позиции, стали обстреливать последний оплот ливонцев. Пока сквозь дым и огонь пушкари били по стенам и башням Верхнего замка, разрушая укрепления и убивая защитников, остальные ратники сооружали лестницы, чтобы пойти на приступ. Яростный обстрел не прекращался ни на минуту, ядра на замок сыпались со всех сторон — и с городских улиц, и из Ивангорода, и даже со стен Нарвы, которые уже были захвачены русскими. И нервы у немцев не выдержали; будучи совершенно деморализованными, они послали к воеводам парламентеров, чтобы начать переговоры о сдаче.

Условия осажденных были приняты. Командор Шелленберг, остатки гарнизона, а также те из немцев, кто не хочет оставаться в городе, могут беспрепятственно его покинуть, оставив все свое имущество победителям. Препон им никто не чинил. Что же касается русских, то они вместе с горожанами занялись тушением пожара, который бушевал с неослабевающей силой.

Число трофеев, захваченных в ходе этой скоротечной операции, было огромным — одних пушек было захвачено 230! И все это случилось, когда в трех милях от Нарвы стояла ливонская армия под командованием Готарда фон Кетлера, командора Феллинского и Зегегафена, командора Ревельского. То есть прямо у них под самым носом. Однако, невзирая на то, что шум и грохот сражения доносились до них, эта парочка даже не соизволила послать к городу разведку, рассуждая, по словам Карамзина, о том, что «крепость, имеющая каменные стены и железные ворота, должна без их помощи отразить неприятеля». Вот и доболтались.

Теперь над городом развевались русские флаги.

Штурм хорошо укрепленного города под боком у неприятельской армии явился блестящей импровизацией русских полководцев.

Но есть во всем этом ряд ключевых моментов, которые хотелось бы поподробнее разобрать. Прежде всего, это относится к пожару, который охватил Нарву. То, что бедствие приняло для горожан поистине эпические масштабы, сомнений не вызывает: «изыде пламень и начать палити вся домы въ Ругодиве. И никто же не може ни мало утолити огненаго сверепьства» (Книга степенная царского родословия). Интересно следующее — почему он возник.

Понятно, что практически во всех источниках приводится рассказ о местном пивоваре и образе Николая Чудотворца, но в «Летописце Русском» содержится информация несколько иного свойства: «Мая в 11 день, в среду, загорелося в Ругодиве и почало горети во многих местех». Об этом же самом свидетельствует и В.Н. Татищев. Понятно, что один пьяный пивовар не смог бы поджечь город сразу во многих местах! Это могло произойти только в одном случае — если кто-то осуществил широкомасштабную диверсию. Недаром в Ивангороде находился тогда Алексей Басманов, это как раз его стиль. Но это лишь предположение и не более того.

С другой стороны, Франц Ниенштедт, рижский бургомистр, в своей «Ливонской летописи» прямо назвал виновника катастрофы: «случился по воле Господней, в доме одного цирюльника, именем Кордта Фолькена, пожар и скоро распространился повсюду, потому что дома и крыши были деревянные». Вот и все. По воле Господней случился пожар, и потому всякие изыскания, по мнению бывшего бургомистра, неуместны. А значит, и причину, по которой обрушилось на головы горожан это стихийное бедствие, вы вольны выбрать сами. Сойдемся в одном: он послужил и сигналом и побудительным мотивом для русской атаки, а также значительно облегчил русским войскам взятие города.

Теперь о том, как происходил штурм города. В Н. Татищев отмечает, что броску русских войск через реку Нарову предшествовали переговоры воевод с членами магистрата Нарвы: «на чем били челом государю, чтобы на том слове стояли и государю добили челом; и их в городпустили». О том же сообщает и «Русский летописец». Лишь после того, как получили от немцев отказ выполнить их законные требования, Адашев и Басманов начали штурм.

Вполне возможно, что именно после этого отказа Басманов и отдал приказ своим людям поджечь город, а остальное было уже делом техники. Ведь Басманов был не тот человек, кто надеялся лишь на волю случая.

Н.М. Карамзин приводит версию совершенно противоположную, у него инициатива атаки принадлежит простым ратникам: «Россияне из-за реки увидели общее смятение в городе и, не слушаясь Воевод своих, устремились туда».

«Книга степенная царского родословия» в какой-то мере объединяет обе версии, правда не упоминает факт переговоров: «Воеводы же царя и великаго князя, иже во Иване граде, и прочии людие видеша велий пожаръ въ Ругодиве и вси скороустремительно поидоша къ Ругодиву за Нерову реку». А «скроустремительно» — это значит моментально и особо не раздумывая.

Да и сам факт того, как проводилась переправа, свидетельствует в пользу того, что все случилось спонтанно и ничего подготовлено не было. По свидетельству «Книги степенной царского родословия», река Нарова «иже бяше вельми глубока и быстра, ея же иногда с нуждею въ кораблецехъ перехождаху великия ради глубины и быстроты». Как видим, водная преграда перед русской ратью достаточно серьезная и на первый взгляд ее просто так не одолеешь. И тем не менее: «Тогда же, Богом подвизаеми, овии на конехъ вооружены, инии же на дщицах и прочие же на простых древесех не мокрено и не вредно преидоша реку, яко ангеломъ носими и приидоша къ Ругодиву» (Книга степенная царского родословия). Перед нами — спонтанно организованная атака, каждый переправляется через реку как может и на чем может. Организованные действия с участием воевод начинаются лишь на противоположном берегу, а до этого — сплошной навал.

Поэтому вполне вероятно, что переговоры с представителями властей Нарвы могли произойти накануне, а сам штурм был проведен спонтанно, когда воеводы решили воспользоваться благоприятными обстоятельствами для атаки.

Франц Ниенштедт также сообщает о том, что причиной внезапного штурма Нарвы стал именно пожар: «Как только московиты в лагере, лежавшем по ту сторону речки, это заметили, то переправились на лодках и плотах, подобно рою пчел, на другую сторону, взобрались на стены и, так как нельзя же было в одно и то же время и пожар тушить, и врага отражать, то жители и убежали в замок, а город предоставили неприятелю».

Как видим, успех был полный; что еще хотелось бы отметить, так это мастерские действия русских пушкарей, которые в буквальном смысле слова разбомбили Верхний замок и заставили гарнизон капитулировать. Примечательно, что весь захваченный полон был впоследствии отпущен по личному указу царя.

Взятие Нарвы стало колоссальным успехом русских войск. Путь к захватам в Ливонии был открыт, поскольку у Ивана IV появилась прекрасная военная база, опираясь на которую можно было развивать наступление в глубь страны. К тому же государь наконец-то получал торговый порт на Балтийском море, откуда мог вести торговлю с Западной Европой. Именно из Нарвы будут выходить в море знаменитые корсары Ивана Грозного, наделавшие большой переполох в регионе. Одновременно новгородский архиепископ Пимен освятил град «отъ Латыньскаго нечестия» и распорядился начать строительство православных храмов. Вместе с ним, для укрепления православной веры, прибыли Юрьевский архимандрит и Софийский протопоп.

Русские пришли в Ливонию надолго, но, к сожалению, не навсегда.

Тем временем в Москве объявилось ливонское посольство и ударило челом государю, умоляя его отменить «юрьевскую дань», «понеже земля их вывоевана и платити нечем» (Книга степенная царского родословия). По большому счету, они были правы, ибо январский погром, который устроили московские воеводы в Прибалтике, не только подорвал экономику страны, но и дал в казну Ивана IV гораздо больше денег, чем ему были должны ливонцы. Но времена изменились, Нарва пала, и момент постараться решить ситуацию мирным путем был для руководства конфедерации упущен. Ибо государь всея Руси заявил: «Пусть Магистр, Архиепископ Рижский, Епископ Дерптский лично ударят мне челом, заплатят дань со всей Ливонии и впредь повинуются мне, как Цари Казанские, Астраханские и другие знаменитые Владетели: или я силою возьму Ливонию» (Н.М. Карамзин). Магистр и епископ Дерпта упустили свой момент, боясь слишком много потерять; теперь же они остались ни с чем. Тот же Бальтазар Руссов не без иронии отметил: «Когда же они охотно дали бы деньги, то московит уже не захотел брать».

Поэтому те 60 000 талеров, которые собрали магистр и епископ Дерпта, были для них как мертвому припарка: «Но время прошло: Государь требовал уже не дани Юрьевской, а подданства всей земли. Началась иная война, и Россияне, снова вступив в Ливонию, не довольствовались ее разорением; они хотели городов и постоянного владычества над нею» (Н.М. Карамзин).

По большому счету, у нас сложилось впечатление, что Грозным царя Ивана прозвали не только и не столько потому, что он боярам головы рубил и измену во вверенном ему государстве изводил, а потому что был он таковым для врагов Руси. Правители соседних земель его просто боялись, поскольку одолеть Русское государство в одиночку у них не было никаких шансов. Потому и набросились затем на него всем скопом, как стая собак на раненого медведя. Типично европейский подход. Заметим, что Иван Грозный не был образцом либерализма и добродетели, были в истории Руси государи намного мягче. Однако это для Руси, и не европейцам царя Ивана судить, ибо по сравнению с теми, кто правил в это время в самой Европе, он был действительно агнец божий. На фоне английского тирана Генриха VIII или Филиппа II Испанского, залившего кровью не только свою страну, но и Нидерланды, Иван Васильевич выглядит настоящим гуманистом. А ведь был Карл XII французский, организатор и вдохновитель резни в Варфоломеевскую ночь. Да и правившая после Генриха VIII Елизавета Английская, при всем своем величии, отнюдь не полевой цветочек. Головы рубила не меньше нашего государя и в борьбе за власть в выборе приемов не стеснялась. Лучшим тому подтверждением может служить судьба шотландской королевы Марии Стюарт.

Но вернемся к нашей теме.

Боевые действия развернулись с новой силой. 25 мая Данила Адашев осадил город Нейшлос (русские называли его Сыренск), который также стоял на реке Нарове. Окружив его со всех сторон и установив на позициях артиллерию, воевода велел выкопать по периметру городских укреплений окопы, в которых и посадил стрельцов с пищалями. После чего начался планомерный обстрел Нейшлоса. Ливонцы ответили с крепостных стен и башен, и артиллерийская дуэль продолжалась вплоть до 6 июня, когда местный командор решился на капитуляцию. Немцы покинули город без оружия, снаряжения и пушечного парка, оставив все это русским. Вскоре в Сыренске была заложена православная церковь святого Иллариона, поскольку именно в день его памяти гарнизон сложил оружие и распахнул перед государевыми людьми ворота.

Чориков Б. Взятие Нарвы войсками Ивана Грозного

Практически одновременно с Нейшлосом были захвачены замки Везенберг — «после Нарвы самый лучший и знатный изо всех, занятых в этот раз» (Хроника провинции Ливония) и Тольсбург. Причем первый из них, учитывая его стратегическое значение, сразу же окружили дополнительными укреплениями. Все эти успехи русских войск вызвали страшную панику среди «божиих дворян», и началось поголовное бегство рыцарей и командоров из ливонских замков и крепостей.

Все это время фон Фюрстенберг и Дерптский епископ Герман стояли с войском у городка Киримпе, не делая никаких попыток как-то повлиять на ситуацию. И пока они там простаивали, в наступление перешла армия под командованием воевод Андрея Курбского, Петра Шуйского и Василия Серебряного.

Цель похода одна — Дерпт.

Началась кампания непросто.

Неожиданно упорное сопротивление гарнизона, оказавшегося на пути государева воинства, который засел в замке Нейгаузен, едва не спутало русским все карты.

Именно оборона Нейгаузена является самой героической страницей в истории противостояния ордена и царских воевод в Ливонскую войну. Небольшой гарнизон из двух сотен воинов и крестьян под руководством командора Укскиля фон Паденорма в течение месяца мужественно отражал атаки многотысячной вражеской рати. Ливонцы метко отстреливались из пушек, отчаянно рубились на стенах и долгое время не пропускали русских ратников в замок. Недаром в «Летописце Русском» отмечен героизм защитников Нейгаузена: «А стояли под ним три недели, и билися немцыдобре жестоко и сидели на смерть». По приказу Шуйского, пушки подтащили под самые оборонительные сооружения замка и пальбой прямой наводкой превратили стены и башни в груды щебня. После этого стрельцы пошли в атаку и прорвали первую линию укреплений. Фон Паденорм велел отступить в верхний замок. Там ливонцы перевели дух, а затем открыли меткую стрельбу из пушек, нанеся осаждающим большие потери: «Из норяду немцы побили многих» (Летописец Русский). Неистовый рыцарь Укскиль был готов продолжать борьбу и дальше, но тут уже взбунтовались его собственные воины.

Не надеясь на помощь извне и понимая, что шансов на успешное завершение осады у них нет, они отказались подчиняться приказам командора. Фон Паденорм вступил с воеводами в переговоры и 30 июня 1558 года покинул Нейгаузен. Из уважения к мужеству защитников им было позволено уйти с оружием и знаменами. Впрочем, по некоторым сведениям, их все же ограбили на дороге.

А что же магистр? А ничего, так и стоял себе у Киримпе с войсками. Ковырял в носу. Но как только получил известие о взятии Нейгаузена, велел городок сжечь, а сам повел армию к Дерпту. И правильно сделал, поскольку Шуйский решил покончить с ливонской армией и развязать себе руки для осады Дерпта: «И поидоша, взыскающе маистра и бископа, и близ их идоша» (Книга степенная царского родословия).

Здесь начались разногласия во вражеском стане. Магистру его собственная судьба была важнее общих интересов. Защищать Дерпт он лично не собирался. В итоге, фон Фюрстенберг бросил епископа Германа на произвол судьбы в Дерпте и спешно пошел к городку Валку, надеясь оторваться от преследования. Но и это ему не удалось. Русские были активнее и быстрее. Ливонский арьергард под командованием Готарда Кетлера был разбит наголову, после чего вся армия во главе с магистром обратилась в паническое бегство по направлению к Вендену. По словам Н.М. Карамзина, немцы драпали «так скоро и в такой жар, что люди и лошади издыхали от усталости». Летописец был еще более лаконичен: «Маистръ же во стремьнины убежа» (Книга степенная царского родословия).

Теперь ничего не мешало князю Шуйскому заняться Дерптом, и 11 июля 1558 года русская армия появилась под стенами города. Многотысячное воинство обложило Дерпт и стало окружать его земляными укреплениями, устанавливая на них тяжелую артиллерию. Перед позициями окопались стрельцы. Грохот русских пушек 14 июля 1558 года возвестил возмущенной Европе о том, что осада Дерпта началась.

Боевые действия во время этого противостояния совершенно по-разному отражены в русских и зарубежных источниках. Что вызывает некоторое удивление. Наши летописцы рассказывают о многочисленных стычках и вылазках между русскими ратниками и воинами гарнизона, в иностранных хрониках такие сведения отсутствуют. В них нет даже намека на что-либо подобное, все сводится к пассивному сидению за стенами и ожиданию помощи от магистра. А уж на обвинения в трусости горожан и гарнизона немецкие хронисты не скупятся.

Висковатов А.В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в юшме и в мисюрке

Дадим слово Бальтазару Руссову. Рассказав о том, как воевода Шуйский окружил Дерпт войсками, «немецкий Нестор» сообщает следующую информацию: «И хотя он ни разу не выстрелил и не поранил ни одного человека, несмотря на то из большего страха и легкомыслия ему беспрекословно сдали Дерпт 18 июля, после того как он даже недели не стоял под ним». Вот и вся осада! Пришел, напугал горожан до смерти, а те поддались панике и распахнули ворота. Никакого героизма и подвигов как с той, так и с другой стороны.

В русских источниках все выглядит совершенно иначе: «Как пришли воеводы к Юрьеву и наряд из судов выняв и стрелцы у города перед турами закопалися и с города немцов збили. И вылазили немцы на передовой полк, и головы с детми боярскими на них напустили и побили многих, а иных поймали. И иные выласки были и везде их, дал Бог, побивали. А из наряду били шесть день, в стену городовую розбили и в городе из наряду многих людей побили» (Летописец Русский).

Как видим, все с точностью до наоборот.

Обычно немецкие хронисты не упускали ни малейшего шанса, чтобы показать храбрость и ратное мастерство своих соотечественников. По поводу и без повода. С подобным подходом мы сталкивались уже не раз и не два.

В этом случае они с удивительной язвительностью напустились на своих земляков. Видимо, удивительное бездействие магистра и его откровенную трусость нужно было хоть чем-то обосновать и оправдать. А в данном случае это было делом не простым.

Более подробно и правдиво расписал события Франц Ниенштедт. Он достаточно подробно рассказал об осадных работах русских, массированном обстреле города, а также о бегстве дворян из осажденного Дерпта. Так же бывший рижский бургомистр рассказывает о слабости городского гарнизона, который был значительно обескровлен прошлогодним моровым поветрием. Но самым главным фактором, который предопределил сдачу города, по мнению Ниенштедта, стало то, что магистр отказал защитникам в помощи. Когда к фон Фюрстенбергу пришли два крестьянина и принесли послание от Дерптского епископа с просьбой о помощи, то магистр честно заявил: боится встречи с огромным русским войском. Зато пообещал усердно молиться за жителей осажденного города.

Можно понять то состояние, в котором оказались горожане, когда получили такой ответ. Командованию ливонской армии на них было просто наплевать, и никто этого не скрывал. А Шуйский тем временем все теснее сжимал кольцо осады, и русские пушки проломили городские стены во многих местах. Поэтому, когда царские воеводы предложили жителям Дерпта сдаться, обещая им милость государеву, грозя в противном случае перебить всех, даже малых детей, горожане отнеслись к этому со всей серьезностью.

Епископ выпросил у Шуйского два дня перемирия для обсуждения условий сдачи, и воевода дал добро.

Н.М. Карамзин приводит текст документа, согласно которому Дерпт распахнул ворота: «1) Государь дает Епископу монастырь Фалькенау с принадлежащими к оному волостями, дом и сад в Дерпте; 2) под его ведомством будут Духовенство и церкви Латинские с их достоянием; 3) Дворяне, желающие быть подданными России, спокойно владеют своими замками и землями; 4) Немецкие ратники выйдут из города с оружием и с пожитками; 5) в течение двенадцати дней всякий Дерптский житель волен ехать куда хочет; 6) исповедание Аугсбургское остается главным и без всяких перемен; 7) Магистрат Немецкий всем управляет, как было, не лишаясь ни прав, ни доходов своих; 8) купцы свободно и без пошлин торгуют с Германиею и с Россиею; 9) не выводить никого из Дерптской в Московские области; 10) кто захочет переселиться в другую землю, может взять или продать имение; 11) граждане свободны от ратного постоя; 12) все преступления, самые государственные, даже оскорбление Царского величества, судятся чиновниками Магистрата; 13) новые граждане присягают Царю и Магистрату».

Как видим, никаких ущемлений прав местного населения нет и в помине, это просвещенным европейцам вольно вопить о патологической жестокости царя.

После того, как все условия были согласованы, русские войска вступили в Дерпт. Накануне его покинули епископ, который отбыл в свой монастырь, а также солдаты гарнизона и те из жителей, которые не хотели жить под властью царя Ивана. Впрочем, епископ вскоре был вызван в Москву, где и скончался со временем.

Фон Фюрстенберг воспользовался ситуацией и, желая как-то оправдать свою трусость и бездействие во время осады, свалил все на епископа, объявив Германа предателем. Дескать, по его вине и пал Дерпт. Магистр повел себя очень подло, но ничего другого сделать не мог. Нужно было кого-то утопить, чтобы выплыть самому. Это было легче сделать, чем подставить свою голову под русские сабли. У труса свое оружие и свои победы. Как говорится, неважно быть, сумей прослыть.

Что же касается тех горожан, которые покинули город и двинулись в глубь Ливонии, то они были цинично ограблены магистром и его людьми.

Это было резким контрастом с поведением пребывающих в Дерпте русских. Ратникам, находившимся в городе, было под страхом смерти запрещено чинить насилие в отношении местных жителей, а немцам воевода запретил продавать горячительные напитки. От греха подальше.

Бальтазар Руссов оставил описание той громадной добычи, которая досталась победителям: «Но невозможно описать, сколько сокровищ взял московит в этом городе деньгами, серебром и золотом, и всякими драгоценностями и уборами от епископа, каноников, дворян и бюргеров... Вообще московит добыл тогда в Дерпте такое множество различных запасов и товаров, что на них легко было бы дерптцам достигнуть долгого безопасного мира или же вести сильную войну с московитом, чем город и вся земля были бы сохранены невредимыми. Но тогда никто не хотел расставаться с деньгами». Как говорится, скупой платит дважды.

Более чем трехсотлетнее владычество немцев в Дерпте закончилось. Город, который отчаянно защищал князь Вячко в 1224 году, вновь перешел к русским.

Падение Дерпта стало кульминацией кампании 1558 года. После этого русские войска веером рассыпались по Ливонии, захватывая города, крепости и замки. Были покинуты гарнизонами замки Лаисе, Оберпален, Ринген и Кавелехте. Князь Даниил Ростовский захватил Раковор и Порхол. Воевода Никита Приимков не дошел до Ревеля десять верст, повоевал всю область и вернулся назад. Князь Михаил Репнин также повоевал земли Ревеля, а вместе с ними области Пайды (Вейсенштейна) и Феллина. Всего же за период с мая по октябрь 1558 года русскими войсками было занято и захвачено 20 городов и замков. От этой смертельной раны Ливонская конфедерация никогда не оправилась.

Впрочем, жители Ревеля могли избежать всех этих погромов и атак, если бы, подобно дерптским горожанам, сдались на милость Ивана IV. Ведь сразу после занятия Дерпта воевода Петр Шуйский послал в Ревель боярина с предложением признать власть государя всея Руси на условиях, гораздо более выгодных, чем те, на которых сдался Дерпт. Однако последовал высокомерный отказ. В итоге все обернулось для ревельцев несколькими продолжительными осадами, разорением земель и гибелью множества людей. Русские же воеводы отвели свои полки на зимние квартиры.

Тем временем фон Фюрстенберг, оказавшийся никчемным правителем и бездарным военачальником, был вынужден сложить с себя сан магистра и главнокомандующего ливонской армией, передав свои полномочия Готарду Кетлеру. Этот был полон энтузиазма продолжить борьбу и стал спешно собирать силы для решительного контрнаступления.

Год 1558-й, столь славный для русского оружия, подходил к концу, когда ливонская армия, насчитывающая 10 000 бойцов, осадила замок Ринген, находившийся в шести милях от Дерпта. В нем находилось около 90 русских ратников — сорок детей боярских да пять десятков стрельцов под командованием стрелецкого головы Русина Игнатьева. Планы у Кетлера были грандиозные, он однозначно надеялся вернуть Дерпт и не рассчитывал на долгую задержку под стенами замка. Но случилось то, чего он не мог ожидать, — маленький гарнизон замка сражался так отчаянно, что на целых шесть недель задержал армию магистра. «И бишася съ Немцы крепко и изнемогаша» (Летописец Русский). Магистр Готард взял замок в кольцо и окопал рвом, а с наружной стороны окружил свой лагерь телегами, опасаясь удара царских воевод с тыла. Ливонцы каждый день ходили на приступ, обстреливали Ринген из осадных пушек, но толку от этого не было никакого, государевы люди бились отчаянно, а голова Игнатьев умело руководил обороной.

Русские полки несколько раз принимались атаковать немецкий лагерь с тыла, чтобы отогнать противника от крепости. Однако войска эти были не полностью укомплектованы личным составом, и люди в них были очень утомлены. Как сообщает «Русский Летописец»: «С воеводами люди не многие да и те истомны добре».

Скорее всего, именно поэтому ливонцам довольно легко удавалось отражать все атаки, держа противника на расстоянии, делая ставку на массированный огонь из аркебуз и пушек.

Но, несмотря на эти неудачи, казалось, что все обойдется. Враг тоже делал ошибки, принимая необъяснимые решения, казалось бы, ведущие к краху кампании. Дело в том, что, испытывая затруднения с продовольствием, Кетлеру взбрело в голову разделить армию на две части. 4000 воинов он отправил со своим братом Иоганном добывать провиант. Тот, отойдя от лагеря, в свою очередь, распустил по окрестностям людей и тут же угодил под удар отряда князя Михаила Репнина, шедшего на помощь Рингену. Разгром был классический. Во время первого столкновения брат магистра угодил в плен, и вместе с ним эту участь разделили еще 106 человек. Остальных немцев отлавливали по окрестностям. В плен захватили еще 260 человек, а количество убитых ливонцев достигло 3000.

Это был крупный успех, который в итоге обернулся поражением.

Вскоре отряд воеводы Михаила Репнина, посланный на помощь Игнатьеву, был разбит немцами под командованием магистра, который, по емкому выражению Н.М. Карамзина «стоптал дружину Князя Репнина». А через некоторое время пал и Ринген. К этому времени у защитников закончился порох, и противостоять вражеской артиллерии они уже не могли.

Все пленные русские были убиты.

Однако, несмотря на победу, Кетлер не мог удержать замок, так же как и развивать наступление дальше. Героическая оборона Рингена свое дело сделала, к тому же к этому моменту ливонская армия потеряла более трети состава, по свидетельству Н.М. Карамзина, в ней осталось до 6000 воинов. Поэтому магистр повернул обратно, а Ринген вскоре снова был занят русскими. Единственное, на что в итоге сподобились ливонцы, так это совершили ряд набегов на Псковскую волость.

Кризис миновал, хотя и мог иметь для русских очень неприятные последствия. Дело в том, что жители Дерпта вступили в тайные сношения с магистром Готардом и призывали его к себе, обещая сдать город. Однако об этом стало известно русским властям, и в итоге всех немцев, способных носить оружие, просто вывезли из Дерпта и разместили во Пскове. Правда, когда Кетлер ушел в Ливонию, всех их вернули домой.

В общем, у магистра не задалось. Зато для конфедерации активность Кетлера вышла боком. Лучше сидел бы он себе тихонько в Риге и не высовывался. Недаром говорят, не буди лихо, пока оно тихо.

17 января 1559 года русская рать вновь начала вторжение в немецкую Ливонию. На сей раз воеводам было велено пройти по вражеской территории огнем и мечом и всю ее опустошить. О захвате опорных пунктов в данный момент речи не было. Татарская конница царевича Тохтамыша рассыпалась по землям ордена, наводя страх на обывателей. Население в панике покинуло одиннадцать городов, откуда русские вывезли пушки, церковные колокола и множество разного добра. Храбрый рыцарь Фридрих фон Фелькерзам возглавил орденское войско и попытался остановить вторжение, но в битве при Тирзене был наголову разбит князем Василием Серебряным. «И от Чесвина пришли Немецкие люди на Передовой полк и Передовым полком побили их на голову, и воевод немецких, Гедерта и Гануса, побили, а третьево Янатува взяли печатника Арцыбискупова, и всех мызников лутчих взяли живых тритцать четыре человека» (Летописец Русский). По данным Карамзина, потери немцев убитыми составили 400 человек, и по большому счету защищать Ливонию стало некому.

Русские разгулялись вовсю, их полки подошли к Риге и три дня стояли под стенами города, безнаказанно опустошая окрестности. По свидетельству «Летописца Русского», государевы люди «воевали подле моря по обе стороны Риги, да пошли вверх по Двине, по обе стороны Двины». Царевы воины появились в окрестностях Кокенгаузена — русского Кукейноса, где когда-то правил князь Вячко и откуда все начиналось.

Разгром Ливонии был полный, а ее правительство продемонстрировало свою неспособность и нежелание защитить страну. Русское воинство вернулось назад с огромным обозом, набитым трофеями, и практически без потерь. Как доложили воеводы государю, «рать его цела, а Ливония в пепле!» (Н.М. Карамзин). Казалось, еще немного, еще один поход, и с орденом будет покончено навсегда. Однако этого не произошло, поскольку Иван IV неожиданно предоставил врагу перемирие с марта по ноябрь. Как показали дальнейшие события, это было смертельной ошибкой, поэтому мы попробуем разобраться, почему царь Иван поступил именно так, а не иначе.

Дело в том, что, начиная Ливонскую войну, государь всея Руси поступал вразрез со всей своей предшествующей политикой. Прежде приоритетными были дела на востоке. Взятие Казани и покорение Астрахани были звеньями одной цепи, особенно если учитывать, что к концу правления Ивана IV под его руку перешло и Сибирское ханство. Вся логика вещей и ход событий вели к тому, что теперь царь обратит свое внимание на юг и начнет полномасштабную борьбу с Крымским ханством, войну, которая отвечала бы интересам всей страны. Пришла пора раз и навсегда покончить с хищными набегами из Крыма. Для Русского государства это было жизненно важно.

И что самое главное, возможности для этого имелись. Правительством, во главе которого стоял Алексей Адашев, была выработана довольно грамотная стратегия борьбы с крымской напастью. Правда, был еще один немаловажный момент, который нельзя сбрасывать со счетов. Начиная войну с Крымским ханством, которое являлось вассалом Османской империи, царь Иван Васильевич пусть и косвенно, но вступал в борьбу с султаном Сулейманом Великолепным. А это было как раз то, о чем давно мечтал Ватикан. Папа римский спал и видел, как русские полки сражаются с янычарами, недаром его посланцы неоднократно пытались убедить русского царя принять участие в антитурецкой лиге. Можно не сомневаться, что война с Крымом встретила бы полное сочувствие на Западе, и даже если бы ляхи в силу своей зловредности попытались насолить русским, то из Ватикана последовал бы грозный окрик. Турецкая угроза была для Европы кошмарной реальностью.

В случае с Ливонией все было с точностью до наоборот. Усиление русского государства в Балтийском регионе нарушало установившийся там баланс. Разгром Ливонии напрямую затрагивал интересы Литвы, Польши, Дании, Швеции и Ганзейского союза. Понимал ли это Иван IV? Конечно, понимал, не мог не понимать. Тем не менее он бросает столь успешно начатые дела на востоке и оборачивается лицом к западу. Начинается расхождение царя и его ближайшего окружения в вопросах внешней политики.

В начале боевые действия складывались для русских очень успешно. Был реальный шанс уничтожить Ливонию в 1559 году. И вдруг такое нелепое и глупое перемирие, остановившее победоносное шествие царских войск. Причин здесь, на наш взгляд, может быть две. Во-первых, на царя Ивана оказывалось страшное давление со стороны европейских держав. Не говоря уж о Литве и Польше, в дело влезли Швеция с Данией, выступая ходатаями за разгромленный орден. Позднее в дело сунулся даже германский император. Отмахнуться от этого было нельзя. Но была еще одна причина, и на наш взгляд, именно она сыграла решающую роль.

Вот что по этому поводу написал Н.М. Карамзин: «Сим отдохновением Ливония обязана была в самом деле не ходатайству Короля Фридерика, но услугам другого, не исканного ею благоприятеля: Хана Девлет-Гирея. Иоанн долженствовал унять Крымцев, и чтобы не разделять сил, дал на время покой Ордену в удостоверении, что Россия всегда может управиться с сим слабым неприятелем». Вроде все правильно на первый взгляд написал Николай Михайлович, только вот беда, акценты расставил неверно.

Дело в том, что наступающей стороной в этот раз оказался не крымский хан Девлет-Гирей, а царь Иван. Весной 1559 года воевода Данила Адашев, брат правителя, совершил морем набег на Крым и разгромил прибрежные улусы. По большому счету, ввиду большой войны в Ливонии можно было вполне обойтись без этого мероприятия. Но тут уже Алексей Адашев действует вопреки здравому смыслу. Не доведя до победного конца войну на северо-западе, он развязывает боевые действия на юге. С упрямством, достойным лучшего применения, Адашев продолжает свою восточную политику, вопреки сложившемуся положению вещей.

Именно раздор в высших эшелонах власти и привел к этому самому перемирию.

И пока русские полки ходили в Крым и топтались на южных границах, ситуация в Прибалтике изменилась радикально и не в пользу Русского государства.

31 августа 1559 года магистр Готард Кетлер заключил с великим князем литовским Сигизмундом II Августом договор, по которому владения ордена и архиепископа Риги переходили под протекторат Великого княжества Литовского. Понятно, что именно Сигизмунду усиление русских в Прибалтике было как нож в сердце, он прекрасно понимал, к чему приведет их усиление в Балтийском регионе и чем это будет чревато их соседям. По свидетельству С.М. Соловьева, все эти соображения он изложил в письме к английской королеве Елизавете: «Московский государь ежедневно увеличивает свое могущество приобретением предметов, которые привозятся в Нарву: ибо сюда привозятся не только товары, но и оружие, до сих пор ему неизвестное, привозятся не только произведения художеств, но приезжают и сами художники, посредством которых он приобретает средства побеждать всех. Вашему величеству небезызвестны силы этого врага и власть, какою он пользуется над своими подданными. До сих пор мы могли побеждать его только потому, что он был чужд образованности, не знал искусств. Но если нарвская навигация будет продолжаться, то что будет ему неизвестно?» Нарвская навигация была как нож в горле для «западных партнеров». Недаром ревельские купцы не стеснялись в эмоциях, когда писали письмо шведскому королю: «Мы стоим на стенах и со слезами смотрим, как торговые суда идут мимо нашего города к русским в Нарву».

Поэтому Сигизмунд и подсуетился. Взяв Ливонию под защиту, он потребовал от немцев залога в виде пяти замков, в которых его гарнизоны будут стоять до тех пор, пока орден и иже с ним не возвратят ему деньги за военные издержки. Видя, к чему все идет, и опасаясь остаться у разбитого корыта, а если быть точнее, то без земель и средств к существованию, Эзельский епископ продал за 30 000 талеров свои права на остров Эзель брату датского короля принцу Магнусу. Конфедерация стремительно распадалась, а дипломатическое ведомство Ивана IV потерпело тяжелое поражение.

Мало того, ливонцы воспользовались столь длительным сроком спокойствия, который им был предоставлен, и, собравшись с силами, атаковали русских, не дожидаясь окончания перемирия. Магистр Готард размахнулся широко, для такого дела он даже навербовал в Германии наемников, усилив таким образом свое немногочисленное войско. К его армии присоединился со своими людьми и Рижский архиепископ. Понятно, что главной целью был избран многострадальный Дерпт.

Боевые действия начались в октябре месяце. Поначалу ливонцам сопутствовал успех. Русские отряды оказались разбросаны по стране, и Кетлер без особого труда разбил некоторые из них поодиночке. Когда известия об этом дошли до Москвы, то царь распорядился, чтобы воеводы И.Ф. Мстиславский и П.И. Шуйский с полками немедленно выдвинулись к Пскову, а оттуда шли в Ливонию. Но погода выступила на стороне врага, едва русское воинство отправилось в поход, как по самые уши завязло в грязи: «В нужу рать пришла великую, а спешить невозможно» («Летописец Русский»). Тут уже не до спешки. Тетушка грязь так крепко взяла в свои цепкие объятия русские полки, что казалось, что она не хочет с ними расстаться никогда.

А тем временем, не теряя темпа, Кетлер продолжал наступление, громя разрозненные русские отряды. Подойдя к Дерпту (который теперь опять назывался Юрьев), магистр выдвинул вперед артиллерию и начал бомбардировку города. Однако князь Андрей Катырев-Ростовский, бывший в городе воеводой, не растерялся, а грамотно расставив на стенах артиллерию, велел обстреливать немецкие боевые порядки. Пушкари стреляли настолько метко, что ливонская пехота и конница были вынуждены отойти от города на версту. Конные дети боярские и пешие стрельцы постоянно делали вылазки и вступали в бой с немцами. А чтобы в тылу не действовала пятая колонна, то всех местных жителей, которые могли держать оружие, по приказу воеводы от греха подальше заперли в городской ратуше за крепким караулом. Правда, кормили и поили их вдоволь. В итоге, простояв под Юрьевом десять дней, магистр и архиепископ были вынуждены отступить. Катырев-Ростовский послал вдогонку ливонцам детей боярских, которые изрядно пощипали супостатов.

Тем временем Кетлер привел свою армию к замку Лаис, где стоял гарнизон из 400 русских ратников под командованием стрелецкого головы Кошкарова. Понадеявшись на свое превосходство в осадной артиллерии, магистр велел крушить стены и башни Лаиса. Из замка ответили точной стрельбой и уничтожили две вражеские пушки, после чего воодушевленный удачей гарнизон пошел на вылазку: «И тако многихъ Немецъ победиша и живых взяша, и доспехи ихъ и всякое многое орудие воинское поимавъ, во град внидоша» (Книга степенная царского родословия). Русские ратники опрокинули немецкие построения и разогнали врага по округе. Летописец отметил, что магистр и архиепископ отступили от города со многим срамом. Понимая, что он ничего уже больше не добьется, а также видя недовольство среди наемников, Кетлер свернул военные операции и отступил.

Расплата за авантюризм магистра наступила на следующий год. Зимой 1560 года был взят замок Мариенбург и разорены области Вендена и Вольмара. Вновь русские войска дошли до Рижского залива. А по весне уже гарнизон Юрьева ходил походом в Эстонию, причем псковские добровольцы занимались тем, что вылавливали по лесам местное население и гнали его во Псков на продажу.

Древнее и ветхое здание ордена шаталось и рушилось на глазах.

Еще в конце зимы в Ливонию с полками были посланы князь Андрей Курбский и окольничий Данила Адашев. Эти действовали быстро и нагло. Захватив замок Фегефеер и разбив ливонский отряд, воеводы узнали, что в восьми милях от замка Виттенштейн с конницей и пехотой расположился бывший магистр фон Фюрстенберг. Позиция у немцев выгоднейшая, поскольку надежно прикрыта болотом. Но Адашева и Курбского это не смутило, и, отослав все обозы с трофеями в Юрьев, они повели на врага через болото 5000 отборных бойцов. По большому счету, это была авантюра, поскольку русские увязли в грязи капитально и весь день потратили на то, чтобы из нее выбраться. Ударь по ним в данный момент ливонцы — и все закончилось бы, так и не начавшись. Но старик Фюрстенберг был верен себе, стоял на месте, не двигаясь, и спокойно поджидал неприятеля. Между тем русские лишь поздним вечером выбрались из топи и еще какое-то время не двигались, давая отдохнуть своим коням. А в полночь воеводы повели пеших ратников и детей боярских в атаку прямо на немецкий строй. Ночь стояла ясная и лунная, широкое поле простиралось между двумя армиями, но бывший магистр сдуру забыл распорядиться затушить в лагере костры, и теперь русские видели немцев как на ладони.

В течение двух часов над полем боя стояла яростная пальба из пищалей и аркебуз, а затем Курбский ввел в дело резерв и мощной атакой разогнал ливонцев. Побежали все — и фон Фюрстенберг, и его командоры, и рыцарская конница, и наемная пехота. Русские гнали врага шесть верст, до реки, где во время бегства под «божьими дворянами» обломился мост, и многие утонули. Был захвачен весь вражеский обоз и сто семьдесят знатных пленников. По свидетельству Карамзина, Курбский одержал еще шесть или семь побед, причем командуя несколькими сотнями татарских всадников, вновь встретился на поле боя с фон Фюрстенбергом, на этот раз под Феллином. И снова магистр был бит и еле унес ноги.

Летом началось наступление главной русской армии. Основная цель — замок Феллин, резиденция магистра. Рать была собрана поистине громадная — 60 000 всадников и пехотинцев при 40 осадных и 50 полевых орудиях. Иван IV прекрасно понимал, что в любой момент в войну может вступить Великое княжество Литовское, а потому спешил как можно скорее покончить с орденом. Царь-батюшка был страшно зол на Алексея Адашева за то, что тот в свое время склонил его к перемирию с немцами, а потому и отправил его из Москвы в Ливонию. Раз сам заварил эту кашу, то пусть и расхлебывает.

Тем временем «божьи дворяне» тоже не сидели сложа руки, а, собрав все силы, какие только могли, выступили навстречу врагу. Командовал этой армией ландмаршал области Сигулды Филипп фон Белль, под его знамя встала вся орденская знать. Судя по всему, фон Белль был храбрым человеком, но как военачальник талантами не блистал, поскольку не сумел наладить в своем войске службу разведки. Недаром Франц Ниенштедт счел необходимым отметить, что именно донесения разведчиков относительно численности русских войск ввели немецкое командование в заблуждение и ливонцы решились на битву. А будь иначе, возможно, ландмаршал и не стал бы так рисковать.

Русская рать не спеша двигалась берегом вдоль реки Омвожи, перевозя тяжелые ядра по воде на речных судах. По полкам гуляли слухи о том, что фон Фюрстенберг отправляет из Феллина морем всю орденскую казну в Гапсаль, подальше от театра военных действий. Воевода сторожевого полка князь Барбашин не удержался и, решив на всякий случай перекрыть дорогу к морю, повел вперед 12 000 всадников. Быстрая скачка по августовской жаре утомила как людей, так и коней, и лихой воевода распорядился сделать привал в пяти милях от замка Эрмис. Расставив около 500 человек в караулы, князь решил вздремнуть в теньке, а вместе с ним погрузилось в сон и остальное его воинство. Было 2 августа 1560 года.

Немцы появились внезапно. Тридцать ливонских рыцарей, которые были отправлены ландмаршалом в поисках продовольствия, столкнулись с русским сторожевым охранением. Завязалась перестрелка, и часть немцев помчалась в главный лагерь, который находился в 27 км от места событий, за помощью. Как только фон Белль узнал, что враг рядом, он развернул 300 всадников и повел их на врага. Судя по всему, это и был тот самый момент, когда его подвела разведка — ландмаршал не имел понятия о численности вражеского войска, думая, что ему противостоит около пяти сотен кавалеристов. Следом за конницей выступила часть пехоты, остальные остались в лагере.

Фон Белль излишне торопился пустить в ход оружие, продолжая совершать ошибки. Произвести разведку на местности, перед тем как безоглядно кинуться в бой, он не соизволил. Подойдя поближе к русским, Белль с ходу повел в атаку тяжелую конницу, расколотив передовые части Барбашина, которые стали отступать к расположению главных сил.

Висковатов А.В. Русское вооружение с XIV до второй половины XVII столетия. Ратник в зерцале и в шеломе

Как только воевода узнал о том, что его дозоры ведут перестрелку с ливонцами, он поднял армию по тревоге и построил в боевые порядки. В отличие от своего немецкого оппонента, князь знал численность вражеского отряда, что позволяло ему контролировать ситуацию. Единственное, чего он не ожидал, так это того, что вопреки здравому смыслу ландмаршал атакует армию, которая в несколько раз превосходит его войско по численности. Однако фон Белль был в счете не силен, увлечен и разгорячен первым успехом, а поэтому ринулся на основные силы врага, даже не сомневаясь в своем успехе.

Закованным в доспехи всадникам фон Белля сначала удалось потеснить врага, но затем все было кончено. В центре русские остановили немецкую атаку, а затем, используя численное превосходство, обошли врага с флангов и сомкнулись в тылу. Это был разгром. В плен попал сам ландмаршал, 11 командоров и 120 рыцарей, остальные пали на поле боя. Те ливонские войска, которые оставались в главном лагере, едва только узнали об исходе битвы, запаниковали и разбежались. После битвы при Эрмисе орден, как военная организация, перестал существовать.

Это были последние защитники Ливонии.

После этого поражения единственной надеждой «божьих дворян» остался замок Феллин, считавшийся самой неприступной крепостью ордена. Три одетые в камень линии обороны, окруженные глубокими рвами и прикрытые 450 пушками, говорили сами за себя. За крепкими стенами Феллина укрылось множество знатных господ и сановников ордена, бюргеров и крестьян. Руководил обороной бывший магистр фон Фюрстенберг. Вскоре громадная русская армия подошла к замку и расположилась под ним лагерем. Осада продолжалась четыре недели. И вновь решающую роль в победе сыграла русская артиллерия. Ее стрельба была настолько меткой и массированной, что в предградье остались целыми всего пять домов, остальные были либо разрушены, либо сгорели. После этого лихой атакой русские взяли первую линию укреплений, а из немцев уцелели лишь те, кто успел спастись в Верхнем замке. Запасливый Фюрстенберг свез туда огромное количество продовольствия. Запасов пороха, свинца и прочего оружия хватало настолько, что можно было держать оборону не один месяц. Но все сложилось не так, как планировал старик.

Извечная проблема — наемные солдаты и деньги — снова дала о себе знать. Бравые вояки не получали жалованья уже несколько месяцев, а потому в их рядах и возник ропот, который вскоре перерос в открытый мятеж. Напрасно бывший магистр предлагал им в залог множество золотых и серебряных вещей, которых было в избытке в замковых подвалах. Договорился до того, что он их все перечеканит в монету и раздаст им вдвое против положенного. Но было уже поздно. Наемники вступили в переговоры с воеводами и сдали им замок, выговорив себе безопасный уход. Разграбив все сокровища фон Фюрстенберга, они, довольные и богатые, отправились по домам, так и не пролив крови. Но проведав об этом, воевода Мстиславский велел своим людям изъять у солдат удачи все незаконно нажитое добро, восстановив тем самым некую справедливость. В дальнейшем судьба обошлась с ними еще более сурово, поскольку по прибытии в Ригу их всех по приказу Кетлера повесили за измену.

Что же касается старика Фюрстенберга, то его доставили в Москву, а оттуда вместе со слугами отправили на жительство в город Любим. Его бывший магистр получил в пожизненное кормление. Там он и скончался.

Что же касается ландмаршала фон Белля, то его судьба сложилась иначе. Представ перед Иваном IV, он не придумал ничего умнее, как высказать свое мнение относительно положения дел в Ливонии и того, что представляют собой ее соседи, а русские в частности. Причем сделал это, мягко говоря, в довольно жесткой форме, со всей характерной для старого вояки прямотой. Царь-батюшка и от своих-то князей да бояр подобных речей давненько не слушал. Даже удивился немного, что пленный немчин на него голос повышает. Но дослушал, видимо, только из любопытства. А когда фон Белль высказался, то отправился на эшафот. Как говорится, язык мой враг мой.

Осталось досказать немногое. После падения Феллина началась агония ордена. Длилась она недолго. Андрей Курбский разбил отряд нового ландмаршала, а заодно изгнал из Ливонии литовские отряды, идущие на помощь конфедерации. Вновь была опустошена Эстония, а воевода Мстиславский в сентябре чуть было не захватил Ревель. Дело в том, что горожане сделали вылазку, однако были наголову разбиты и укрылись за стенами. Казалось, все — иди и бери город, но воевода вместо этого занялся осадой замка Пайда (Вейсенштейн). Оборону возглавил молодой рыцарь Каспар фон Ольденбоккен. Гарнизон под его командованием отразил все приступы, и в итоге, бездарно проторчав под стенами замка пять недель, издержав все запасы пороха и продовольствия, Мстиславский вынужден был отступить.

Этой же осенью начались волнения крестьян в Эстонии, которые затем переросли в открытые антидворянские выступления. Не получая никакой защиты от власть имущих, они стали жечь и грабить усадьбы и замки.

Тем временем жители Ревеля приняли решение отложиться от ордена и перейти в подданство шведского короля. Выслав из города польский отряд, который им прислал на помощь Кетлер, они осадили ревельский замок, который защищал командор Каспар фон Ольденбоккен, герой обороны Пайды. Однако в этот раз храброму рыцарю не повезло, и после шести недель отчаянной обороны он был вынужден сдаться, поскольку закончились припасы и начался голод. Это случилось 24 июня 1561 года. После этого шведы отняли у немцев замок Вик и город Пернов, а затем осенью 1562 года после длительной осады была захвачена Пайда.

Видя, что все рушится и спасения уже нет, Готард Кетлер пошел по пути своего тевтонского коллеги Альбрехта Гогенцоллерна. В 1561 году он принимает лютеранство, а 5 марта 1562 года приносит присягу Сигизмунду II Августу. По сообщению Франца Ниенштедта, взамен он был пожалован от польской короны ленным герцогом Курляндии и Семигалии, а остальная Ливония передается польской короне. Как и город Рига, который, однако, был освобожден от присяги императору Священной Римской империи. Вот и все. Ливонская конфедерация распалась. Орден приказал долго жить.

Что же касается Русского государства, то для него война с Ливонией переросла в войну с Литвой и Польшей, а затем еще и Швецией. Она будет продолжаться вплоть до 1583 года. Все это время царь Иван будет раздавать захваченные земли дворянам и служилым людям, стараясь закрепиться в Ливонии навсегда. Недаром Франц Ниенштедт отметит, что государь «наградил многих своих бояр поместьями и людьми в Ливонии, которые прибыли туда тощими, но скоро весьма растолстели». Но из царской затеи ничего не выйдет, потому что Русское государство потерпит в этой войне поражение и потеряет все свои завоевания.

Кто в нем виноват? Ответ лежит на поверхности — Иван IV и более никто. Можно, конечно, валить все на коварство «европейских партнеров» или на козни и измены бояр. На того же Алексея Адашева, который сбил царя с толку, убедив заключить невыгодное перемирие. На бездарность воевод и нежелание народа воевать. На крымского хана, который так и норовит ударить в спину. Только вот беда, именно государь всея Руси стоял во главе страны, и именно он нес персональную ответственность за все, что случилось с державой.

Адашев настаивает на перемирии — прояви твердость и сделай так, как считаешь нужным. Не доверяешь воеводам — сам поведи рать в поход. Враги идут на Русь единым фронтом — стань дипломатом и внеси в их ряды раскол. Не хочешь войны с Крымом — так договорись с Девлет-Гиреем, у ляхов же это получалось! Иван IV был очень умным и проницательным человеком, но иногда, в буквальном смысле, с ним случалось горе от ума. И тогда государя заносило. Так было, когда шведский король Юхан III, не желая войны с Москвой, направил к Ивану посольство, которое должно было подписать мирный договор любой ценой, даже соглашаясь на уступку Ревеля. Однако представительную делегацию просто не пустили в страну! А когда царь спохватился, то было уже поздно, поскольку шведы заключили мир с Данией. Уникальный шанс овладеть Ревелем мирным путем и наладить нормальные отношения с северным соседом был упущен.

Другой шанс завершить войну с престижем для себя и пользой для государства выпал государю в 1566 году, когда в Москву прибыло литовское посольство и предложило заключить мир на условиях status quo. К этому моменту русскими войсками был занят стратегически важный город Полоцк, а практически по всей Прибалтике стояли царские гарнизоны. По условиям предлагаемого договора Сигизмунд II Август оставлял за собой лишь Ригу. Но царя-батюшку понесло. Вынь да положь ему эту Ригу! А ведь замириться стоило хотя бы потому, что после этого можно было заняться обустройством завоеванных земель, дать стране и народу передышку. Ну а захотелось бы повоевать, так воюй со Швецией себе на здоровье, у нее один на один против Русского государства шансов никаких. Война в 1554—1557 годах это наглядно показала.

Но Иван IV не воспользовался удачным моментом. Расплатой стало поражение в Ливонской войне.

Однако для нас главным является другой момент. Ливонское ландмейстерство, которое после того, как его старший брат Тевтонский орден приказал долго жить, и ставшее, по сути дела, Ливонским орденом, было уничтожено. Раз и навсегда. Государство-паразит, смысл существования которого исчез вместе с идеей крестовых походов, перестало существовать. Многовековое противостояние Руси и крестоносцев закончилось.

Начавшись яростным натиском на Восток в XIII веке, это противостояние постепенно скатилось в область приграничных конфликтов, которые иногда взрывались локальными войнами. А закончилось все банально — сильный просто уничтожил слабого, или, если хотите, ослабевшего. Орден долгое время упорно отказывался принимать тот факт, что время его славы и могущества осталось в прошлом. Пыжился, раздувался от чувства собственной значимости, но все это только до тех самых пор, пока серьезный конфликт не назрел и русские не утомились терпеть чванливых рыцарей у себя под боком. Как только власть сосредоточилась в одних руках и русский царь начал серьезно заниматься этой проблемой, орден лопнул как мыльный пузырь, не оставив после себя практически ничего.

Крестоносцы доставили русским серьезные проблемы, но шансов победить в этой борьбе у них не было изначально. Самое большее, на что они были способны, это захватить пару-тройку городов и волостей, но не более того. И то лишь в те времена, когда на Русь обрушился Батыев погром и усилился натиск Литвы. Но даже в эти черные годы князья Северо-Восточной Руси находили ресурсы и возможности, чтобы оказать помощь Новгороду и Пскову, которые находились на переднем крае борьбы с католиками. Когда же Москва сумела объединить под своей властью большую часть русских земель, дни ордена были сочтены.

Германский Drang nach Osten закончился полным крахом.

 
© 2004—2018 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика