Александр Невский
 

На правах рекламы:

дизайн брошюры цена

Поход крестоносного войска Швеции на Русь

В 1238 году на Руси произошло важное событие из разряда политических. Посыле ухода конных полчищ хана Батыя с русских земель в южные степи, в Новгород прибыли гонцы от князя киевского Ярослава Всеволодовича. Отец звал сына Александра во Владимир на великокняжеский съезд.

Поскольку великий князь Юрий Всеволодович погиб в сражении на реке Сити, и вся его семья была убита, великое княжение должно было перейти к другой ветви Рюриковичей. Ближайшей была ветвь Ярослава Всеволодовича. У него оставалось шесть сыновей: Александр, Андрей, Константин, Афанасий, Даниил, Михаил, а позднее родился еще и Василий.

Путь новгородского князя лежал с берегов Волхова через разоренную землю в выжженный, обезлюдевший и опоганенный степными завоевателями древний Владимир. Отец Александра Ярославича собирал в нем уцелевших в сражениях с Батыевой ратью русских князей — потомков Всеволода Большое Гнездо. Предстояло решить — кого выбрать великим князем владимирским.

Съехавшиеся князья назвали им энергичного и авторитетного Ярослава Всеволодовича. Скорбные дела ему пришлось вершить, занявши великокняжеский стол. Он, как сообщает летописец, «обнови землю Суждальскую и церкви очистив от трупия мертвых и кости их схоранив и пришелци утеши и люди многи събра».

Новый великий князь дал в управление брату своему Святославу город Суздаль, а другому брату, Ивану, — город Стародуб. На правлении в Новгороде Великом оставался его старший сын Александр.

Князь Александр Ярославич вновь отправился в полюбившийся ему Новгород. Отец, умудренный жизненным опытом ратоборец и политик, добавил ему владений, выделив еще города Тверь и Дмитров. Отныне на восемнадцатилетнего князя тяжелым бременем легла защита западных русских границ. Военная опасность зримо надвигалась на них, и это большим секретом на Руси в те годы не было.

Воспользовавшись заметным ослаблением русских княжеств, крестоносное рыцарство немецких земель и королевства Швеции планировало свое продвижение на Восток. Покорив прибалтийские народы, крестоносцы грозно встали на границах Руси, выжидая лишь удобного момента для вторжения в ее пределы, на земли вольных городов Пскова и Новгорода.

Еще до Батыева нашествия на Русь, 12 мая 1237 года Папа Римский Григорий IX утвердил объединение тевтонского и ливонского (бывшего ордена меченосцев) орденов. Теперь магистр тевтонского ордена стал великим магистром — гроссмейстером, а находившийся в его прямом подчинении магистр ливонского ордена принял титул магистра края — ландмейстера. Рыцарям-меченосцам пришлось сменить свое прежнее одеяние и облачиться в одежду тевтонов — белую мантию с черным крестом.

В 1238 году воинственно настроенный Папа Римский и великий магистр объединенного рыцарского ордена в Прибалтике подписали секретный договор. Он предусматривал организацию военного похода в земли язычников — ижорян, карел и других племен, входивших в состав Новгородской Руси. То есть речь шла о крестовом походе в северо-восточные русские земли.

Григорий IX призывал немецкое и шведское рыцарство с оружием в руках выступить и против язычников-финнов. Статьи договора Папы гроссмейстера Германа фон Зальца свидетельствовали о том, что готовился объединенный поход крестоносного рыцарства. Их войска стали исподволь стягиваться к русским границам...

Прошел год после ухода из русских земель батыевых полчищ. В жизни князя Александра Ярославича произошло важное событие — он женился на дочери полоцкого князя Брячислава Александре. То был не только брачный, но и политический, военный союз двух княжеских родов, скрепленный брачными узами. Полоцкое княжество в те годы значилось в числе сильных.

Жениху исполнилось восемнадцать лет — отнюдь не мало по тем временам и обычаям. Старшего брата Александра отец хотел женить уже в четырнадцать. Венчание молодых состоялось в Полоцке, брачную кашу Александр Ярославич с Александрой (в православии принявшей имя Прасковья) ели в Торопце. Свадебный же пир с приглашением множества гостей состоялся в Новгороде.

Едва отгремели праздничные звуки свадебных пиршеств, как молодой князь спешит на западные рубежи псковских и новгородских владений. Время торопит — купцы, совмещавшие свою профессию со сбором разведывательных данных о противной стороне, доставляли из прибалтийских земель и из-за Варяжского моря неутешительные вести. Новгородской Руси с Запада грозил большой военный поход, к которому крестоносное воинство готовилось в открытую.

Новгородский князь приступает к строительству порубежных деревянных крепостей-острогов на реке Шелонь. Они должны были преградить путь литовцам, ходившим в разбойные походы на русские земли, и немецким рыцарям, если тем вздумалось бы нанести по Великому Новгороду удар с южного порубежья.

Объединение тевтонского и ливонского орденов поставило вольный город Новгород в весьма невыгодное положение. Тевтонцы по своим военным возможностям заметно превосходили ливонцев — недавних меченосцев, наголову разбитых князем Ярославом Всеволодовичем в битве на реке Эмбах. Более того, за объединенным орденским рыцарством зримо стояли воинственные германские княжества и папство.

На земли Новгородской Руси посягал и датский король, «зоной влияния» которого стала северная Эстония — Эстляндия — с городом Ревелем.

Но это было еще не все. Римский папа Григорий IX отпустил северным рыцарям-крестоносцам из Швеции за предстоящие «подвиги» в земле финнов, ижорян и карел все возможные и невозможные грехи. Такая папская милость вызвала среди феодалов и рыцарства Шведского королевства настоящий энтузиазм. Кроме отпущения грехов крестоносцы могли получить еще и немалую военную добычу.

Так что бережение северо-западных границ Руси, избегнувших страшного Батыева погрома, являлось делом чести для молодого новгородского князя, достойного продолжателя ратных трудов своего отца-воителя Ярослава Всеволодовича. Грядущие испытания не заставили себя долго ждать...

В Древней Руси люди мужали рано и в менее тревожное время. Можно с определенностью говорить, что к двадцати годам Александр Ярославич, добывший славу русскому оружию в битве на Неве, уже сформировался и как князь, и как воитель. Только сочетание таких двух сторон личности возвели его в звание великого древнерусского полководца. И не просто великого, но еще и святого, национального героя государства Российского. Не многие из его действительно великих людей входили в таком звании в отечественную историю.

Можно довольно ясно представить себе исторический образ князя Александра Ярославича, еще не ставшего Невским. И в бою, и в походе он — тяжеловооруженный русский всадник, умеющий одинаково хорошо владеть колющим, рубящим и ударным оружием. Одним словом — витязь. Всегда на испытанном и верном боевом коне. Всегда во главе дружины или войска. Всегда под княжеским стягом. С одной лишь щемящей заботой в сердце — сберечь землю Русскую, вернее, ту ее часть, до которой так и не докатилась лавина батыевых полчищ.

Известно и оружие, которое имел при себе князь Александр Ярославич. В общем-то это было полное вооружение дружинника-профессионала, только богаче и, скорее всего, качеством повыше. Хорошее оружие всегда стоило дорого. Он имел тяжелое копье (или два), меч или саблю — последняя входила в моду на Руси как более удобное оружие в конном бою, сулицы-дротики, боевой лук со стрелами, увесистый кистень на кожаном ремне, булаву, боевой топорик, засопожный нож. Все отточенное, всегда готовое для ведения схватки с врагом.

Почти ничем не отличались от защитного вооружения дружинника и княжеские доспехи, все та же добротно сделанная русскими кузнецами плотно облегающая грудь кольчуга, щит, заметно меньше рыцарского. Голову прикрывал шлем с пристегнутой к нему бармицей для защиты от ударов шеи и затылка. Некоторые шлемы — «шеломы», «шишаки» — с забралом («нос») выковывались из одного куска металла, что придавало им особую прочность и легкость.

Княжеские шлемы и шеломы воевод, бояр покрывались серебром и золотом. В битве такие блестящие головные уборы служили одним из средств управления войском. Воины, замечая в горячке рукопашной схватки блеск такого шлема, узнавали своего военачальника и легко определяли, где им следовало держаться вместе.

Но и это еще не все в боевой экипировке древнерусского князя-ратоборца. Все крепилось и носилось на крепких сыромятных ремнях: оружие, доспехи. И ножны, и футляр для топорика, и колчан для лука и стрел, для сулиц были отдельно. На руках — боевые рукавицы из крепкой кожи, к которым с тыльной стороны иногда пришивали металлические полоски.

У некоторых историков бытует мнение о том, что, мол, русские воины плохо владели луком. Но ведь даже князь предстает перед нами как опытный конный лучник-стрелок. Он делал, обязан был делать шесть прицельных пусков стрел в одну минуту на расстояние до 200 метров. За 10 секунд пустить стрелу прицельно в неприятеля! Причем прицеливаться приходилось мгновенно, одновременно натягивая тугую тетиву, хорошо разбираясь в типах стрел. В то время наконечников копий и стрел насчитывалось десятки видов.

Такое поистине пудовое вооружение мог нести на себе только человек, физически очень крепкий, натренированный годами, умеющий ладно сидеть на боевом коне и сражаться в конном строю.

На Руси князь-воитель твердо знал свое место в сражении, в его завязке. Битву начинали лучники, которые осыпая недругов тучей стрел каленых, испытывали тем самым на прочность вражеские ряды. Сейчас такое начало называется разведкой боем. И сразу после нее сходились в рукопашной схватке два войска. Князь лично возглавлял верную ему дружину — прижав к бедру тяжелое копье, он становился частицей ринувшихся вперед конных воинов.

В начале битвы место князю отводилось всегда в первом ряду. Бесспорно, что рядом с ним находились наиболее искусные в рукопашной схватке, верные дружинники, которые выполняли обязанности телохранителей своего государя. Однако когда противники вступали в бой, князю всегда приходилось схватываться с кем-либо из неприятелей. После первой сшибки с вражеской конницей в дело шло помимо тяжелого копья и другое оружие.

От отца и воспитателей, из ратных наставлений древнерусских летописей молодой князь Александр Ярославич знал, сколь важны в быстротечном конном бою скорость принятия решений предводителем войска, мгновенная реакция на опасность, решительность и смелость, выучка боевого коня и совершенство владения им, от которого во многом зависела судьба воина.

Из военной истории князь знал, что при удачном начале можно выиграть битву в первые же ее минуты. А она всегда виделась до предела ожесточенной, яростной, трудно предсказуемой, с такой желанной для всех победой.

Князь Александр Ярославич сполна познал тактические секреты русского военного искусства. Пример всегда был перед ним — его отец, ратоборец со славой. В погони за лихими в набегах литовцами новгородский князь брал с собой легковооруженную конницу, чтобы сыграть на опережение противника, не дать ему уйти в Литву. Если предстояла осада крепости и большой поход — ставил под свое княжеское знамя городских и сельских пеших ополченцев. Против закованных в металл рыцарей-крестоносцев выводил в поле хорошо оснащенную личную конную дружину, подкрепленную конным ополчением.

Знал молодой новгородский князь, как брать каменные и деревянные крепости. Военно-инженерное искусство на Руси к тому времени было развито «отменно». Русичи умели сооружать различные осадные метательные орудия — пороки. Название их происходило от слова «прак» — праща. При осаде крепостей их отынивали — то есть окружали крепким тыном из заостренных стволов деревьев, чтобы врагу не было хода ни туда ни сюда. Для отвода источников воды осажденных делались подкопы. Если крепости брались штурмом, то на стены взбирались, умело забрасывая наверх штурмовые лестницы.

Знал Александр Ярославич и как сидеть в осаде. Врага тогда следовало сокрушать днем и ночью посредством внезапных и дерзких вылазок. А с высоты крепостных стен обстреливать из луков и самострелов конных и пеших воинов, засевших в осаде на ближних подступах к городу-крепости.

И еще одно умение считалось многотрудным для любого полководца во все времена. Это искусство управляться с обозами, да еще при почти полном отсутствии хороших дорог. Совладать с обозами в походе — значит положить первый камень в основание будущего успеха. Не совладаешь — можешь остаться без возимого в обозе оружия, хлебных припасов или упустишь военную добычу.

Из «Поучения» великого воителя древности Владимира Мономаха сын князя Ярослава Всеволодовича ясно усвоил золотое правило, обязательное в любом ратном поиске: всегда и везде вести разведку. Ближнюю и дальнюю. Каждодневную, настойчивую, даже рискованную. И постоянно заботиться о сторожевом дозоре — боевом охранении войска, будь то в походе или на привале. Иначе могла случиться непоправимая беда — внезапное вражеское нападение.

Умел предводитель русского войска ставить большие и малые засады — в лесах и на реках, в чистом поле и селениях, в оврагах и за островами на озерах. Но он знал и другое — как не попасть во вражескую западню, уберечься от неё, проявляя при этом немалую военную хитрость.

В обязанности князя-воителя входило и умение удобно и безопасно располагать военные лагеря, делать временные стоянки, своевременно давать отдых воинам и коням.

Был князь в средневековье и военным практиком. Отец обучил сына Александра и такой премудрости, как строить войска для того или иного вида боя, вовремя раздавать дружине оружие, искусно вооружать полки ополченцев — конные и пешие, ладить с дружинами союзных князей.

Ярослав Всеволодович обучил наследника тому, где князю следует находиться во время битвы. Княжича еще с детства приучили к тому, что его место на виду у всех. И своих ратников, и неприятеля. Все русское войско для крепости духа должно было созерцать в сражении на поле брани барса или льва на высоко поднятом цветном княжеском стяге, золотой шлем князя, меч с золотой рукояткой в высоко поднятой руке. Равно как и блестящие шлемы его воевод, их червленые щиты, ибо все знали, что пока блестят эти шлемы и реют родные стяги — будет стойко сражаться княжеская рать.

Все это было лишь азами отцовской науки княжить — управлять и воевать за землю Русскую.

Отцовская наука, знание сокровищницы военного искусства прошлого Отечества позволили Александру Ярославичу раскрыть яркое дарование великого полководца еще в молодости, испытать в деле свой воинский талант. А к ратным подвигам во славу земли Русской его готовили с четырехлетнего возраста, когда после пострига опоясали отцовским мечом и посадили на боевого коня на виду у всей переяславской дружины, княжеской семьи и горожан.

Не мог полководец, ставший святым, до конца своей короткой жизни забыть тот волнующий миг. Приветливый, чуть пытливый взор сурового отца-воителя. И затуманенный слезой взгляд любимой матери. С четырех лет для княжича детской утехой-забавой стало только то, что помогало стать ему настоящим воителем за родную землю. Игр, кроме военных, у него просто не было.

Время испытаний не заставило себя долго ждать. Для растерзанной Русской земли наступал во всей своей грозе 1240 год. Из-за Варяжского моря двинулись войной на вольный город Новгород шведы-крестоносцы, королевское войско Швеции.

Шведское рыцарство отправилось большим военным походом на Новгородскую Русь с благословения папской курии. Шведы торопились оказаться первыми завоевателями на богатой земле «язычников». Их союзники по крестовому походу — как задумывалось в далеком от балтийских берегов Риме — тевтонские и ливонские рыцари-крестоносцы еще не успели собраться с большими силами для вторжения на Русь.

Швеция находилась в закатной от Новгорода стороне, отгороженная от Руси Варяжским морем. За долгую свою историю господин Великий Новгород много торговал и немало воевал со шведами, потомками варягов и викингов. Природа не обидела дарами шведскую землю, на всю Европу славилась она железными и медными рудами, добычей серебра.

Серебряные шведские деньги ходили и в Новгороде. Это была серебряная монета — марка, слиток серебра высокой пробы весом около 200 граммов. Из серебра делали большие, тяжеловесные слитки. Они являли собой родовое, семейное богатство, использовались для крупных торговых сделок, были желанной военной добычей.

Власть короля для Швеции той поры не была абсолютной. Шведские феодалы — ярлы обладали такой внушительной военной силой, что порой короли оставались как бы в их тени. При короле существовал Государственный совет, издававший важнейшие указы. В XII веке учреждается должность канцлера, которую обычно занимал знавший — в отличие от профессиональных вояк — грамоту и законы страны католический епископ.

Швеция была поделена на шесть епископств, в королевской столице сидел ставленник Римского Папы — архиепископ. В эпоху крестовых походов шведскому католическому рыцарству отводилась немалая роль, только «святую веру» им приходилось насаждать не на берегах восточного Средиземноморья, а на землях своих восточных соседей.

Чтобы совершать завоевательные сухопутные походы и морские набеги, король, с благословения епископов, объявлял о созыве государственного ополчения — ледунга. Для больших дел личных дружин короля и всесильных своенравных ярлов было недостаточно.

Шведы, как гласят хроники средневековья, были искусными конными воинами и моряками. Ледунг обычно собирался для дальних завоевательных походов, обещавших хорошую военную добычу. Вся Швеция делилась на «корабельные округа». Каждый из них в случае созыва ледунга обязан был выставить в поход боевой корабль в полном оснащении с дружиной — его экипажем — на борту.

Корабли шведов — «свеев» — были двух основных типов, хорошо показавших себя в трудных плаваниях по Балтике и другим северным морям. Сорокавесельные шнеки вмещали в себя до сотни человек. Скуты имели до шестнадцати пар весел и вмещали от 20 до 50 человек в полном вооружении. И шнеки, и скуты имели паруса: морские ветры помогали экипажам в дальних походах, давая отдых корабельным гребцам.

Гребцы составляли большую часть корабельных экипажей, но на берегу они становились воинами. Рыцари и знать за весла в море не садились. Их называли «живущими на штевне», то есть на носу корабля — их уделом в походе был только бой.

В ледунг призывались физически крепкие мужчины, способные носить, как тогда говорилось в Швеции, «полное народное оружие». Каждый уходящий в поход должен был иметь секиру или меч, кольчугу или панцирь, щит, шлем, боевой дальнобойный лук и полный колчан стрел числом в три дюжины.

Шведское королевство при созыве ледунга создавало огромное войско, обычно отправлявшееся в морской поход. В конце XIII столетия в отдельные походы уходило до трехсот боевых кораблей, которые несли на себе 25—30 тысяч человек — огромную по тем временам военную силу. Но следует отметить, что такое огромное войско собиралось только в исключительных случаях.

Ледунг представлял из себя жесткую и четкую военную организацию шведского народа. Один из исследователей того периода писал: «Богатства соседей побуждают жадность народов (речь идет о викингах, норманнах и их ближайших потомках-последователях. — А.Ш.), у которых приобретение богатства оказывается уже одной из важнейших жизненных целей. Они варвары: грабеж им кажется более легким и даже более почетным, чем созидательный труд. Война, которую раньше вели только для того, чтобы отомстить за нападение, или для того, чтобы расширить территорию, ставшую недостаточной, ведется теперь только ради грабежа, становится постоянным промыслом».

В свое время викинги избрали, среди прочих, два торговых пути через территорию расселения русичей и ведших на Юг, на которых можно было и разбойничать. Первый назывался «парчовым» — он вел в сказочную Византию по Днепру «в греки». Второй — «серебряный» — шел по великой реке Волге «в арабы». В каждом из этих случаев на пути скандинавов стояла старинная новгородская каменная крепость Ладога — небольшой город-крепость на оживленном речном торговом пути.

Шведские правители давно «примерялись» к богатым землям на Востоке. Однако, в отличие от большинства европейцев, русичи давали варягам достойный отпор. Торговых же людей из-за Варяжского моря встречали неизменно приветливо. Мирным, торговым судам шведов разрешалось беспрепятственно плыть по внутренним водным путям Новгородской Руси.

В 1164 году шведское воинство попробовало захватить крепость Ладогу. Армада шнеков в 55 боевых кораблей с сотней человек на каждом вошла из Балтики в Неву, быстро прошла в Ладожское озеро и 23 мая подошла к русскому городу. Ладожане, предав огню деревянный посад, укрылись в крепости. Высадившись на берег, шведы почти сразу же пошли на штурм, который был отбит. Не успели неудачливые крестоносцы отступить от крепостных стен, как многочисленный русский отряд совершил смелую и внезапную вылазку во вражеский стан, перебив немало незваных пришельцев.

С большим трудом отразив нападение ладожан, шведское войско отошло от крепости на безопасное расстояние. Пять дней иноземные военачальники решали один вопрос: как действовать им дальше? Это промедление неприятелю обошлось очень дорогой ценой. Посланные из Ладоги гонцы быстро доставили в Новгород тревожную весть о нападении морской рати шведов на крепость. Собравшееся по тревожному набату вечевого колокола городское ополчение незамедлительно поспешило на выручку.

28 мая на шведский стан на волховском берегу неожиданно обрушились новгородцы, которые пришли на помощь родному «пригороду». Из крепости в бой ринулись ее защитники. Беспорядочные рукопашные схватки длились недолго — большинство шведов или погибли, или были взяты в плен. Новгородцам удалось захватить почти весь шведский королевский флот — 43 шнека. Только двенадцати кораблям удалось отойти от берега и бежать с места битвы. Сильное речное течение, свежий ветер, дувший в паруса, и усиленная работа веслами помогли остаткам крестоносного войска без новых боевых потерь убраться восвояси.

Вновь собрать морской ледунг — ополчение всего королевства — в Швеции после того похода на торговый город-крепость Ладогу решились только спустя 76 лет — в 1240 году. На сей раз завоевательный поход в богатый Гардарик — Русь Новгородскую, землю городов — в Стокгольме решились не без прямого нажима воинственного Папы Римского Григория IX, возжелавшего стать владетелем Святых мест в Палестине и сделать балтийское побережье полностью католическим, «очистив» его от «язычников».

Подготовка к широкомасштабному вторжению в Новгородскую Русь продолжалась почти два года. Оказалось, что собрать шведское крестоносное рыцарство даже в условиях объявления морского ледунга — дело не из простых. Взаимодействия между Швецией и объединенным рыцарским немецким орденом, который вскоре будет называться ливонским, не получилось даже под нажимом папы Григория IX. Впрочем, в Стокгольме надеялись управиться с вольным городом Новгородом собственными силами.

Для похода на Новгородскую Русь шведское правительство в лице короля Эрика Эрикссона «Картавого», ярла — фактического правителя страны — Ульфа Фаси и его двоюродного брата, королевского зятя Биргера собрало внушительное по тому времени войско. Охотников поживиться еще не разоренными русскими землями нашлось немало. В поход за море собирались духовные и светские феодалы во главе своих личных дружин, рыцари-крестоносцы со своими оруженосцами и вооруженными слугами. Каждый такой рыцарь вел за собой фактически небольшой воинский отряд, который назывался «копье». Все они были искателями русских богатств, до которых не дотянулась рука степного воинства хана Батыя, и бранной славы.

Войско, собиравшееся в завоевательный поход на Восток в земли русичей, не было по своему составу чисто шведским. Летописец «Жития Александра Невского» — очевидец и участник Невской битвы — упоминает в числе вражеского войска «мурмань». Ею могли быть отдельные датские или норвежские рыцари-крестоносцы, отряды из покоренной Швецией части финских земель.

В отношении участия в походе датских и норвежских крестоносцев можно высказать следующие предположения. Датский король уже владел землями северных эстов и городом Ревелем (ныне столица современной Эстонии Таллинн) в непосредственной близости от новгородских границ. Поэтому рыцари-датчане вряд ли могли остаться в стороне от крупного военного предприятия, сулившего несомненный успех и богатую добычу.

Король же Норвегии Хакон IV в 1237 году, согласно папской булле, обязался идти в крестовый поход на арабов-«язычников». Вполне возможно, что вместо этого с разрешения Папы Григория IX он послал какую-то часть своих рыцарей против северных «язычников».

Сохранить в тайне созыв морского ледунга и всего шведского рыцарства в поход на Восток было делом просто невозможным. Лежащие на восходе солнца от берегов Шведского королевства земли одинаково назывались Русью, хотя здесь проживали и емь, и карелы, и водь, и ижоряне. Все они являлись большей частью данниками вольного города Новгорода.

Отношения древнерусской боярской республики со своим заморским соседом исторически складывались очень сложно, поскольку в завоевательные, грабительские походы по Варяжскому морю отправлялись не новгородцы. Мореходные флотилии шведов вторгались через Ботнический залив в финские земли, чей народ издревле дружил с Новгородом Великим. Скандинавы перехватывали купеческие суда новгородцев. По Неве они проникали в Ладожское озеро, нападали на новгородские земли-пятины, где проживали карелы.

Шведских завоевателей восточные земли манили еще и тем, что покорение финских земель — по-шведски Тавастланда — давалось довольно легко. Области, где проживали сумь и емь (два племени, образовавшие впоследствии финский народ), были слабо населены, а их жители не славились воинственностью, отличались доверчивостью и миролюбием. Новгородское влияние на территории современной Финляндии ограничивалось посылкой военных дружин за данью, контактами с местной знатью и торговыми делами.

Перед вторжением во владения вольного города шведы провели удачный крестовый поход на Тавастланд, который, начавшись в 1237 году, продолжался около двух лет. Крестоносцев возглавлял королевский родственник дворянин Биргер из Бьелбо. Как свидетельствует шведская летопись «Хроника Эрика», шведы после успешной битвы с тавастами — емью — построили «на поле брани» крепость Тавастаборг или Тавастхюс и начали закрепляться на захваченной территории. Отсюда до собственно новгородских пределов было рукой подать.

Так что князь Александр Ярославич ожидал прихода больших сил шведов-крестоносцев. Вопрос заключался лишь в том, пойдут ли королевские рыцари в едином походе на Новгородскую Русь с немецкими орденскими братьями. Цели-то у них были едины — покорить «язычников» Востока.

Чтобы обезопасить себя от неожиданного удара со стороны Балтики, новгородский князь, ожидавший серьезного вражеского вторжения, предусмотрительно устроил «морскую стражу». Она устанавливалась вдоль берегов Финского залива и в устье реки Невы. Места там были труднопроходимые, сильно заболоченные и потому все пути-дороги пролегали только по воде или вдоль берега.

К югу от реки Невы между Вотьской (с запада) и Лопской (с востока) новгородскими волостями находилась лесная Ижорская земля. Здесь проживало небольшое финское племя ижорян, издавна дружественное новгородцам. Его старейшины уже принимали православие и по доброй воле несли службу вольному городу, который, со своей стороны, взял на себя обязательство защищать вооруженной рукой маленький народ.

Летопись свидетельствует, среди прочего: «Муж старейшина в земле Ижорьской» по имени Пельгусий (по-фински — Пелконен) крестился, приняв христианское имя Филиппа. Но ко времени Невской битвы основная масса ижорян еще оставалась в язычестве.

Старейшине Пельгусию и поручил — вверил — князь Александр Ярославич несение «стражи морской», то есть «бережение» путей к Новгороду со стороны Варяжского моря. «Морская стража» ижорян, по-видимому, стояла по обеим берегам восточной части Финского залива. По этому поводу в «Житии» великого древнерусского полководца сказано — «от край моря, стерегущу обои пути».

Разумеется, наиболее зорко стерегли устье реки Невы, откуда начинался хорошо изведанный шведскими мореходами водный путь из Балтики к новгородской крепости, торговому городу Ладоге. От нее, вверх по полноводному Волхову, лежал удобнейший путь и к самому господину Великому Новгороду — богатейшему торговому центру Древней Руси.

Морской ледунг 1240 года в Швеции собрался быстро. Как говорится в «Хронике Эрика», получив королевский указ, свободные дворовладельцы-общинники (или бонды), получив из рук правительственных чиновников деньги («из кожаных мешков»), вооружались и сходились на сборные пункты, чтобы составить экипажи боевых кораблей. Отряды воинов-профессионалов местных феодалов прибыли в Стокгольм раньше всех. За неявку по королевскому военному приказу, согласно областным законам, грозил большой штраф, грозивший разорением простой семьи.

Организатором морского похода на Новгородскую Русь фактически стал Биргер Магнуссон, крупнейший феодальный землевладелец страны, зять короля Эрика XI. Энергичный и влиятельнейший Биргер при нем фактически управлял королевством. Возглавлял морской ледунг — всю крестоносную экспедицию ярл (князь) Ульф Фаси. В походе участвовали со своими воинскими отрядами крупнейшие католические епископы Швеции, обладавшие немалой реальной военной силой.

Королевская морская экспедиция, отправлявшаяся в завоевательный крестовый поход на Новгородскую Русь, вышла в открытое море из Стокгольма с большими торжествами. Провожавшие желали шведским воинам успешного возвращения домой, богатой добычи и новой воинской славы после покорения Тавастланда, земли финского племени емь.

Отечественным военным историком Ю.Ф. Соколовым сделаны хронологические расчеты, связанные с Невской битвой. Действия шведского войска и новгородской рати даются по его хронологии, как наиболее достоверной и уточненной...

Однажды на рассвете 7 июля 1240 года, когда старейшина ижорян Пельгусий лично находился в «страже морской», он со своими воинами вдруг «услыша шум страшен по морю». Это к устью Невы подходила многочисленная шведская военная флотилия, в которой кораблей-шнеков было «многы зело» (очень). Действительно, целая морская армада под парусами и на веслах приближалась к невским берегам. Развевающиеся на шнеках знамена, многочисленность людей на борту кораблей, блеск их оружия и доспехов с определенностью говорили дозорным-ижорянам о том, что это недруги.

Старейшина ижорян Пельгусий поспешил отправить «о-дву-конь» (т. е. двух) надежных гонцов в Новгород, чтобы предупредить князя Александра Ярославича о вражеском нашествии. Так, благодаря предусмотрительности Пельгусия, неожиданности нападения шведского королевского крестоносного войска на русские земли не произошло.

Быстро принесенное конными вестниками Пельгусия «черное» известие означало для двадцатилетнего князя нечто более важное, чем оборона собственно города. Ему предстояло самому встать во главе новгородского войска и повести его на первую в своей княжеской биографии самостоятельную битву. А уж только она одна могла дать ответ — готов ли, способен ли молодой князь из рода Всеволода Большое Гнездо стать полководцем, ответить победой на отцовскую науку, получить признание на родной земле.

Шведская военная флотилия выглядела действительно очень внушительно и грозно: примерно сто одномачтовых шнеков, ходивших на веслах (по 15—20 пар) и под парусами, насчитывалось в ее составе. Каждый корабль нес на себе от 50 до 80 воинов и корабельщиков в полном боевом вооружении. Такой корабль мог перевезти и восемь рыцарских коней.

Историки в большинстве своем определяют численность шведского королевского войска, отправившегося завоевывать новгородские земли, в пять тысяч человек. Скорее всего, в их число не входили экипажи шнеков, а ведь это тоже были неплохо вооруженные люди.

Без сомнений, король Эрик Эрикссон «Картавый» в случае нужды мог подкрепить крестоносное войско новыми тысячами людей. И был готов к этому, объявляя в государстве ледунг. Все зависело от того, насколько успешно начнется крестовый поход на Русь. Швеция уже тогда считалась сильнейшим на балтийском побережье государством, с военной мощью которой соседям приходилось считаться.

О значении для Шведского королевства начавшегося завоевательного крестового похода можно судить хотя бы по двум таким фактам. К походу король, его ближайшее окружение и рыцарство готовилось почти два года. Срок очень большой, если учесть, что переход через Балтику к устью Невы много времени на парусно-гребных судов не занимал. Войско рыцарей-крестоносцев возглавляли второе и третье лица в государстве после самого короля — ярл Ульф Фаси и королевский зять Биргер, ставший через восемь лет сам ярлом, правителем Швеции. И тот и другой являлись могущественными, самовластными феодалами.

Самой примечательной личностью в истории из этих двух королевских военачальников, несомненно, был второй. Его полное имя — Биргер аф Бьелбо из могущественного рода Фолькунгов. В истории государства Российского он оставил о себе долгую память. Русские летописцы называли его «воевода Белгер» и знали, что этот воинственный чужеземный полководец — заклятый враг Русской земли, крестоносец, как и немецкие орденские братья.

О дате и месте рождения этого человека сведений почти нет. Однако известно, что он приходился племянником герцогу Биргеру Бросу, фактическому правителю Швеции с 1187 по 1202 год, и с молодых лет занял высокое положение в шведской государственной элите. Женившись на сестре шведского монарха Ингеборге, ставший ярлом Биргер очень скоро на правах близкого родственника стал «правой рукой» правителя, а потом и вовсе подмял под себя слабовольного короля Эрика Эрикссона. Причем для подданных не являлось большим секретом, кто же действительно правит страной.

Неудачный поход 1240 года на Новгородскую Русь особо не поколебал роль Биргера в стране. В частности, Скеннигский церковный собор 1248 года так охарактеризовал королевского вельможу в принятом постановлении: Биргер в нем назывался человеком, «которым управлялась сия земля» (шведская).

О том, как вел себя фанатичный крестоносец Биргер аф Бьелбо в завоеванных землях «язычников»-финнов, свидетельствует немецкий историк XVIII века Олоф Далин. Он пишет о походе Биргера в Финляндию: «Для шведов ничего здесь так не было нужно, как прогнать или изрубить в куски всех тех, кои бы сопротивление чинить захотели... Ярл Биргер повелел крестить всех язычников; но притом вместо снисхождения и ласковости употреблял наказания и строгость, бывшие всегда едиными средствами, какие и Рим употреблял, когда токмо возмог, для обращения человечества на Севере в христианскую веру».

В 1250 году ярл Биргер после смерти бездетного короля смог посадить на шведский престол своего несовершеннолетнего сына Вальдемара, став при нем опекуном, то есть фактическим и полновластным правителем королевства. В современном Стокгольме, столице королевства Швеции стоит памятник ярлу Биргеру...

План шведского крестоносного воинства, по всей видимости, состоял в следующем: высадившись на берегах Невы и захватив их, укрепиться на удобном для этого месте. В истории нетрудно заметить, что основой владычества немецких рыцарей и шведов в землях балтийских и финских племен были хорошо укрепленные каменные крепости и замки. Располагаясь в важнейших пунктах на завоеванных территориях — на магистральных торговых путях, в устьях больших судоходных рек и в удобных морских гаванях, крепости и замки позволяли держать под военным контролем торговые артерии, по которым было удобно ходить воинским и пешим, и конным отрядам. Тем самым создавались благоприятные возможности для последующей колонизации еще не до конца покоренного края.

Несомненно, главной целью крестоносного похода на земли Новгорода Великого являлась Ладога, каменная крепость на берегах Волхова. Каменная твердыня располагалась на очень удобном месте недалеко от впадения Волхова в Ладожское озеро. Шведы явно не забыли о безуспешной попытке овладения Ладожской крепостью, придя на сей раз с гораздо большими военными силами и числом боевых кораблей.

Цель завоевательного похода крестоносцев из Скандинавии была предельно ясна для каждой из противоборствующих сторон. Захват невских берегов и закрепление на них шведов лишали Русь «окна в Европу», в Варяжское море. В будущем Швеция построит здесь несколько сильных крепостей, которые в начале XVIII века в годы Севеоной войны сокрушит молодая регулярная армия России под знаменами последнего русского царя и первого российского императора Петра Великого. Во всяком случае попавшая в чужие руки Нева ставила заслон на морских торговых путях новгородцев и процветающему городу грозило обеднение.

Падение же Ладоги — северной русской твердыни на Волхове поражало, без всякого преувеличения, Новгородскую Русь прямо в сердце. Сильная каменная крепость надежно защищала самый удобный во всех отношениях водный путь из Новгорода в Ладожское озеро, в земли дружественных вольному городу карел и финнов.

Опираясь на мощь ладожских крепостных стен, сложенных из необработанных каменных глыб, воинственные шведы могли обрушиться и на сам Великий Новгород. Или, продвигаясь дальше на юг, отрезать его от Владимиро-Суздальской земли, откуда Новгородщина получала хлеб. Это понимал и князь Александр Ярославич, и новгородский совет господ, и городское вечевое собрание свободных граждан.

Древнерусский летописец так опишет приход шведской военной флотилии к русским берегам: «Придоша све (шведы) в силе велице и мурмане (норвежцы) и сумь и емь (финны) в кораблих множество много зело... с князем и пискупы (епископами) своими, и сташа в Неве в устье Ижеры, хотяче всприяти Ладогу, просто же реку, и Новгород, и всю область новгородскую».

Шведское крестоносное рыцарство и королевские полководцы прекрасно знали, что они шли покорять землю богатую, которой не от кого было ждать помощи. Прежде всего военной. Батыево нашествие на долгие годы обескровило русские княжества, так и не сумевшие объединиться против общего врага. Поэтому князь Александр Ярославич совсем не мог рассчитывать на приход переяславских и полков из других княжеств. Во всяком случае — на помощь значимую от отца Ярослава Всеволодовича и братьев.

В той ситуации вольный город Новгород мог полагаться только на собственные военные силы для отражения вражеского нашествия. Княжеская дружина, стоявшая в Городище, значительной силы для большого ратного дела из себя не представляла, имея в своем составе только три сотни хорошо обученных и снаряженных конных дружинников. И все же новгородцы, люди русские, мужественные, сильные духом свободных людей, не дрогнули в час наступившего испытания...

Как же вело себя шведское королевское войско, после трудного перехода морем достигшее пределов новгородских земель?

Огромная флотилия шнеков пришвартовалась к высокому берегу Невы при впадении в нее реки Охты. Речной берег здесь представлял собой удобную гавань, позволяя морским судам в большом числе подойти прямо к суше. Шведы встали лагерем на отдых. Возможно, им требовалось устранить кое-какие повреждения на кораблях — ведь и летом на Балтике и в Финском заливе порой свирепствовали сильные шторма, опасность которых удваивалась еще и наличием севернее главного морского судоходного пути большого числа опасных рифов.

То, что шведы, сами опытные воины, на всем пути своей корабельной армады до места Невской битвы так и не обнаружили неусыпно «разведывавших врага» ижорян, может говорить только об одном. Уверенность пришельцев в успешном исходе завоевательного похода переросла в самоуверенность. В ином случае они бы вели себя куда осмотрительнее.

Но следует отдать должное и «дозорному» искусству «морской стражи» ижорян, так и не выдавших своё присутствие неприятелю. В 1240 году стража ижорян сослужила господину Великому Новгороду хорошую службу. Может быть, поэтому и вошло в военную историю нашего Отечества имя бдительного порубежного стража старосты Пельгусия.

Следует все-таки отдать должное предводителям шведского войска, встревоженным пугающей безлюдностью невского побережья. С таким противником, как русичи-новгородцы, приходилось считаться даже в тяжелейшее для Руси время. Крестоносцы со всей предосторожностью обследовали окрестности корабельной стоянки у Охты, но так и не смогли обнаружить искусно притаившихся в окрестных, хорошо им знакомых лесах ижорян.

Отдых шведского войска в окрестностях устья реки Охты проходил в спокойной обстановке и потому притупил бдительность воинственных чужеземцев. А им следовало бы помнить, что законы войны для воюющих сторон всегда одни.

10 июля, после двухдневной остановки, не дождавшись попутного западного ветра, шведская флотилия пошла вверх по реке, растянувшись на несколько километров. Армада шнеков двигалась медленно, со скоростью около трех километров в час, на веслах, с трудом преодолевая сильное встречное течение даже летом полноводной Невы. После примерно десятичасового перехода, пройдя около 30 километров, измотанные шведские гребцы стали подводить корабли к левому берегу Невы в поисках удобной стоянки.

Такая стоянка нашлась не без труда. Королевское войско высадилось на невский берег в том месте, где в Неву впадает река Ижора с притоком Большая Ижорка. Место это называется Буграми. В отечественную, да и в мировую военную историю оно вошло как место Невской битвы 15 июля 1240 года.

Как и около впадения в Неву реки Охты, новая корабельная стоянка была временной и вынужденной. Поэтому шведы и не стали возводить на неприятельском берегу укрепленный походный лагерь.

Королевская флотилия из сотни кораблей причалила к левому невскому берегу за ижорским устьем и встала на якорь. Мореходные суда стояли в два ряда: борт о борт, нос к носу. С крайних шнеков на берег были переброшены достаточно широкие сходни, по которым могли сводить на сушу коней рыцарей и заводить их обратно на палубу. Между собой шнеки соединялись мостиками.

Вопреки мнению некоторых историков, шнеки не входили даже в небольшом числе в Ижору. Шведы, опытные и прекрасные мореходы, не могли поставить большие морские суда там, где им было очень трудно развернуться. Кроме того, шведские военачальники хорошо знали о боевых качествах новгородской речной рати, которая обладала завидным искусством перекрытия, блокады рек. Так что на всякий случай завоеватели решили поостеречься возможной — в случае нападения со стороны Ладожского озера русичей — речной западни.

Моряки и большая часть простого воинства, не имевшие походных шатров, располагались на палубах шнеков. Шведские военачальники, рыцари-крестоносцы, воинственные католические епископы, их оруженосцы и слуги ночевали в шатрах на речном берегу. Кони были сведены с судов на твердую землю и паслись на лугу у самого берега.

Свои походные шатры шведы расположили на возвышенном сухом месте, где не чувствовалась сырость земли, обильно поливаемой дождями. Для королевских полководцев слуги поставили на прибрежном пригорке большой, шитый золотом походный шатер, отлично видимый со всех сторон. В нем с комфортом поселились ярл Швеции Ульф Фаси и могущественный Биргер, который один мог выставить на войну личное войско из дружинников и ополченцев — свободных землепашцев в несколько тысяч человек. Рядом поставили шатер и для главного «бискупа» — епископа абоского Томаса.

Вокруг вражеского лагеря расстилалась покрытая сочной травой довольно обширная поляна. Она начиналась от Ижоры, достигала заросшего низкорослым кустарником болота, шла вверх по берегу и обрывалась у опушки глухих ижорских лесов.

Самонадеянный Ульф Фаси и его родственник Биргер, испытанные в завоевательных походах полководцы, не стали ставить на невском берегу крепкую, а самое главное — дальнюю стражу вокруг походного лагеря. Более того, его никак не укрепили. Шведы выставили лишь часовых вокруг шатров, около которых ветер лениво развевал знамена с заметными издалека латинскими крестами.

Однако совсем иначе вели себя корабельные начальники. На шнеках, особенно крайних, круглые сутки бодрствовали дозорные из числа матросов. Потомки прославленных мореходов — викингов прекрасно знали, что такое бдительность судовых экипажей на воде, да еще не у своих берегов.

Можно высказать два наиболее вероятных предположения, почему предводители королевского войска, морского ледунга, решили разбить походный, временный лагерь именно в этом, удобном для стоянки большого числа мореходных судов месте. Удобство его для корабельной флотилии состояло прежде всего в том, что лагерь с севера и запада защищался водами Невы и Ижоры.

Первое. Переход по неспокойной Балтике многочисленной корабельной флотилии утомил шведов, особенно гребцов, которым приходилось управляться с тяжелыми веслами. И поэтому полководцы короля Эрика «Картавого» решили дать войску еще одну возможность хорошенько отдохнуть перед скорыми боевыми столкновениями с новгородцами.

Вполне вероятно, что шведы могли ожидать подхода отставших по разным причинам в пути шнеков. Для дальнего морского перехода большого числа кораблей такое было не исключением, а правилом. Но могло ожидаться и прибытие еще каких-то воинских сил, которые, например, по неизвестным причинам не смогли своевременно явиться в пункт сбора королевской флотилии.

Второе и, скорее всего, самое главное обстоятельство, о котором историки почти всегда забывают упомянуть. Впереди по Неве имелись пороги, мешавшие безопасному движению глубоко сидящих в воде морских судов. Шнеки же являлись кораблями, специально строившимися для морских плаваний. В те далекие времена известковые кряжи — речные рифы делили глубоководную Неву на два рукава и сильно затрудняли судоходство по ней. Скорость течения воды в извилистых протоках достигала 15 километров в час. Пороги преодолевались при хорошем, устойчивом попутном ветре и на веслах.

Шведы о таком подводном препятствии были хорошо осведомлены.

В летний период направление ветров, как правило, было встречным для плывущих со стороны Финского залива. Ветер дул обычно от Ладожского озера. Это немаловажное обстоятельство, вероятнее всего, и вынудило флотилию шведов стать временным лагерем в приглянувшемся им месте и ждать там благоприятного момента — сильного попутного ветра с Запада, чтобы продолжить поход к Ладожской крепости по воде. Шведы, не раз ходившие походами на новгородские владения, хорошо знали водные пути к русскому крепостному торговому городку, впрочем, как и саму каменную крепость Ладогу.

Такое стечение обстоятельств и привело пятитысячную королевскую крестоносную рать на место Невской битвы, где она потерпит полное поражение от внезапно напавших на нее новгородцев и после которого бесславно уберется восвояси к далеким берегам Швеции, чтобы потом надолго забыть военные пути-дороги в земли русичей, но не забывая путей-дорог торговых.

В обширном историческом повествовании «О Невском побоище» есть эпизод, который на протяжении уже многих столетий вызывает сомнение исследователей жизни Александра Ярославича Невского. Якобы шведский полководец, уверенный в своей непобедимости, выслал с берегов Невы к новгородскому князю послов со словами: «Если хочешь противиться мне, то я уже пришел. Приди и поклонись, проси милости и дам ее, сколько захочу. А если воспротивишься, попленю и разорю всю и порабощу землю твою, и будешь ты мне рабом и сыновья твои».

Хотя подобное послание уверенного в собственных силах завоевателя вполне отвечало духу средневековья, думается, что такое летом 1240 года просто не могло произойти. Предводителей шведских крестоносцев заботил больше всего не «подрыв» морального духа новгородского князя и горожан, а стремление неожиданно для русичей оказаться перед Ладожской крепостью. Они надеялись захватить ее до подхода ополчения Новгорода.

Что же делал новгородский князь Александр Ярославич, получив от старейшины ижорян Пельгусия весть о прибытии в невское устье неприятельской армады с многотысячным войском на борту кораблей?

Согласно летописным данным, он поступил точно так, как бы поступил в подобном случае его отец князь Ярослав Всеволодович, как поступили бы на их месте все другие русские князья, правившие в вольном городе Новгороде. То была тщательно оберегаемая в Древней Руси народная традиция. Князь Александр Ярославич во главе дружины, все в доспехах и во всеоружии, прибыл на молитву в Софийский собор и выслушал благословение на поход против врага владыки Спиридона.

После церковной службы, весть о которой всколыхнула огромный город, князь Александр Ярославич на площади перед собором «укрепил» княжескую дружину и собравшихся в большом числе новгородцев страстной речью воителя, сказав им:

«Братья! Не в силе Бог, а в правде...»

Под тревожный звон вечевого колокола на Софийской стороне новгородский князь говорил кратко и ясно для каждого, кто в эту минуту оказался в толпе перед собором:

«Господа новгородцы, далекие соседи наши — свей (шведы), нарушили заповедь Господню: не вступай в чужие пределы. Они пришли в силе тяжкой, а у нас нет времени ждать подмоги. Соберите лучших городских воев своих и пойдем на врага».

Князь-ратоборец, по чести и воспитанию великий патриот родной Русской земли, выполнил еще одну древнюю традицию, по которой князья и воеводы на Руси готовились к битве или походу. Он призывным словом воодушевил воинов. Настроить людей на бой, напомнить им о воинском долге перед Отечеством, сказать о ратной славе предков — все это неукоснительно выполнялось и великим князем, и младшим воеводой.

События развивались с калейдоскопической быстротой. В Новгороде начались скорые сборы для сражения с «латынянами». Князь-правитель не колебался в выборе решения. Вечевое собрание единодушно поддержало его — действовать незамедлительно, объявить экстренный сбор ратников-горожан и спешно выступить навстречу врагу, уже стоявшему на пороге земель вольного города.

В поход князь Александр Ярославич взял с собой небольшое, но отборное войско: 300 конных княжеских дружинников, 500 новгородских конных воинов и 500 пеших ополченцев. Каждый городской конец по установившемуся порядку в случае тревоги выставлял по 100 хорошо подготовленных в профессиональном отношении конных и столько же пеших ратников-ополченцев.

Княжеская дружина традиционно отличалась высокой ратной выучкой и состояла в своем большинстве из молодых дворян (от слова «двор» — дружинники служили при дворе князя, своего господина), выросших и возмужавших вместе с княжичем Александром, преданных ему людей.

Великий Новгород мог выставить на брань много больше воинов из городского и сельского ополчения. Но на сбор хотя бы части этих войск потребовалось бы несколько дней. Князь же спешил, как умелый полководец, нанести упреждающий, внезапный удар по иноземцам. Поэтому он отказался и от посылки к своему отцу великому князю владимирскому гонцов за помощью. Время не ждало — оно торопило.

Князь Александр Ярославич не мог не знать от «морской стражи» ижорян старейшины Пельгусия, что шведов пришло на невские берега как минимум в три раза больше, чем войск, которые имелись у него под рукой в первый день тревоги. Летописец отмечал: «Уже бо приближася ратнии (войны), тем же мнози новгородцы не совокупилеся бяху (присоединились к ним), понеже (так как) ускоре князь поити».

Перед князем-полководцем стояла непростая задача: как можно быстрее и самое главное — скрытно подвести новгородскую рать к шведскому войску. В неожиданности удара заключалась значительная доля успеха в предстоящем сражении, ведь русичи «иде на них (шведов) в мале дружине».

Уже 8 июля новгородское войско, провожаемое толпами горожан, выступило в поход. Оно шло форсированным маршем, без обременительных обозов, с короткими привалами и ночлегами. Путь лежал к невским берегам кружной — через город-крепость Ладогу, где ожидались завоеватели, стоявшие пока лагерем перед невскими порогами.

Пешие воины двинулись вниз по Волхову на речных судах-насадах. Судовая рать двигалась значительно быстрее конницы — насадам помогало течение реки, весла и паруса. Пешие ополченцы смогли преодолеть по реке расстояние в 224 километра от Новгорода до Ладоги за двое суток. Такая спешка была понятна — князь решил укрепить небольшой крепостной гарнизон на случай появления военной флотилии шведов под Ладогой. Такая предусмотрительность не была излишней — потомки мореходов-варягов умели быстро ходить не только по северным и южным морям, но и по озерам, большим и малым рекам, зачастую поражая своих противников внезапностью появления.

Конница шла вдоль берега Волхова. Ее возглавлял сам князь. Восемь сотен русских конников, делая в день переходы по 80 километров, пришли в крепость Ладогу только 11 июля. О скорости передвижения конных дружин русичей лучше всего говорит то, что расстояние в 150 километров, если всадники ехали «вборзе», «о-дву-конь», обычно преодолевалось за двенадцать-четырнадцать часов. Часть тяжелого вооружения конников везли на насадах. Это заметно ускорило движение конницы за судовой ратью. Та опередила всадников только на одни сутки.

Население Ладоги, ее немногочисленный крепостной гарнизон, ополченцы из окрестных деревень уже находились в готовности к отпору ожидавшемуся нападению шведского войска. По Волхову стояли конные дозоры, крепостные ворота были заперты, оружие роздано всем способным его носить. Новгородский князь, получив донесение от старейшины Пельгусия, немедленно переправил тревожную весть с гонцом в Ладогу.

Можно смело утверждать, что полководец Александр Ярославич сумел разгадать стратегический план и тактические цели ярла Ульфа Фаси и Биргера из знатного рода Фолькунгов, получившего впоследствии у себя на родине прозвище «короля без имени». Завоеватели решили в первую очередь овладеть каменной крепостью Ладогой, сторожившей на Волхове путь из Варяжского моря и Ладожского озера.

Именно поэтому новгородский князь повел собранную им рать к невским берегам не прямым, кратчайшим путем. Спешно собранное по тревожному зову вечевого колокола войско заметно опередило замыслы чужеземцев, которые еще ждали на невском берегу хорошей ветреной погоды, чтобы выйти из реки в Ладожское озеро. Но ветер продолжал дуть все с восточной стороны.

Прибытие сильного новгородского войска во главе с самим князем вселило в ладожан уверенность в успешном отражении вражеского набега.

В Ладоге князь Александр Ярославич должен был получить известия от старейшины Пельгусия о действиях мореходного королевского войска. Прибывшие от «морской стражи» ижорян бесценные данные могли только порадовать военачальников новгородской рати — шведская флотилия все еще стояла за невскими порогами. Она не делала даже попыток преодолеть речные рифы на веслах, идя под самыми невскими берегами.

На состоявшемся военном совете князь предложил не ждать ни дня врага, намеревавшегося идти под стены Ладожской крепости. Оставив в Ладоге достаточное количество ратников для защиты ее крепких стен, полководец решил двигаться дальше вдоль Волхова навстречу врагу. Надежда на крепость каменных стен Ладоги и твердость духа ее защитников была вполне оправданной.

В отличие от почти всех городов-крепостей Древней Руси, Ладогу обнесли каменной стеной. Словно утес высилась цитадель над волховским берегом. Первые каменные укрепления были поставлены еще по указу князя Олега Вещего, понявшего важное стратегическое значение Ладоги. А через полторы сотни лет, когда княжил сын Владимира Мономаха Мстислав Великий, ладожскую крепость в камне отстроили заново.

Возведенная из дикого камня, крепость стояла на высоком мысу при впадении речки Ладожки в Волхов. По верху восьмиметровых стен шла череда узких стрелковых амбразур, позволявших вести прицельный лучный бой, стрельбу из самострелов (арбалетов) по нападавшим. Стены были высокие и ровные — не за что зацепиться. Внутри крепости хранили запасы продовольствия на случай осады. А воду черпали прямо из Волхова с помощью ворота через специальную арку в крепостной стене. Почти у каждого горожанина хранилось военное снаряжение и каждый из них знал, что он должен делать, если придет час опасности.

Князь Александр Ярославич взял из крепостного гарнизона 150 конных воинов-ладожан, которые больше годились для боя в поле. 12 июля новгородская рать выступила из Ладоги. Русское войско быстрыми переходами (речь идет о коннице) двинулось «воевать» шведских рыцарей-крестоносцев, «латынян».

Судовая рать снова ушла заметно вперед конницы, в тот же день выйдя из Волхова на просторы Ладожского озера. Флотилия, посадив на борт новгородцев, подошла к Неве у острова Орешек, готовая на всякий случай перекрыть своим строем невский фарватер. В таком случае флотилии шведских шнеков пришлось бы с боем прорываться из Невы в Ладогу. И это предусмотрел молодой князь, правитель вольного города.

Пока новгородское войско спешило к невским берегам кружным путем через Ладожскую крепость по Волхову, старейшина Филипп Пельгусий вместе со своими воинами-ижорянами (дружина его соплеменников насчитывала всего около 50 воинов) продолжал незаметно вести наблюдение за ничего не подозревавшими шведами. Ижоряне прекрасно знали местность и лесные тропы и потому в пути князь Александр Ярославич не раз своевременно получал от «морской стражи» нужные ему вести. Их доставляли от Пельгусия конные гонцы. Достоверная информация о неприятеле позволяла русскому полководцу действовать уверенно, без лишней осторожности и, что самое главное, — инициативно.

Преодолев свыше 120 километров трудного пути, русская конница утром 14 июля подошла к невским порогам, проходы мимо которых уже прикрывала новгородская судовая рать. В месте, где перед речными рифами в Неву впадает река Тосна, у крутого поворота левобережья конные ратники соединились с пешими воинами. С насадов выгрузили оружие и доспехи конников, небольшой запас носимого при себе продовольствия.

Дальше идти по Неве на насадах было опасно. За речными порогами открывался широкий плес и шведские дозорные, внимательно наблюдавшие за рекой со шнеков и из лагеря, могли еще издали заметить подходившего на судах противника. В таком случае терялась вся внезапность нападения русских.

Здесь князь Александр Ярославич получил новое известие от «морской стражи» — шведское войско продолжает без движения стоять в неукрепленном временном лагере, наблюдая со всей бдительностью только за рекой. Нападения противника с суши, из леса, шведы не ожидали. Это обстоятельство во многом предопределило дальнейший план действий русского полководца в предстоящей битве.

Внимательно выслушав разведчиков-ижорян и реально оценив обстановку, князь Александр Ярославич принял смелое и неожиданное для крестоносцев решение. Он задумал атаковать шведский лагерь с «поля», использовав в полную меру неведение врага о местонахождении новгородского войска.

Новгородцы, их князь-правитель знали многое о своем противнике. Что свей (шведы) — опытные воины, которые трудно поддаются панике и сражаются даже в неравном бою с завидным упорством. Что рыцари-крестоносцы всегда хорошо вооружены, имеют добротные защитные доспехи и хорошо выученных коней. Что у них опытные военачальники и католические епископы, отличавшиеся воинственностью, умевшие «Божьим словом» поднимать дух воинов перед битвой.

Шведы, высадившись на чужой берег, обычно строились следующим боевым порядком. В первой линии ставились лучники и стрелки из арбалетов, которые не доходя до вражеских рядов метров сто, начинали часто обстреливать их с целью внести замешательство в противное войско. Затем в бой вступала тяжеловооруженная пехота. Она стремилась сковать действия противника, лишить его маневренности на поле брани. Конница из закованных в тяжелые доспехи рыцарей до поры, до времени находилась в резерве. В разгар сражения именно она наносила внезапный, разящий удар по неприятелю. Удар наносился обычно там, где во вражеских рядах замечалась «шаткость» боевой линии. Такая тактика много раз приносила победу шведским полководцам.

В случае же первой неудачи в начале сражения шведы не падали духом и не терялись. Лучники, стрелки из арбалетов и передние ряды пеших воинов прикрывали отход главных сил и прежде всего рыцарской конницы. Всадники перестраивались для новой атаки и шведское войско возобновляло битву с новой силой.

Все это прекрасно знал молодой новгородский князь-воитель. Поэтому он и без советов ближних дворян-дружинников понял, что только решительная и внезапная атака не позволит шведам вовремя развернуться в привычные для них боевые порядки. А если и позволит, то только частично, не по всему походному лагерю. Только так можно было не позволить крестоносному войску использовать в предстоящей битве на речном берегу свое заметное численное превосходство.

Проводники-ижоряне уверенно повели русскую рать вверх по реке Тосне. Насады на веслах с трудом шли по узкому речному руслу. Отойдя от устья шесть километров, в том месте, где сейчас в Тосну впадает ручей Широкий, конные и пешие воины соединились уже на твердой земле. Корабельщики поставили насады под берегом реки на якорях.

Дальше походная колонна конной и пешей новгородской рати резко изменила маршрут и двинулась на северо-запад густым лесом, по едва заметным тропам прямо к неприятельскому лагерю. Войско двигалось без излишнего шума, обученные кони не нарушали тишины. Поднявшийся ветер и шум леса глушили топот конских копыт, размеренные шаги нескольких сотен людей.

И здесь князь Александр Ярославич, строго следуя «Поучению» Владимира Мономаха, поостерегся. Он сразу же выслал вперед боевое охранение — «сторожи» из надежных, смекалистых дружинников. Полководец принял в расчет то, что и шведы могли не дремать, время от времени проверяя конными дозорами дальние подступы к стоянке королевской флотилии.

Но, как оказалось, к счастью для русских, шведские военачальники после стоянки у устья реки Охты не выставили постов вокруг нового временного стана корабельной флотилии. Они, по всей видимости, надеялись, что глухие ижорские леса и непролазные даже в летнее время окрестные болота лучше всего охраняют лагерь королевского войска, тем более временный, с суши.

Пройдя 18 километров, новгородская рать остановилась на короткий привал. Последнюю часть пути русское войско двигалось по берегу реки Большой Ижорки, имея впереди себя конные «сторожи» и разведчиков-ижорян. Теперь шведов и новгородцев разделяли всего семь километров лесной глухомани.

Выслушав в последний раз наблюдателей-ижорян, старейшину племени Пельгусия, князь Александр Ярославич вечером 14 июля составил окончательный план предстоящей битвы. Очень вероятно, что или сам князь, или его ближние дружинники со всей предосторожностью ходили на рекогносцировку — разведку шведского лагеря. Как говорится, ушам доверяй, а глазами проверяй. Во всяком случае, русский полководец имел достаточно полное представление о расположившемся на невском берегу королевском войске Швеции.

Очень важным моментом являлось определение времени для нанесения внезапного удара по вражескому походному лагерю. Оно, как показали дальнейшие события, было выбрано исключительно удачно, на основании многодневных наблюдений «морской стражи» ижорян, хорошо изучивших распорядок дня чужеземцев. Князь Александр Ярославич решил атаковать крестоносцев около полудня, в час, когда по всему неприятельскому стану начнется приготовление обеда для проголодавшихся воинов и корабельных экипажей. Именно в это время большая часть рыцарских коней будет пастись на лугу.

Наступал день 15 июля 1240 года — день Невской битвы новгородского войска с крестоносным войском Шведского королевства. Первой и единственной битвы, положившей предел крестовому походу на Новгородскую Русь.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика