Александр Невский
 

Глава десятая

1

Батый задержал Александра Невского ровно на три дня. Уже в первый день начались послеполуденные пиры, на которых перед князем непременнейшим образом ставили серебряный кувшин с вином, но Невский столь же непременнейшим образом поднимал первую чашу с кумысом, желая здоровья и благополучия хозяевам, и лишь после этого переходил к вину. Поступал он так не из лести, а из желания убедить Батыя в своем искреннем уважении к обычаям грозных владык степей, которым вынужден был, равно как и его отец, платить обременительную десятину с дыма и стад, с лесов и рек. Но твердо решил ни о чем не просить, отлично понимая, что просящий всегда сгибает спину. Он ждал деловых переговоров, на которых вполне могла бы появиться возможность намекнуть на трудности разоренных земель, вынужденных вести тяжелую войну с могучим Ливонским орденом. Но вместо переговоров шли беседы о битвах и воинском мастерстве, о русских и татарских обычаях, об оружии и лошадях, о степях и лесах.

На вторую ночь ударил ощутимый мороз: гроза, которую пережидали в походном шатре Александр со Сбыславом, оказалась прощальной. На степь надвигалась зима, первый ночной морозец положил травы, и Сартак с разрешения Бату-хана пригласил Невского на охоту.

— Не целься в молодых птиц, — предупредил Сбыслав.

Он и темник Неврюй — как выяснилось, друг детства Сартака — были приглашены тоже, но ехали чуть позади князя и царевича, соблюдая дворцовый этикет. За ними на почтительном расстоянии следовали ловчие, слуги и небольшая отборная охрана.

В отличие от молчаливого отца Сартак был весьма разговорчив, а главное, на редкость искренен. Ему чрезвычайно нравился Невский — ровесник, добившийся похвалы самого Субедей-багатура! — а потому он болтал, расписывая красоты прижатой морозом степи. Александр понимал лишь отдельные слова, которые его заставил вызубрить Сбыслав. Это ставило князя в зависимое положение, чего он совершенно не выносил, а потому и спросил вдруг разболтавшегося царевича:

— Ты говоришь по-кыпчакски?

Он имел в виду половецкий язык, но сознательно назвал половцев их родовым, а не русским именем (русские называли этих пришлых степняков половцами за цвет их волос, напоминающий полову), чтобы не поминать монгольских врагов всуе.

— Говорю! — с радостным удивлением сказал Сартак. — Его понимают все татары, а мне приходится отдавать им повеления.

— Вот и давай беседовать на их языке.

— Откуда ты его знаешь, князь Александр?

— Моей бабкой была половчанка. В наших землях шла тогда большая смута, каждый князь воевал только за себя и за свой удел. Потому-то и брали в жены половчанок, чтобы заручиться поддержкой сильных половецких ханов.

— И вера во Всемогущего Бога не препятствовала этому? — спросил, помолчав, Сартак.

Невский сразу уловил тон, каким царевич произнес эти слова: в нем прозвучало христианское почтение. И не удержался от удивленного взгляда. Сартак поймал его, положил руку на колено Александра, сказал приглушенно:

— Я — сторонник несторианского учения. Мы считаем православных еретиками, но тебя, Александр, это не касается. Ты — пример для меня не только потому, что так сказал мой отец.

— Постараюсь оправдать, царевич...

— Никаких царевичей и никаких князей! — решительно перебил Сартак. — Я — Сартак, ты — Александр. Мы — ровесники и друзья.

И поскакал вперед, застеснявшись внезапного взрыва искренности. Невский догнал его, некоторое время ехали молча.

— В Ясе твоего великого прадеда сказано об уважении ко всем богам. А наши церкви и монастыри обложены десятиной.

— Я — чингисид и чту Ясу превыше Библии. Эта досадная ошибка будет исправлена. Церкви, монастыри и все священнослужители будут освобождены от всех налогов.

Сартак говорил, строго глядя перед собой и ни разу не назвав князя просто Александром. Невский понял, что он все еще ощущает досаду от своего искреннего порыва. А может быть, не досаду, а сожаление? Как бы там ни было, а пока следовало помолчать, предоставив царевича собственным размышлениям.

Но молча ехать, по счастью, пришлось недолго. То ли Сартак чересчур углубился в собственные думы, то ли князь оказался более внимательным, но именно он первым заметил тяжелый взлет двух взрослых, откормленных дроф. И требовательно протянул руку:

— Лук! Лук и стрелу!

Несколько обескураженный царевич безропотно исполнил просьбу. Александр наложил стрелу, вскинул лук, прицелился и натянул лук по-монгольски...

— Отец! — восторженно закричал Сартак, вбегая в шатер. — Александр Невский умеет стрелять по-нашему! Он одной стрелой поразил дрофу!..

В шатре в ожидании молодежи сидели Бату и Субедей-багатур. Радостно взволнованный царевич умчался снимать охотничье снаряжение и готовиться к пиру.

— Ты был прав, учитель, посоветовав поближе познакомиться с Невским, — сказал Бату, теплой улыбкой проводив сына. — Каждый день мы открываем в нем новые и весьма приятные черты.

— Постарайся прожить подольше, хан, — с неожиданной угрюмостью проворчал Субедей-багатур.

— Ты опять заговорил загадками.

— Я всегда говорил тебе правду. И сейчас скажу, хотя эта правда тебе очень не понравится.

— Так говори.

— Невский очень умен, — основательно подумав, сказал Субедей-багатур. — Если бы он был монголом, к его имени непременно добавили бы прозвище сэ-чэн. Александр-сэчэн.

Советник замолчал. Молчал и Бату: «сэчэн» по-монгольски означало «мудрый», и здесь было над чем призадуматься.

— Ты еще не закончил разговор, учитель.

— Горячую кость обгладывают неторопливо, хан. Сартак отважен, искренен, порывист, но — простоват. Александр-сэчэн; уже объездил его, осталось лишь перехватить поводья. Так что живи подольше, хан Бату.

Бату долго молчал, хмуро сдвинув брови. Сказал, спрятав вздох:

— Я не властен над собственной смертью, учитель. Я властен над жизнью и смертью любого из моих подданных. Если в этом твоя загадка...

— Не в этом! — с неожиданной резкостью перебил старый полководец. — Ты спешишь по проторенной дороге, это легко, но бессмысленно. Тебе нужно искать друзей рядом с собой, пока враги далеко. Да, в твоей власти убить Невского, но я ничего глупее не слышал за всю свою долгую жизнь. За Невского поднимется вся Русь, и ты окажешься меж двух жерновов, которые сотрут тебя в пыль. Ответь мне, кто не смеет выдернуть поводьев из чужих рук?

— Сын у отца, — неуверенно сказал Бату.

— Сын у отца, — подтвердил Субедей-багатур. — Вот загадка, которую придется решать.

— Как?! — выкрикнул Бату, подавшись вперед. — Как, старик, можно решить загадку, которую решить невозможно?

— Невский мудр, но не способен на хитрость, потому что выше любой хитрости. Рассудителен, потому что понимает, куда именно клонит собеседник, уже в начале беседы. Благодарен, потому что слишком горд для того, чтобы просить. Исполнен искреннего почтения к старшим, потому что очень силен сам.

Бату настороженно молчал.

— Наконец, он очень любит своего отца.

— Все сыновья любят своих отцов, — проворчал хан. — Это естественно, но какой вывод должен сделать я?

— Оскорбление отца больше личного оскорбления. Благоразумно было бы не унижать князя Ярослава повелением прибыть с изъявлением рабской покорности.

— Мои рабы не должны знать исключений! — резко сказал Бату.

— Сделай вид, что ты про него забыл, — осторожно подсказал Субедей-багатур. — Он удивится, встревожится и приедет на поклон сам.

Бату, размышляя, медленно кивал головой.

2

Вечером был прощальный пир, а на утренней заре Невский выехал домой. Его провожали Сартак с Неврюем и сотней гвардейской стражи Бату-хана. И опять князь с царевичем ехали впереди, опять Сартак болтал ни о чем, а Александр лишь поддерживал беседу, недоумевая, до какого же предела их решили провожать с таким почетом.

Рубежом оказались две новые юрты из серого армейского войлока, расположенные прямо подле дороги. Перед той, что была побогаче и повместительнее, стоял бунчук с соловым конским хвостом. Четыре дня назад, когда Александр проезжал по этим местам, никаких юрт здесь не было, и это его удивило.

— Отец повелел продолжить ямской путь до стольного города великого князя Ярослава, — улыбнулся Сартак. — На каждом перегоне гонцы смогут менять коней, а посольства и торговые караваны укрываться от непогоды. Это еще более сблизит нас, Александр.

— По твоей просьбе, Сартак? Прими мою благодарность.

— Гонец, исполняющий мою просьбу, обгоняет тебя на три перегона, и ты узнаешь о ней по приезде. Мысль о ямской дороге подсказал отцу Субедей-багатур. Такому полководцу, как князь Невский, не следует терять время попусту, сказал он.

— Я воспользуюсь этой дорогой, как только вышвырну ливонских рыцарей из наших земель.

— Буду ждать тебя с победой. — Сартак опять улыбнулся, но на этот раз с некоторым смущением — Федор научил меня двум русским словам. До свидания, Александр.

Прощальные слова Сартак произнес по-русски с немыслимым акцентом И Невский повторил их:

— До свидания, Сартак.

На этом они тогда и расстались. Сбыслав получил от Неврюя богато отделанную саблю, а Сартак лично надел князю на безымянный палец дорогой перстень с изумрудом. Это Александра несколько расстроило, потому что оружие он любил несравненно больше драгоценностей, но Сбыслав все объяснил:

— Ты же вручил ему боевой меч, князь.

— Ну и что? Вполне естественно отдарить меня тем же.

— Естественно для нас, но не для монголов. Обмен оружием — начало обряда побратимства.

Обратный путь проделали куда быстрее, потому что не связывал обоз. Пустые телеги плелись, как могли, а князь со Сбыславом, Савкой и небольшой охраной гнали, сколько выдерживали кони, потому что ямской путь еще не достиг Владимира. Здесь уже стояла зима, на поля лег снег, и, въехав в родные места, все придержали коней и торжественно перекрестились.

— Заедем к отцу, попаримся — и в Новгород.

— Даже сына не навестишь?

— Недосуг мне, Сбыслав, — вздохнул Невский. — Этой зимой Псков брать надо.

Князь Ярослав настолько обрадовался благополучному возвращению сына, что и от слезы не удержался. Смахнул ее с бороды ладонью, улыбнулся смущенно:

— Старею, сын. Что сперва — баню или пир?

— Баню, батюшка. Грехи смыть.

— А может, потом попаришься? — В глазах великого князя светилось что-то радостное, уже не имевшее отношения к возвращению сына. — Есть за что полные кубки поднять.

— Что-нибудь из Новгорода? — оживился Александр.

— В Новгороде вроде все в порядке, но не оттуда нежданные вести пришли. От Батыя два гонца друг за другом пожаловали.

— Ну, с этим и обождать можно. Гони нас в баньку, отец!

Баня ждала: как раз с этого дня Ярослав велел топить ее круглосуточно. Парились долго, с огромным удовольствием, поддавая парку и нещадно хлеща друг друга вениками. Но как ни шумно, как ни весело было, Александр все время думал о странной радостной искорке, которая светилась в глазах отца, гадая, с чем приятным мог прислать гонцов хан Батый.

Все разъяснилось на пиру. Подняв первый кубок, как положено, за счастливое возвращение, Ярослав тут же велел заново наполнить их, с долей добродушного лукавства поглядев на сына.

— А ты не зря в Орду съездил.

— Не томи, батюшка.

— Два гонца — два известия. С какого начинать?

— В том порядке, в каком гонцы приезжали. Невскому нужна была последовательность явно приятных новостей, чтобы попытаться понять ход мыслей Батыя. Этим он хотел проверить свою собственную способность вести государственные переговоры, которые, кстати сказать, вел впервые в жизни, и опыт мог пригодиться.

— Хан Батый освободил мои и твои земли от десятины на все время войны с ливонцами! — торжественно возвестил Ярослав. — Так что, сыны мои дорогие... — Великий князь запнулся, но никто и бровью не повел, приняв это обращение, как обращение старшего к младшим. — Не зря вы, значит, к самому дьяволу в пасть залезли. Вот за вас и выпьем до дна кубки свои!

И, подавая пример, лихо, как в молодости, осушил кубок до дна да еще и перевернул его.

— Добрая новость, батюшка, — улыбнулся Александр, подумав, что о ней совсем не следует знать новгородцам, а особенно — Совету господ. — Ну а вторая в чем?

— Закуси сперва, — усмехнулся Ярослав. — За это время кубки наполнят. Сбыслав, ты что это на капусту навалился? Мясо, мясо молодому есть надо, плечи для меча крепить!

— Мясом нас татары обкормили, — сказал Сбыслав. — А вот капустки у них нет, великий князь.

— И второй гонец с доброй новостью прискакал. — Ярослав поднял заново наполненный кубок — С повелением Батыя освободить церкви, монастыри и всех священнослужителей от всяческих поборов.

— Сартак! — неожиданно для самого себя громко сказал Невский. — Вот, стало быть, каков подарок его... Мы на этом подарке, батюшка, не только Церковь поднимем, но и к себе привяжем покрепче. И будет стоять Русь православная, как утес в море, и никакая буря ей не страшна станет!..

3

В Новгороде их ожидали тоже добрые новости. Гаврила Олексич с княжеской дружиной Невского отбил Изборск, Домаш Твердиславич с новгородцами взял Тесов, а Миша с только что сколоченной из псковичей, ладожан, ижорцев и новгородских добровольцев второй дружиной гонял разрозненные ливонские отряды, рассудив, что бои, стычки да преследования — лучший способ обучения. Об этом с радостью доложил Домаш, потому что Олексич был чем-то явно озабочен и особого оживления не выказывал.

Как ни странно, князя скорее озадачила, чем обрадовала эта череда приятных известий. Он не был суеверным, но странная пассивность ливонцев его насторожила. «Значит, к Пскову стягиваются, — думал он. — Там кулак соберут, чтобы меня под стенами встретить и потрепать перед решающей битвой». Но о своих соображениях никому не сказал, решив сначала все разузнать у Якова Полочанина в личной беседе.

— Обоз с оружием, что в Копорье отбили, в Новгород пришел?

— Пришел, Ярославич, — сказал Домаш. — А с обозом — семь десятков чуди под командой Урхо. Миша их в свою дружину забрал.

— Не зря, значит, я ему поверил, — усмехнулся Александр. — Вели, Домаш, пир готовить.

На пиру Невский рассказал о поездке в ставку Батыя, а Домаш — о подробностях битвы за Тесов. Гаврила Олексич о взятии Изборска говорил мало и без особой охоты. Но было шумно и весело, поздравляли друг друга с удачами, и озабоченность Олексича заметил только Сбыслав. Встревожился и, выбрав удобную минуту, спросил с глазу на глаз:

— Что с Марфушей?

— Пока ничего, но... — Гаврила вздохнул. — Похоже, в монастырь пожитки собирает. Может, оно и к лучшему. Не знаю пока. Сам еще не разобрался.

— Обидел ее? — нахмурился Сбыслав.

— Нет. — Олексич помолчал, прикидывая, стоит ли рассказывать, но поделиться хотелось. — В Из-борске ливонцы заложников держали. И среди них — вдова боярская с дочерью: мужа у нее рыцари на кресте распяли, когда он в их веру перекрещиваться отказался. На глазах у жены и дочери. Псы — одно слово. Ну, я их решил к Марфуше отвезти: усадьбу у них спалили, родных нет, достатка тоже. И страшного натерпелись превыше сил человеческих. — Он вздохнул. — А зима, бездорожье, путь неблизкий, и... — Он вдруг улыбнулся. — легла мне на сердце дочь боярская, Сбыслав. Худа была, одни глазищи в пол-лица. И улыбаться разучилась, думал, что навсегда. А при расставании улыбнулась вдруг, и будто теплом меня обдало, Только от Марфуши ничего не скроешь. Я — обратно, в Изборск. Отряд там организовал для самообороны, два десятка дружинников оставил и — назад, в Новгород с пленными и захваченным оружием. И — сразу домой. Глянул: оттаяла моя Несмеяна. И порозовела, и улыбается. А вечером мне Марфуша и говорит: «Вот твоя половиночка, братец ты мой дорогой. Сыграем свадебку, и уйду я в монастырь с легкой душой. Грех свой великий замаливать...»

— Грех?... Какой грех, какой? — с отчаянием спросил Сбыслав.

— Неужто не знаешь? — искренне удивился Олексич. — Так ведь любовь у них была с князем Александром. А ему отец на Брячиславне Полоцкой жениться велел...

Этот разговор состоялся, когда Невский уже ушел, а пир замирал, увядая в хмелю. Вместе с князем ушли и Ярун с Чогдаром, сославшись на усталость, а на самом-то деле — чтобы побеседовать с Александром по душам. Доложили, что ополчение готово и уже обучается, что лучшие стрелки из лука отобраны придирчивым Чогдаром. А потом потребовали, чтобы князь подробно рассказал о каждом дне в ставке Батыя, не упуская никаких мелочей.

— Выходит, выделили тебя с великим князем Ярославом из всех удельных князей, — сказал Ярун с явной озабоченностью. — И десятину отменили, и Церковь особо отметили. Почему так сделано, анда? Чингисиды зазря и в глаза-то не глянут. Может, стравить нас с другими князьями да княжатами хотят?

— Говоришь, с мечом тебя к Бату-хану пропустили? — еще раз уточнил Чогдар.

— Я хотел в юрте его оставить, но темник Неврюй напомнил мне, чтоб непременно меч с собой взял.

— Значит, это заранее решено было. Такая честь оказывается только особо уважаемым полководцам, — продолжал неспешно размышлять Чогдар. — И огнями при входе не очищали?

— Нет, прямо в шатер провели. Шатер Батый из Венгрии привез. Шатер и трон венгерского короля. И даже вино предложили, но я по твоему совету, дядька Чогдар. с кумыса начал.

— Правильно сделал. Монголы любят, когда гость уважает их обычаи Чингисхан требовал ссорить между собой покоренные народы, а Субедей-багатур делать это умеет. Нет, похоже, что здесь — другой замысел. Похоже, что Бату-хан очень нуждается сейчас в союзниках. А это может означать, что...

Чогдар неожиданно замолчал. Невский и Ярун выжидательно молчали тоже, отлично понимая, что только Чогдар знает таинственную душу завоевателей и может дать наиболее верное толкование всей цепочке их неожиданных поступков.

— Много юрт вокруг ханского шатра? — неожиданно спросил Чогдар.

— Очень много. Стоят кое-как, будто их из горсти высыпали, — сказал Невский. — Ни улиц, ни проулков, а народу — тьма.

— Будут там и улицы, и проулки, — усмехнулся Чогдар. — Думается мне, что Бату отводит свои войска из западных стран, несмотря на приказ великого хана Угедея пробиваться в глубь Европы. А неисполнение повеления великого хана карается смертью, от которой не спасает даже родство с самим Чингисханом. В каком случае можно рискнуть и не исполнить повеления великого хана? Только в одном: когда великого хана уже нет в живых.

— Ну, это только предположение, Чогдар, — усомнился Ярун. — Тут еще бабушка надвое сказала.

— Вероятное предположение, весьма вероятное, — сказал Невский. — Батый собирает вокруг себя все свои силы. С какой целью он так делает, Чогдар?

— Если Угедей и вправду умер, то через пять лет на курултае будет избран новый великий хан. Бату — любимый внук Чингисхана, но его отца Джучи не любила армия, и в конце концов ему сломали хребет. И сделано это было по настоянию тех самых ветеранов, которые подпирают трон великого хана в Каракоруме. Они не позволят провозгласить Бату новым великим ханом, потому что боятся за собственные жизни. Смерть отца должна быть отмщена. Что тогда делать Бату? Искать союзников, что он и начал делать. Я размышлял, идя от конца к началу, от следствий к причине, и тебе, князь Александр, судить, насколько мне это удалось.

— Я очень благодарен тебе, дядька Чогдар. Как по-твоему, какими силами располагает Батый?

Чогдар пожал плечами:

— Бату-хан воюет шесть лет. Он пополняет свою армию за счет покоренных им народов: ты сам говорил, что большинство уже говорит по-кыпчакски.

— Так мне сказал Сартак.

— Он сказал правду. В армии Бату-хана стало очень много заволжских тюрок: мы с Яруном столкнулись с одним из них. Только не сделай из этого вывод, что можно поднять восстание.

— Мне тоже нужны союзники. Католические рыцари куда опаснее для Руси, чем осевшие в степях татары, с которыми, как выяснилось, можно не только говорить, но и торговаться. — Александр встал. — Вы очень помогли мне сегодня. Очень. Идите почивать, мне предстоит еще одна беседа.

— Мало спишь, Ярославич, — посетовал Ярун. — Гляди, не загони себя раньше времени.

— Надо, дядька Ярун, надо, — вздохнул Невский. — Ливонцы — враг нешуточный.

Советники вышли, и тут же в двери заглянул Савка.

— Пришел?

— Ждет.

— Зови. Вина подай да еды, какая под руку подвернется. Проголодался я что-то.

— К вину ветчина хорошо идет, Ярославич.

— Давай, давай.

Савка приоткрыл дверь, разминулся на пороге с Яковом Полочанином.

Яков был на пиру, поднял первый кубок и тут же ушел, сославшись на срочные дела. Пока Савка накрывал на стол, он и Александр перебрасывались ничего не значащими словами, но как только Савка управился со своими обязанностями, князь сразу же отпустил его. И Савка вышел, с особой тщательностью прикрыв за собою двери.

— Рассказывай, Яков.

— Троих мне удалось просунуть в Псков, хотя щелочка была узенькая. Один — по торговой части, двое пристроились при Твердиле. Люди надежные, смотреть и слушать умеют.

— Как передают, что видят и слышат?

— Через торговца.

— И что именно?

— Выделю главное, Ярославич. Первое: войска ливонцев стягиваются к Пскову, а в лоб его не взять. Второе — сильно лютуют рыцари. Церкви какие позакрывали, в каких конюшни устроили. Народ бурлит внутренне, в голос побаиваются. Но до времени все.

— До времени не давай им подниматься, — строго сказал Александр. — Время я укажу.

— Такой наказ я уже отдал. Один из моих людей завел знакомство с воротниками. Пока приглядывается, прощупывает их. Если все будет ладом, сговорит ворота тебе открыть.

— Вот за это выпить стоит, — сказал князь, наливая кубки. — Ты ешь, Яков, попировать от души нам с тобой не удалось сегодня.

— Ничего, Ярославич, мы еще попируем. Мы попируем, а враги наши кровавыми слезами умоются.

— Ты чего-то осерчал, Яков.

. — Полоцк литовцы взяли. Твой тесть, а мой родич князь Брячислав в сечи пал. Только сегодня узнал об этом...

4

Никогда еще в короткой жизни Сбыслава не было такой мучительной ночи. Бессонница сменялась короткими провалами забытья, которые не приносили облегчения, переполненные кошмарами и видениями Он впервые испытывал тупую, безнадежную боль в сердце, впервые понял, что такое отчаяние, впервые ловил себя на мысли, что ненавидит Невского, и тут же испуганно гнал эту мысль. Он не был религиозным, поскольку вырос среди воинов, не умевших молиться, а лишь исполняющих необходимые обряды, да и то кое-как, и не знал, как получить облегчение в откровении. Он страдал, метался и маялся, потому что физически ощущал, сколь дорога ему Марфуша, ныне уходящая от него навсегда.

Его кумир, вождь, друг и живой, зримый пример князь Александр Невский оказался причиной гибели всех его юношеских надежд и тайных мечтаний. Оказался обманщиком чистой, бесхитростной девушки, отдавшей князю свою святую первую любовь, вручившей ему не только свое сердце, но и свое будущее, свою честь да и саму жизнь свою Сбыслав не желал разбираться в далеких от его забот отношениях между князем-отцом и князем-сыном, не желал задумываться над политическими расчетами владетелей, не желал признавать, что и сама-то первая любовь князя Александра могла оказаться всего-навсего юношеским увлечением, не желал понимать, сколь часто власть имущие оказываются рабами сложившихся обстоятельств, что они куда менее свободны в своих поступках, чем последние среди их подданных. Ничего он не желал понимать, потому что с обостренной болезненностью переживал крах собственной первой любви. И чувствовал, что должен исчезнуть из Новгорода, в котором пока еще жила Марфуша, и с глаз Невского, который сломал ее жизнь.

— Отпусти меня к своему брату Андрею, князь Александр.

— Ты мне нужен здесь, Сбыслав.

— Андрею я нужен больше, чем тебе. Никогда ни о чем не просил, князь Александр, а сейчас — Богом прошу.

В пустых, словно отсутствующих глазах Сбыслава, в напряженном тоне его голоса было что-то настолько незнакомое, что Невский решил не настаивать. Однако он не привык, чтобы ему перечили, а потому сразу же отыскал причину для собственного отступления:

— Добро, отпущу. Только ты сначала заедешь в Переяславль и от моего имени прикажешь, чтоб ни словечком не обмолвились Александре, что князь Брячислав погиб. Отец мне говорил, что она после родов до сей поры в себя прийти не может.

Сбыслав тут же выехал, объяснив Яруну, что исполняет повеление Невского. И всю дорогу с непонятым самому себе злорадством думал о том, что едет если не к виновнице Марфушиного безутешного горя, то уж, во всяком случае, его причине. А приехав, с княгиней видеться не стал, но ближней ее боярыне сказал, что князь Брячислав погиб. Боярыня заголосила, запричитала, а Сбыслав вскочил на коня и помчался к князю Андрею. И всю дорогу был весьма доволен своей утонченной местью.

Пожалел он о ней потом. Когда умерла княгиня Александра.

Но это несчастье случилось не вдруг и не сразу, а потому и не помешало Невскому со всей свойственной ему решимостью готовиться к взятию Пскова штурмом. «На копье», как тогда говорили. Решимость объяснялась долгими тщательными размышлениями, итог которых он и сообщил ближайшим соратникам:

— Ливонцы уже стянули и продолжают стягивать в Псков все силы. И нам надо вытянуть их оттуда. Бери обе новгородские дружины и иди в Ливонию, Домаш. Жги их замки, которые послабее, вешай фогтов, изменников, перебежчиков и рыцарских прикормы-шей беспощадно. И — вперед, вглубь, пусть решат, что ты в их земли мстить пришел. Тогда за тобою бросятся: добро-то спасать надо. Подпусти, жаль, как Чогдар советует, но в битву не ввязывайся. Уводи их от Пскова подальше. Понял задачу?

— Нагнать страху и оттянуть от Пскова войска, Ярославич. Когда оттяну и запутаю, поспешать к вам.

— Верно, Домаш. Ступай и не медли. — Невский обождал, когда новгородский воевода выйдет, и продолжил: — Гонца — к Мише. Пусть ведет свои отряды к Пскову, только без лишнего шума. Готовь мою дружину, Гаврила Олексич. К Пскову сам ее поведу.

— Двумя дружинами Псков взять надеешься? — спросил Ярун. — Гляди, Ярославич, маловато сил у тебя для такого города.

— Тремя, — уточнил Александр. — К тому времени Домаш подойдет.

А сам подумал, что взял бы и двумя, если бы лазутчики Якова вовремя открыли ему ворота.

— Главная наша сила — быстрота, решительность и внезапность. Всех подозрительных задерживать, всех явных разведчиков вешать немедленно. И с виселиц не снимать! Пусть для страха повисят, пока я Псков не возьму.

И так твердо сказал, так решительно прозвучал трубный его голос, так грозно сверкнули глаза, что все поняли: Псков будет взят.

А Чогдар — мысли он читал, что ли? — сказал с глазу на глаз:

— Псков ты и двумя дружинами возьмешь, если перед тобой ворота откроют. Обид много накопилось, а обиды у воинов ярость рождают.

— Верно ли я решил Домаша в Ливонию послать, дядька Чогдар?

— Субедей-багатур как-то сказал, что все полководцы делятся на тех, кто побеждает силой, и на тех, кто побеждает головой, — скупо улыбнулся Чогдар. — Всегда побеждай головой, князь Невский, и равного тебе не будет в Русской земле.

В триединство побед Александра Невского уже верили все его подчиненные — от воевод до рядовых ратников: внезапность, решительность и быстрота. Верили, как верят в удачливого полководца, понимая, что и внезапность, и решительность, и быстрота зависят от каждого, а значит, и сама битва тоже зависит от каждого ее участника. Это осознание своего личного вклада в исход сражения сплачивало войска Невского сильнее самой жестокой дисциплины, даже той, которой славилась монгольская армия: каждый воин проникался уверенностью в собственных силах, ощущал плечи соратников и был готов к самым неожиданным действиям противника. И не боялся этого противника, зная, что он, он лично, сильнее, быстрее и решительнее любого врага.

И все любили своего молодого могучего вождя, как ни одна армия тех кровавых и бурных времен.

5

Странное предчувствие Субедей-багатура обернулось пророчеством, а весть о кончине великого хана Угедея привез Бату сам бывший советник правителя Монгольской империи мудрый китаец Ючень. Едва войдя в юрту и распластавшись ничком, он громко сказал:

— Ключ иссяк, бел-камень треснул.

Бату — хан не удивился известию о смерти Угедея потому, что с детских лет безоговорочно верил в таинственную прозорливость своего главного советника и учителя. Зато он настолько был поражен появлением советника покойного великого хана, что не удержался от вопроса, который ему, внуку Чингисхана, задавать было неуместно:

— Что заставило тебя, советник, передать мне весть, для которой сгодился бы любой сотник?

— То же, что, я надеюсь, удержит тебя, хан Бату, от поездки в Каракорум на курултай.

— Ты боишься, что Гуюк осмелится поднять руку на лучшего и проверенного помощника его отца?

— В этом у меня нет ни малейших сомнений, хан Бату. Твой улус далеко от палачей Гуюка, а кроме того, ты — любимый внук великого Чингиса, и цвет твоих глаз обещает тебе великую силу и великую власть.

Именно об этом без устали толковала Бату его любимая жена Баракчин-хатун, мать Сартака. И это поразило хана больше, чем появление Юченя. Он лично наполнил его чашу кумысом и велел послать за Субедей-багатуром.

— Отец, Субедей-багатур не в состоянии подняться с ложа, — растерянно доложил Сартак, узнавший эту новость от посланца.

— Он болен?

— Да, отец.

— Надо немедленно идти к нему. — Бату-хан был растерян настолько, что казался испуганным. — Мой учитель не может уйти в иной мир, не дав мне последнего совета...

Субедей-багатур встретил его словами:

— Вызови Чогдара и оставь его при себе. Чогдар умен и хорошо знает Ярослава Владимирского и Александра Невского. В них сейчас твое спасение, синеглазый внук Чингиса...

Об этих воистину исторических событиях, про-изошедших в огромной и доселе единой Монгольской империи, Невский ничего не знал. А если бы и знал, они вряд ли изменили бы его действия. Он основательно и неторопливо все продумал, принял твердое решение и отказываться от него не собирался.

Войска князя Александра быстро стягивались к Пскову, широко разбросав дозоры. Это было новшеством: до сей поры русские полководцы не утруждали себя ни разведкой, ни особым охранением, по старинке ограничиваясь «сторожами», лишь сообщающими о появлении противника. Но и Домаш Твердиславич, и Миша Прушанин, получив строжайший наказ Невского, без колебаний хватали всех встречных, лишая противника сведений о действиях новгородских дружин. А Домаш, вторгшись в ливонские земли, прилюдно и беспощадно вешал немецких старост-фогтов, их наушников и предателей из местного населения, не препятствуя, впрочем, бегству женщин и детей. Не потому, что жалел: на войне — воюют, жалеют после войны, а потому, что эти насмерть перепуганные беженцы разносили слухи, многократно умноженные собственным ужасом.

— По моим сведениям, рыцарские отряды начали покидать Псков, — доложил Яков Полочанин.

— Молодец Домаш. Удалось уговорить псковских воротников открыть нам ворота?

— Все не удастся, но за одни ручаюсь, Ярославич. У каждых ворот — ливонская стража. Ее еще переколоть надо.

— Знаешь, Яков, одни лучше, чем все, — подумав, сказал Невский. — Рыцарям в самом Пскове бой навязать нужно. Улицы узкие, а город — чужой. Во что бы то ни стало пусть откроют мне только центральные ворота. О времени сообщу загодя. И неплохо бы псковичам оружие как-то передать.

— А где его взять, Ярославич? За пару добрых мечей да кольчуг ныне деревеньку отторговать можно, после ливонского погрома татей много развелось. Разбойничают и чудь, и латы, и литовцы, да и сами псковичи из разоренных мест.

— Мечи да легкую бронь я тебе дам, Домаш пять саней из Ливонии прислал. Как в Псков это переправить, вот вопрос.

— Это не вопрос, — улыбнулся Яков. — Мой торговый человек в город сено поставляет для рыцарских коней. Туго у них с конским кормом, Ярославич.

— Петлю затянем, еще туже станет.

Петля для Пскова уже готовилась. На подходе к городу войска шли только в сумерках да ночами, в короткое светлое время отстаиваясь в лесах. Вскоре подоспел и Домаш с новгородской дружиной, своевременно оповещенный гонцами. Расположились на расстоянии ночного перехода, сосредоточившись против трех основных ворот, и Невский велел отдыхать без шума, песен и даже без костров. Удар должен был быть внезапным, а время его требовалось точно согласовать с Яковом Полочанином.

А Яков вдруг перестал получать вести от своих лазутчиков, что весьма тревожило его. Встревожился и Невский, но поскольку был человеком действия, решил объехать новгородские дружины вместо бесплодных размышлений. Хотя думал о прервавшейся цепочке постоянно, потому что взять знаменитую псковскую крепость ударом в лоб было невозможно. В нее можно было только ворваться через открытые ворота, что и сделали ливонцы руками предателя Твердилы Иванковича.

У Домаша все выглядело по-хозяйски основательно. Уставшие от боев в Ливонии дружинники отдыхали, точили оружие, латали одежду, ухаживали за лошадьми.

— Каков хозяин, таков и двор, — удовлетворенно отметил Невский.

— Нам передых ко времени, — сказал воевода. — И люди устали, и кони подбились.

— Сено-то есть?

— Овес есть, — улыбнулся Домаш. — В последнем замке хозяин запасливым оказался, я и прихватил этот запас с собой. Могу, Ярославич, и с тобой поделиться, ежели попросишь.

— Не попрошу, — усмехнулся Невский.

С этой доброй усмешкой он и отъехал в дружину Миши Прушанина. Но усмешка исчезла еще на подъезде, когда князь услышал звон молота, почуял запах горящих углей и увидел пылающий горн.

— Кузню развернул? — рявкнул он, грозно сдвинув брови.

— Кузня у меня в низинке, никто не углядит, — спокойно пояснил Миша, нисколько не испугавшись княжеского рыка. — Передо мной — речка, снег сдуло, и коли кони поскользнутся, мне пехом поспешать к Пскову придется.

— А о чем раньше думал, воевода?

— Раньше со мной Урхо не было.

Только сейчас в красноватом свете горна Александр узнал в рослом чумазом, полуголом, несмотря на мороз, кузнеце чудина из Копорья, которому поверил сразу и в котором, как выяснилось, не ошибся. Урхо поклонился ему и вновь взялся за рычаг мехов, раздувая угли.

— При чем тут чудин?

— При том, что в их краях льда больше, чем снега, — терпеливо продолжал объяснять Миша. — И потому они совсем другие подковы куют. Сам глянь, Ярославич.

Он взял из кучи уже готовую подкову, протянул Невскому. Князь внимательно осмотрел ее, повертел, тронул пальцами шипы.

— Остры и длинны. Затупятся быстро.

— До Пскова хватит. А конь на льду устойчив и страха не знает. Сам проверял.

Александр молчал, задумчиво продолжая вертеть в руках подкову.

— Скоро ль на Псков поведешь, Ярославич? — спросил Миша.

— Вестей оттуда нет, — вздохнул Невский. — А без вестей куда же вести? На стены?

— На ворота оно бы сподручнее, — вздохнул и Прушанин.

— Особо — на открытые, — буркнул князь. — Пустой пока разговор, Миша.

— Дозволь, князь, словцо сказать. — Урхо низко поклонился. — Ты мне поверил, а я в тебя поверил, князь Невский. Дозволь помочь чем могу.

— Чем же ты помочь мне можешь?

— Я в Псков пойду. И разгляжу все, и ворота открою, какие укажешь и когда укажешь.

— Да в тебе — добрая сажень росту! — с неудовольствием сказал Александр. — Сразу приметят — и в петлю.

— И хорошо, если приметят, князь. Я у ливонцев год служил, многих кнехтов знаю, даже рыцарей. И по-ихнему говорю. Скажу, что от своих отбился, от новгородцев бегу.

— А если тех встретишь, кого я в Копорье отпустил? — помолчав, спросил Невский.

— В улей не залезешь, так и меду не поешь. Поверь мне, Александр Ярославич. Я себе клятву дал до смерти тебе служить.

— Поехали! — вдруг решительно сказал князь.

— А подковы как же? — оторопел Миша.

— Подковы сам откуешь, — усмехнулся Невский. — Ишь, какие плечи наел...

К рассвету князь вместе с Урхо, Савкой и двумя личными телохранителями вернулся в свою дружину и велел тотчас же разыскать Якова. Чудина он до времени велел Савке спрятать, а заодно подыскать ему положенное кнехту оружие. А как только появился Полочанин, сразу же рассказал ему о новом лазутчике.

— Скажешь чудину о своих людях. Вместе — сподручнее.

— И хочется, и колется, Ярославич, — вздохнул осторожный Яков. — Он год у ливонцев служил, а ну как опять послужит? И моих людей погубит, и тебе Пскова не видать.

— Мне его и так и так не видать. — Невский помолчал, сказал твердо: — Верю я ему. И Миша верит: мы с ним поговорили, пока Урхо копоть с себя смывал. Да и выхода иного у нас нет, Яков. А Псков брать надо, без Пскова я эту войну, считай, проиграл...

Урхо благополучно переправили в Ливонию, где все еще помнили нашествие новгородцев, хотя они и отошли в свои земли. Засылкой лазутчика кружным путем лично руководил недоверчивый Яков Полочанин, который и доложил Невскому об успехе задуманного.

— Наблюдал я за ним, Ярославич, сколько мог. На моих глазах к нему еще семь кнехтов пристали. Я в кустах хоронился, но видел сам.

Ждать пришлось долго, почти что до Рождества Христова. Морозы стояли настолько свирепые, что Невский был вынужден разрешить костры.

— Только в шалашах и шатрах.

— Угорят, Ярославич, — усомнился Домаш.

— А татары почему не угорают? Потому что над костром в юрте — дырка. Дым вытягивает, а тепло остается.

Невский жадно подмечал все полезное не потому, что видел в учении некую самоцель, а потому, что по-иному поступать не мог. Стремление перенести чужой опыт на собственную почву всегда опережало в нем расчетливую оценку: интуиция срабатывала раньше.

Воины его грелись у костров и спали в тепле. Правда, шестеро новгородцев Домаша угорели насмерть, а в Мишиной дружине запылали два шалаша, но люди быстро приладились, обвыкли и уже не мерзли на лютом морозе. Невский научил своих людей бороться с холодом в тяжких походных условиях, что было чрезвычайно важно для Руси, воевавшей, как правило, только в зимнее время, щадя посевы.

Вести из Пскова пришли, когда никто, кроме самого князя, в них уже не верил: в ночь перед Рождеством. Армия Невского Рождество отмечать не собиралась не только потому, что в ней не было священников, а потому, что сам состав ее на две трети был языческим. Завет Христа «не убий» в те времена понимался буквально и никак не сочетался с основной задачей профессионального дружинника. Но Рождество Христово совпадало с днем солнцеворота, древнейшим языческим праздником славян, и к нему — готовились. И мяса раздобыли, и хмельное князь разрешил. Правда, только пиво, но и тому были рады.

— Из Пскова монашек пришел! — взволнованно прошептал на ухо Яков, ворвавшись в шатер Невского. — От Белого известия.

Белым они условились именовать Урхо. Поэтому князь без всяких расспросов накинул шубу и вышел вслед за Полочанином.

Монашек в драной рясе был тощ, молод и мал. Присев на корточки, он грел у костра захолодевшие руки, но тут же встал и низко поклонился, когда вошли Александр и Яков.

— Не вскакивай, грейся, — сказал Невский. — И говори, с чем пришел да кто послал.

— Послал человек саженного росту, — как-то особо подчеркнуто ответил монашек, послушно присев у костра. — Велено передать только самому князю Александру Ярославичу Невскому.

— Я — Невский.

Монашек внимательно посмотрел на Якова Полочанина, которого, видимо, ему описали точно. Яков кивнул, и только после этого посланец Урхо начал говорить то, что ему было велено.

— С нужными людьми встретился. С воротниками главных ворот договорился. Торговый человек попался с оружием, претерпел все пытки, ничего не сказал и был мученически распят, упокой, Господи, душу его...

Монашек встал, торжественно перекрестился и отдал поклон на восход. Князь и Полочанин перекрестились тоже.

— О семье узнай, — буркнул Александр Якову. — Продолжай.

— Оружие понемногу достают сами Стражу перережут и ворота откроют, когда ты повелишь.

— В Рождество не успеем. — Невский задумался. — Какие еще праздники отмечают рыцари?

— Праздник Обрезания Господня

— На какое число приходится?

— На шестое января.

— Вот в этот день пусть и открывают. Как только мои трубы услышат. Вели накормить его, Яков. Горячего, горячего дай

— Благодарствую, — монашек поклонился. — Прозяб я сильно А путь неблизкий, во тьме проскользнуть надобно.

— Как ты из Пскова выбрался?

— Протоиерей отец Арсений добрый совет дал. Миро, дескать, у нас кончилось, а как без него богослужение творить? Иуду проклятого Твердилу Иванковича пришлось о помощи просить. Уговорил он фогта меня, хилого раба Божия, за миром послать.

— А коли на возврате миро показать потребуют? — спросил Яков

— Так ведь оно у меня с собой, — робко улыбнулся монашек. — Отмолю пред Господом грех сей. Может, отпустит мне его.

— Отпустит — Невский вдруг шагнул к монашку, обнял его, поцеловал в лоб — Ступай с миром.

А вернувшись в свой шатер, сказал Савке

— Скажешь Гавриле, чтоб немедля точна к Яруну в Новгород слал Пора ополчение к Пскову подтягивать

В ночь на б января Невский выдвинул все три дружины к самому Пскову Взяв на себя центральные ворота, приказал остальным оцепить крепость, а как только ливонцы откроют ворота для бегства, врываться в город и бить врага нещадно, пока оружие не бросит и наземь не ляжет

— Трубить мои трубы будут, поэтому свои оставьте, чтоб ошибки не вышло

Рев княжеских труб застал рыцарей на заутрене в соборе, превращенном ими из православного в католический. Пока ливонцы соображали пока выбегали из собора да искали своих оруженосцев с лошадьми, Невский уже ворвался в город через распахнутые ворота, и для рыцарей начался воистину ад кромешный Город был враждебным, узкие улочки его вели неведомо куда, и на каждой улице, в каждом переулке ливонцев ожидали засады, завалы, внезапные нападения псковичей, а то и просто жерди, вовремя просунутые сквозь забор под ноги рыцарских коней

Удар был внезапным, стремительным и беспощадным. Семь десятков отборных ливонских рыцарей пали в битвах на узких улочках, множество ратников и кнехтов из чуди и вожан Победители встретились с ликующим народом на вечевой площади в звоне колоколов и восторженных криках псковичей

А Невский задержался, высматривая с седла кого-то среди толп ликующего народа И, увидев саженную белоголовую фигуру, махнул рукой и спешился

— Прими мой поклон, богатырь, и вечную благодарность. — Он трижды расцеловался с Урхо. — Цепь ты заслужил, а чтоб ждать ее веселее было... — Он с трудом сорвал с пальца отцовский перстень и попытался было надеть его на палец Урхо, но перстень никак не влезал.

— Не трудись, Ярославич, я его на груди носить буду. И два богатыря расхохотались столь оглушительно, что вдруг притихла даже шумная вечевая площадь. И взревела еще оглушительнее, когда князь Александр Ярославич поднялся на паперть собора.

— С победой вас, соратники мои! — Трубный его голос перекрыл шум, все затихли. — Псков свободен, и вы, псковичи, свободны отныне и навсегда!

Вновь ликующе взревела площадь. Невский поднял руку, и шум сразу стих.

— Пленных рыцарей беру с собой — новгородцам показать. А добыча — вам. Отощали вы за время ливонского господства. Пленных фогтов вам отдаю. Сами решайте, что с ними делать.

— На виселицу их!.. — дружно ответила площадь.

— Значит, так тому и быть. Но погодите, успеете еще повесить.

Князь повернулся к стоящему на коленях Твердите Иванковичу. За ним услужливые псковичи поставили и его семью. Жену, двух дочерей и сына. Невский долго смотрел на них, а народ ждал, затаив дыхание.

— С сыном изменника вопрос ясен: дурное семя щадить нечего. А женщины в чем провинились? Отпусти их, Псков. Будь великодушным в первый день своей свободы.

Женщинам тут же развязали руки. Но не позволили матери проститься с сыном и мужем, и все трое ушли, рыдая навзрыд. А площадь продолжала молчать, выжидающе глядя на князя.

— Что вы на меня уставились? — тихо спросил Александр и неожиданно рявкнул во всю мощь: — Сами решайте, псковичи!..

Площадь загудела, народ бросился на предателя и его сына, и слабые крики их утонули в мстительном реве. Невский обошел бушующую толпу, сел на коня, которого держал Савка, но с места сразу не тронулся

— Может, зря я их на мучения отдал? — вздохнул он.

— Нет, не зря, Ярославич, — сурово отрезал всегда улыбчивый Савка. — Их не за Псков так казнят. Их за всю Русь в землю сейчас вбивают!

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика