Александр Невский
 

На правах рекламы:

• Читать журналы о саде огороде даче цветах.

Глава девятая

1

По первому снегу пришел из Смоленской земли, не тронутой татарскими нашествиями, богатый обоз во Владимир. А Негой явился к великому князю, опередив свой обоз почти на сутки.

— Что везешь? — спросил Ярослав, прекрасно поняв, что верный и весьма осмотрительный торговый гость не зря явился в одиночестве.

— Не гневайся, великий князь, новости невеселые, — приглушенно сказал Негой, хотя беседа их, как всегда, протекала с глазу на глаз. — Не успел сын твой князь Александр покинуть Новгорода, как зашевелились в Ливонии. Узнал об этом от верных людей, сам поехал в Псков и еле ноги унес.

— Псковичи выгнали, что ли?

— Ливонцы при мне Копорье взяли и к Изборску подошли. В Пскове свара великая, боярство народ мутит, город сдать хочет.

— Пскова им на копье не взять, Негой.

— А зачем копье, если ворота распахнуты, великий князь? Потому-то и спорят, и за дреколье хватаются. Больше всех там Твердило мутит, у него весь торговый оборот с Западом связан. Говорил я с ним, знакомцы все-таки. О Руси поведал, о злом бедствии татарском, а у него — один ответ: большая калита копья ломает. И прямо сказал, чтобы я ноги уносил, пока цел.

Такие же известия получил и Ярун в Переяславле-Залесском от Миши Прушанина. Миша прямо писал, что Псков сдадут раньше, чем его береста дойдет до князя Невского. Озабоченный советник хотел было показать послание Александру, но, хорошенько подумав, решил пока обождать. Ярославич еще не остыл от обиды, сгоряча мог и отказать в помощи, а князья слова свои брать назад не любили.

Грозные новости накатывались волнами, приходили одна за другой. Через день после отъезда Не-гоя — он у великого князя никогда не задерживался, осторожен был — к Ярославу прибыло важное и весьма представительное посольство во главе с владыкой Спиридоном, несколькими разумными боярами да Мишей Прушанином. Новгородская знать недолюбливала его за буйный нрав, но в данном случае учла особое расположение Невского к проверенному боевому соратнику.

— Немцы во Пскове, великий князь, — с горечью сказал владыка. — Отряды их уж в тридцати верстах от Новгорода жителей грабят, обозы перехватывают, а где и селения жгут. Дай Александра Ярославича.

— У моего сына — своя голова, — весьма сухо ответил Ярослав. — Если без князя невмоготу, берите Андрея.

— Нет, великий князь, без Невского Новгороду не обойтись.

— Кого Новгород обидел, тому пусть и кланяется.

— На колени встану! — чуть не со слезами выкрикнул Миша. — Ни перед кем еще не вставал, а перед ним — встану.

— И я встану, — сказал новгородский воевода Домаш Твердиславич.

— В Переяславле сейчас Александр. Отдохните и поезжайте к нему. Как решит, так тому и быть.

— Некогда нам отдыхать, — угрюмо сказал Домаш. — Вели только коней заменить.

— Коней вам заменят. Перекусите с дороги — и с Богом.

— Напиши слово свое отцовское, великий князь, — попросил владыка Спиридон. — Сын чтит тебя.

— Напишу. Чогдар передаст.

Гостей кормили на скорую руку, не до пиров было. Пока они наспех закусывали, Ярослав написал несколько слов, вручил свиток уже готовому к отъезду Чогдару:

— Сделайте с Яруном все, чтобы Александр вернулся в Новгород. Скажешь, что я дам ему свою дружину. Ее приведет Андрей.

Чогдар молча поклонился. А посольству сказал:

— Говорить с князем Александром Невским будете, когда он вас позовет.

Великий князь дал запасных лошадей. Поспешали, как только могли, спали в санях да в седлах, наспех меняли коней. За два поприща до Переяславля Чогдар сказал владыке:

— Я поскачу вперед, святой отец.

— С Богом, сын мой.

Нахлестывая коня, Чогдар помчался в город. А прибыв в Переяславль, первым делом разыскал Яруна.

— Немцы в Пскове. За мной — послы из Новгорода.

— Вот во что нам княжеские обиды обходятся, — в сердцах сказал побратим. — Немедля идем к Александру.

В отцовском послании, которое передал Невскому Чогдар, была всего одна строка: «ЗАБУДЬ ОБИДЫ, ПОМНИ О РУСИ», но Ярославич почему-то читал ее долго и очень внимательно. Наконец буркнул Чогдару, не глядя:

— Говори, что знаешь.

Чогдар доложил все, что знал от Ярослава, коротко и точно. И замолчал. Молчал и Александр.

— Псков, Изборск, Копорье, Тесов, — начал было перечислять потери Ярун.

— Брать — не отдавать, — резко перебил князь. — Скажи Ратмиру... — Он запнулся, вздохнул, перекрестился. — Успокой, Господи... Савке скажи, чтоб воинский наряд мне приготовил.

Ярун вышел. Александр походил, подумал. А спросил не о том, о чем размышлял:

— Почему тебя из Орды отпустили?

— Потому что я тебе служу.

— И Батый это признал?

— Бату-хан высоко оценил твою победу, князь Невский. И Субедей-багатур тоже.

Александр не смог сдержать горделивой усмешки. Чогдар скупо улыбнулся и добавил.

— Сейчас вы вместе тянете одну арбу. Конь Бату-хана на юге, конь Александра Невского — на западе.

— Я понял твою мысль, Чогдар. Встречай послов и сразу — ко мне.

Новость о военных действиях ливонцев не была для Невского неожиданной. Он предполагал, что так и должно быть, что разгром шведов не остановит крестоносцев, битва на Неве скорее походила на стратегическое прощупывание, нежели на серьезный фланговый удар. Новостью оказался сам план очередной войны: захват северных укрепленных городов с последующим ударом по центру. Это у ливонцев получилось, с помощью изменника Твердилы Иванковича им удалось без штурма захватить Псков, но вместо того чтобы развивать наступление в центре, крестоносцы вдруг затоптались, явно чего-то выжидая. Чего они могли ожидать? Скорее всего, еще одной шведской вылазки: либо через финнов, либо через южное побережье Балтики. А если это так, если он верно рассчитывает стратегический план ливонцев, то следует прежде всего лишить их надежды на шведскую военную помощь...

Александр размышлял об этом, надевая с помощью Савки полный воинский наряд. Обида, которую просил забыть отец, все еще занозой сидела в его душе, все еще тревожила и раздражала, но сейчас о ней следовало забыть. Сейчас все мысли должны быть сосредоточены на главном: отобрать у ливонцев захваченные русские земли, отбросить подальше от Новгорода и Пскова, а там... Там Андрей приведет отборную отцовскую дружину, о которой до времени никому знать не следует. До времени решающего сражения с основными силами ордена.

Вошел Чогдар:

— Послы во дворе, Александр Ярославич.

— Вынимай их из саней немедля. Шуб не давай снимать, пусть им жарко станет. Ярун, останься. Савка, вели в трапезной накрывать, только чтоб без шума. Если добром порешим, добром и попируем.

— Неужто сможешь не подобру решить? — неодобрительно спросил Ярун, когда Чогдар и Савка вышли.

— Я им покажу, кто здесь князь, — проворчал Невский. — И пусть хорошенько запомнят. И ты мне в этом не мешай, дядька Ярун.

Первым в жарко натопленную малую палату вошел владыка Спиридон, двумя руками неся перед собой нагрудный крест. Следом, теснясь, ввалилось боярство в тяжелых неуклюжих шубах. Закланялись, касаясь пальцами пола, вразнобой приветствовали хозяина и его советников. Александр молча принял благословение владыки, молча смотрел на посольстве, хмуро, по-отцовски сведя брови.

— Прости Новгороду вечевую брань, Александр Ярославич, — со вздохом начал Спиридон. — Гордыня твоей Невской победы власть над людскими душами взяла. Возомнили о себе людишки мелкие, а народ новгородский ответ сейчас держит.

— Прости, Ярославич! — выкрикнул Миша.

— Прости, князь. — Домаш согнулся в поклоне и продолжил, не разгибаясь: — Ты один Господин Великий Новгород спасти можешь.

Александр шагнул, поднял Домаша с поясного поклона:

— Ты тевтонским мечам не кланялся, Домаш.

— А я ни перед кем колен не преклонял! — крикнул Миша, со стуком падая на колени. — Но пред тобою, Ярославич, за землю Новгородскую...

— За землю Русскую встань, Миша, — строго сказал Александр, и Миша сразу поднялся. — И если все встанем за Русь Святую...

— Встанем, князь!.. — вразнобой, но весьма воодушевленно заговорило распаренное жарою и неуступчивостью Невского посольство. — На святом кресте клянемся...

— Кто сдал Псков? — перекрывая возгласы, спросил Александр. — Кто сдал Копорье, Изборск, Тесов? Поименно — смерть. И им, и их пособникам. Условие первое.

— Изменникам — смерть! — подтвердил Домаш.

— Всех новгородских смутьянов — в поруб. Сам их судьбу решу, и ты, владыка Спиридон, мне в этом не перечь. Условие второе.

— Они уже в порубе, — сказал Миша.

— Условие третье. Вечевой колокол должен молчать, пока я войны с орденом не закончу. Его первый удар либо победу нашу возвестит, либо — гибель земли Новгородской.

— Да будет так, — сказал владыка.

— И последнее. Я вернусь в Новгород только как полновластный князь. Ни Совет господ, ни посадник, ни ты, владыка Спиридон, моим повелениям перечить не должны

На сей раз посольство промолчало. Глядели в пол, вздыхали и даже не переглядывались Слишком уж тяжким и опасным представлялось последнее условие: издревле приглашаемый в качестве, по сути, наемного военачальника князь требовал сейчас всей полноты власти.

— Носитесь вы, новгородцы, со своей вольностью, будто девки с девичеством, — с неодобрением сказал Ярун. — А свобода не вольности требует, а боли да крови.

Послы продолжали угрюмо молчать.

— Не самолюбие тешу, — вздохнул, помолчав, Александр. — Спросите Чогдара, почему татары малыми силами всю Русь расклевали.

Чогдар достал из собственного колчана пучок длинных монгольских стрел, протянул Мише:

— Сломай.

Миша глянул на холодно замкнутое лицо Невского, ухмыльнулся, взял пучок двумя руками и попытался резко согнуть. Стиснул зубы, жилы вздулись на лбу, но пучок стрел даже не прогнулся.

— Стрелы у вас крепкие, — смущенно признался он, возвращая пучок Чогдару.

Невский выдернул стрелу, легко, пальцами, переломил ее, бросил на пол.

— Я не самовластия ищу, я Русь в пучок собрать должен. А начинать приходится с гордого Господина Великого Новгорода. Так покажите же пример всей Руси, новгородцы, без опаски за вольности свои.

— Господин Великий Новгород принимает все твои условия, князь Александр Ярославич Невский, — торжественно произнес Спиридон. — Приди и спаси землю Русскую.

Александр шагнул к нему, преклонил колено:

— Благослови, святой отец.

И резко склонил голову на грудь.

2

Обрадованное посольство во главе с владыкой после двухдневного отдыха поспешило в Новгород, но До-маша Твердиславича и Мишу Прушанина Александр оставил в Переяславле. За ними стояли новгородские дружины, без которых начало вооруженной борьбы с орденом было невозможно. Не теряя времени, Невский собрал всех своих думцев, советников и воевод, едва проводив за ворота посольство.

— Ливонцы ждут, что мы очертя голову Псков отбивать кинемся, — сказал он, открывая военный совет. — Говорите, не чинясь, что думаете. С чего лучше начинать, с чем обождать, а что и напоследок оставить.

Участники высокого совета переглядывались, мялись, но первым говорить никто не рвался. Александр усмехнулся:

— Горячие головы и в битве опасны, согласен. Тогда самых опытных спросим. Что скажете, советники мои?

Побратимы переглянулись. Ярун чуть наклонил голову, и Чогдар сразу же встал:

— Если главные силы в Пскове и вокруг него, то следует их растащить. Медведь в борть залез, значит, надо стать пчелами.

— Жалить надо, Чогдар прав, — проворчал Гаврила Олексич.

— Было бы кому жалить, давно бы до смерти зажалили, — вздохнул Домаш.

— Неужто никто из Пскова не бежал? — спросил Ярун. — Неужто все под ливонцами так и остались?

— А ведь и верно! — встрепенулся Миша. — В Новгород псковичан понабежало много, говорил с ними. Злы!

— Вот ты, Миша, их еще пуще и раззадорь, — улыбнулся Невский. — Сколоти да обучи добрую дружину. А свою отдай Домашу.

— Это как же так? Я их собирал, я их обучал, я их в битву водил, а теперь...

— А теперь отдашь, новую соберешь и обучишь.

— А оружие да брони где взять? — не сдавался Миша. — Оружейники бесплатно и ножа-засапожника не дадут, а псковичи в одних портах к нам прибежали.

— Дадут, — сурово обронил князь. — А если кто не даст, волей своей отберу. Так им и скажи. Родину защищаем, не до барышей сейчас. Завтра же одвуконь в Новгород поскачешь, и моим именем... — Невский со стуком уронил на стол пудовый кулак. — Понял? Исполняй.

— Понял, Ярославич. — Миша встал. — Твоим именем!..

И тут же вышел. И все почему-то засмеялись.

— Горяч, — сказал Домаш.

— Оттого-то я его в Новгород и отправит/, — отметил Александр. — У тебя, Домаш, голова похолоднее, а потому обе эти дружины ты должен в пчел превратить.

— Лучше — в ос, — негромко уточнил Чогдар. — Пчела жало оставляет, а сама гибнет. Нам нужны осы. Ужалил и отлетел.

— Татарский бой, — усмехнулся Ярун. — Чогдар дело говорит, Ярославич.

— Ливонцы то ли шведам, то ли датчанам берега расчищают, — сказал князь. — Значит, первое дело не дать им там высадиться. Это — на тебе, Домаш, на твоих новгородских дружинах. Сперва выведай все, потом соображай, где и как бить. Второе: надо народ поднимать, без рати не обойдемся. Рать — твоя забота, дядька Ярун. Нажми на посадника, на владыку, но народ подними, обучи и вооружи.

— Чем? Ни мечей, ни брони не хватит.

— Копьями да баграми, — сказал Домаш. — Этому их долго учить не придется, сызмальства приучены.

— Тебе, Чогдар, лучников готовить. Чтоб коней рыцарских со второй стрелы валили. Ты, Олексич, мою дружину готовь. Оружие раздай, брони, коней замени, кому требуется. Завтра в Новгород выедете, а я — дня через три. За это время разберетесь, еще совет проведем и начнем ливонцев щекотать. Яков и Сбыслав, останьтесь, остальные — с Богом.

Все молча вышли. Сбыслав и Яков Полочанин тоже молчали, понимая, что их задания будут только для их ушей.

— Поедешь к князю Андрею, Сбыслав. Приглядывай, горяч он не в меру, но тебя слушать должен. Отцовскую дружину пока в новгородские земли не водите. Идите к границе кружной дорогой, станьте скрытно и ждите моего гонца. Никаких охот, никаких пиров, дозоры — вокруг всего стана, чтоб и мышь не проскочила. Выедешь завтра. Ступай, на прощальном пиру свидимся.

Сбыслав молча поклонился и вышел.

— Тебе, Яков, задание особое, — приглушенно сказал Александр, помолчав. — Я о немцах должен знать все, они обо мне — ничего. Людей для этого подбирай особо надежных, сам понимаешь. Есть у тебя такие на примете?

— Найдутся.

— Хорошо бы пару-тройку к немцам заслать.

— Постараюсь, Александр Ярославич.

— Враг у нас сильный и опытный, да, кажется, воюет по старинке. И старинку эту я должен понять... — Князь вздохнул. — В Новгород мне надо, очень надо, а я — тяну.

— Что ж так? Ждешь чего?

— Жду, Яков. — Невский неожиданно улыбнулся. — Княгинюшка моя вот-вот рожать собирается...

3

Едва войско Бату перевалило Карпаты, как впереди него карающей вороньей стаей понеслись страшные легенды, докатившись в конце концов до Франции. Легенды живописали не только монгольскую беспощадность, стремительность их ударов и тучи их стрел, закрывавших солнце, но и небывалые размеры самого татаро-монгольского войска. До ужаса напуганные не столько непривычным обликом врага, сколько необычными его действиями, ратники и рыцари, успевшие убежать правители и перепуганные монахи рассказывали о несметной татарской силе. Говорили, что само войско занимает пространство на двадцать дней пути в длину и пятнадцать в ширину, что за ними по доброй воле следуют несчетные табуны диких коней, а неугодившие в цель стрелы сами собой возвращаются в колчаны всадников. Казалось, Европа готова была без боя расступиться перед нашествием неведомых полчищ, если бы было куда расступаться. Казалось, еще одно усилие, еще рывок, еще одна решающая битва...

Но как раз-то сил на последнюю решающую битву у Бату-хана уже не было. Растянутый тыл оказался пройденным, а не покоренным, разгромленные в трех сражениях поляки не считали себя побежденными, Германия странно отступала, Котян, поссорившись с венграми, ушел в Болгарию, и Бату вдруг ощутил, что утрачивает цель. Ощущение было настолько тревожным, что он оставил армию на верных полководцев и вернулся за советом к Субедей-багатуру который по тяжести лет уже не мог пересечь Карпаты, и даже юрту, из которой он почти не выходил, тащила дюжина особо выносливых волов.

— Ты чересчур перетянул тетиву, — сказал учитель, когда Бату объяснил ему сложившуюся обстановку. — А цель ушла. Так куда же полетит стрела, если больше нет цели?

— Моя цель — половцы Я разобью их и вернусь в Венгрию. Там есть где пасти табуны.

— Мое сердце билось вместе с сердцем великого Чингисхана, — помолчав, сказал Субедей-багатур. — Не так точно, может быть, отставая на один удар, оно билось и с его сыновьями. А сейчас оно точно замерло, и я уже не ощущаю ударов сердца великого хана Угедея.

— Угедей умер? — шепотом спросил Бату. Советник промолчал, опустив тяжелые веки на никогда не мигающие глаза.

— Бурундай и Неврюй добьют Котяна и без меня, — продолжал вслух размышлять Бату. — Если я опоздаю в Каракорум на курултай...

— То останешься жив, — весомо сказал Субедей-багатур. — На курултае великим ханом изберут Гуюка. А Гуюк не забывает обид.

— Его обиды настигнут меня и здесь.

— От Каракорума до Волги долог путь. И кто знает, что может случиться на этом пути?

— Ты говоришь загадками, учитель.

— Половецкая степь просторнее степей венгерских, Бату-хан. Если оградить ее силой побежденных русичей, она станет неприступной. У русичей есть два вождя, способных сделать твою орду непобедимой даже для злопамятного Гуюка. Это Александр Невский и Даниил Галицкий.

— Князь Даниил удрал в Венгрию.

— Он вернется, когда ты уведешь войска в половецкую степь. Но ждать — значит терять время. Чтобы его не терять, прикажи Невскому изъявить свою покорность.

— Невский смотрит на Запад. Это твои слова, учитель.

— Сделай его взор еще более пристальным.

— Как, учитель? Ты опять заговорил загадками, а мне некогда разгадывать их.

Субедей — багатур долго молчал. Бату уже начал проявлять признаки нетерпения, когда он сказал:

— Ничто не вечно, хан, кроме разумной власти. Неразумная власть всегда ищет врагов, разумная — союзников. Может быть, это мой последний совет. Обдумай его, внук великого деда.

Он устало прикрыл глаза, и Бату тихо вышел из его юрты. Он с детства восхищался непонятной для него прозорливостью лучшего полководца монголов, прислушивался к его советам, но был достаточно опытен и самолюбив для того, чтобы не следовать им слепо и непродуманно. Тем более что напутственными словами учителя было напоминание о его великом деде.

Бату — хан всегда гордился своим высоким положением, а жена его Баракчин-хатун не уставала напоминать, что такие синие глаза, как у него, были только у самого Чингисхана. Глаза — окна души, и Бату верил, что какая-то часть великого основателя империи монголов передалась ему и, размышляя о советах Субедей-багатура, всегда прикидывал, как бы использовал эти советы сам Чингисхан.

А Чингис завещал никогда не оскорблять чужих богов, но молиться только своим. Мать Бату была христианкой несторианского толка, кое-что вложила в сына, но еще больше — во внука, и его любимый Сартак не скрывал своих симпатий — к христианству, продолжая превыше всего чтить собственных богов. И Бату достаточно разбирался в многочисленных потоках и ручейках общей веры во Христа, чтобы понять разницу в поведении двух знаменитых русских князей. Александр Невский защищал православную веру и Русскую землю, не сходя с нее. Даниил Галицкий бежал от его войск в католическую Европу, оставив родную землю. И твердая последовательность Александра была куда ближе ему, чем суетность Даниила Галицкого.

Впрочем, было и кое-что еще, что легло ему на сердце. Рассказ Чогдара о Невской битве, которую князь Александр выиграл заведомо меньшими силами, потеряв при этом всего двадцать воинов. Он не одобрял рыцарского поединка Александра с ярлом Биргером, потому что полководец, с его точки зрения, должен думать не о личной отваге, а о битве в целом и о своих воинах, но не мог ке признать мужества русского князя. А Сартак вообще пришел в восторг, когда Бату рассказал ему о поединке, и умолял отца поскорее познакомить его с Невским.

Но если предчувствие не обманывает старого учителя? Если великий хан Угедей, отец 1уюка, и вправду уже умер или вот-вот умрет? Что будет тогда с ним, с самим Бату? Субедей-багатур прав: на курултае великим ханом изберут Гуюка, прямого преемника Угедея. Там, в далеком Каракоруме, все решают сильные кланы, хитрые чиновники да старые ветераны, для которых он, Бату-хан, всего лишь предводитель пограничной орды на далекой окраине, а гуюк... Гуюк — рядом. Вдова Угедея Туракина, властолюбивая, глупая и жадная, по обычаю до курултая будет править при помощи опытных советников да старых друзей, имея доступ к ханской казне. А курултай — через пять лет, когда съедутся в Каракорум все чингисиды и представители всех воюющих армий. Пять лет — большой срок. Пугающе большой срок...

Значит, надо кончать войну в Европе и стягивать войска в один кулак. И — искать союзников. Иного выхода нет.

4

То ли предчувствие, то ли расчет, то ли уверения многочисленных женщин из окружения Александры оказались точными, а только через сутки после военного совета счастливый Невский поднял на руках своего первенца. И прибыл в Новгород в радостном настроении.

Думцы его времени не теряли, но новгородцы хмуро помалкивали, не очень-то рвались исполнять их просьбы и требования, и дела шли хорошо пока только у Миши Прушанина...

— Идут псковичи Ярославич! — с восторгом сообщил он — Молодые новгородцы тоже вроде бы не против, но денег требуют. Мол, семьи оставить придется, а кто прокормит?

— Правильно требуют, — сказал Невский. — Я это на Совете господ решу. С глазу на глаз.

И велел посаднику в тот же день собрать Совет господ.

Совет собрался в Грановитой палате, но князь выходить к нему не торопился. Знал, что следует потомить, а потом появиться с требованиями и от этих требований уже не отступать. Он вошел в полном боевом наряде с красным княжеским корзно за плечами, в котором ходил только на битвы. В том числе и на Невскую, и корзно должно было об этом напомнить Не поклонился и не сел, а сразу начал говорить громко и четко, и могучий голос его гулом отражался от стен:

— Распри, козни да крикливое ваше вече ничего, кроме слез да горя, Руси не принесло. Псков сдан изменниками, побережье потеряно, под самим Господином Великим Новгородом бродят шайки ливов, чуди и прочих наемников ордена. Они не просто грабят, они путь крестоносцам прокладывают, и если мы всех сил в один кулак не соберем, быть Новгороду пу-сту и в католическую веру перекрещену. А Русь сейчас одной святой православной верой держится, и нет у нее иной опоры.

Он замолчал, ожидая вопросов, гневных возгласов или хотя бы сдержанного перешептывания, но истинные владетели Новгорода, потомственные «золотые пояса», тоже продолжали выжидательно молчать.

— О моих условиях вы знаете, — с прежним напором продолжал он. — Условия приняты вашими представителями, скреплены крестным целованием, но к ним добавились новые. Новгород выставит еще одну дружину, на которую понадобятся кони и полное вооружение. Понадобится и денежное вознаграждение добровольцам, чтобы семьи их не бедствовали, а вдовам и сиротам — двойная доля. Долю эту определять вам, потому что за спасение платят либо кровью, либо золотом.

При упоминании о золоте среди бояр пробежал легкий гул, но Невский поднял руку, и сразу же наступила тишина.

— Без сильного ополчения нам от ливонцев не отбиться. Враг беспощаден, опытен, вооружен лучше нас, а ключ от Господина Великого Новгорода — Псков — отныне в его руках, есть на что опереться. И опору эту придется брать до решающей битвы. Ополчение будет собирать Ярун, и как он скажет, так должно вам и исполнить. Все расходы — только с вас, с боярства да богатых купцов. Жителей не трогать, они мужьями да сыновьями жертвуют. Спорьте хоть до драки, но когда солнце сойдет с небосвода, я приду за ответом.

И вышел, не дав им опомниться. Он ни словом не обмолвился о том, что отец отдал ему свою лучшую, закаленную в битвах дружину не только потому, что известие о столь могучей поддержке могло подтолкнуть прижимистых торгашей стать еще более прижимистыми, а потому, что среди них наверняка присутствовали люди, разделявшие прогерманские настроения, а знакомить орден со своими планами было совсем ни к чему. Наоборот, необходимо было создать впечатление, что Новгород оказался столь же одинок, как и Псков, и вынужден напрягать все свои силы.

Все было верно. И новые требования, и резкость, и твердость, и все же Невский не был доволен собой. Его терзала мысль, что он где-то упустил главное, что не сумел доходчиво, спокойно, по-человечески объяснить, какая страшная опасность нависла над всей Новгородской землей и что опасность эта куда пострашнее татарской, потому что татары не претендовали ни на землю, ни на веру, а католический Ливонский орден отбирал и то и другое. Александр то неподвижно сидел, уставясь в одну точку, то вдруг вскакивал, коваными шагами меряя палаты и переходы, а за ним бродил Савка, предлагая то ли попить, то ли перекусить.

— Да отвяжись ты! — рявкнул в конце концов Александр. — Лучше поди на солнце глянь.

— Садится! — радостно сообщил Савка, буквально исполнив повеление князя. — Одна горбушка осталась!..

— Поправь корзно, — сказал Невский. — Про себя десять раз отсчитай и распахивай двери настежь.

Савка в точности проделал все, и князь шагнул в Грановитую палату. На миг задержался, бросив взгляд на окно («Солнце село, значит, вовремя...»), и большими, коваными, только ему присущими шагами прошел к пустовавшему креслу, по обе стороны которого сидели владыка Спиридон и посадник. И едва он тронулся с места, как все тотчас же встали. «Решено!..» — с облегчением подумал Невский, поняв, что ершистый Совет господ с этого мгновения передает ему всю полноту власти.

Это была победа. Действительным хозяином Господина Великого Новгорода был в то время отнюдь не посадник, занимавшийся городскими хозяйственными делами и мало вникавший в дела иные, не владыко, осуществлявший власть церковную и, несмотря на огромный авторитет, избегавший без особой надобности лезть в дела мирские, и уж тем паче не шумное, бестолковое новгородское вече, не имевшее самостоятельности, а лишь утверждавшее уже решенное в Грановитой палате и с удовольствием заканчивающееся каждый раз потасовками. Действительными хозяевами огромного торгового города были те, у кого в руках была сосредоточена основа существования Новгородской боярской республики: деловые связи, деньги и способы их оборота. Тридцать знатнейших боярских семейств, имеющих наследственное право заседать в Совете господ, «золотых поясов» Новгорода, решающих его судьбу. И совсем не добровольно, а лишь из боязни потерять все (и власть — прежде всего), они скрепя сердце отдали Александру Невскому свои наследственные права. Только на время, с тайным расчетом вернуть все, как только князю удастся либо разгромить захватчиков, либо — на худой конец — отбросить их от границ новгородских земель.

Князь Александр прекрасно понимал вынужденность этой уступки, но с присущей ему неуклонной твердостью намеревался выжать из нее все, что только возможно, чтобы укрепить имеющиеся под рукой воинские силы. И уже на следующее утро созвал своих воевод и советников.

Теперь он был по-деловому краток. Сообщив об удовлетворении всех своих требований Советом господ, сказал:

— Домаш, чтоб новгородцев успокоить, выгони для начала всех грабителей за пределы земли нашей. Действуй быстро и жестко, но разумно: вожаков вешай, остальных отпускай. Копорье возьму сам, как только Олексич дружину приведет. Миша, оплата обещана, вдовам и сиротам — двойная доля. В свою дружину бери не только новгородцев, ижорцев бери, ладожан, всех, кому ливонцы жизнь пересолили А вы, дядьки мои, ополчение готовьте. Лучников, Чогдар, лучники мне нужны! Рыцарей мечом не перешибешь, тут еще думать и думать надо... Как там Субедей-багатур говорил?

— Если хочешь победить сильного, сам выбери место для битвы.

— Место, — вздохнул Невский. — Что ж, Псков вернем и о месте подумаем.

Вскоре Гаврила Олексич привел Александру его дружину. Полагалось бы попировать с нею, но Невский все пиры отменил, дал сутки на отдых скорее коням, чем людям, и, ни на что более не отвлекаясь, повел свои личные княжеские силы прямиком на Копорье. Дел было много, очень много, но что-то словно подталкивало его именно в этом направлении. Он не знал, что, и только потом понял. Предчувствие...

5

Он ощущал его не как нечто тревожное, а как нетерпение. Быстрота вообще была свойством его натуры, выражаясь и в любви к быстрой скачке, и в стремительной походке, и в немедленном переходе к действию, если это действие он считал достаточно продуманным. А вот размышлял неспешно, не рывками, а строго последовательно, то и дело перекатывая уже, казалось бы, продуманное назад, чтобы проверить еще раз, чтобы убедиться не только разумом, но и чувством. И когда разум и чувство переставали в нем спорить, действовал стремительно, ни на что более уже не отвлекаясь.

Он шел к Копорью, плотно окружив дружину дозорами («сторожами», как это тогда называлось), приказав хватать любого, кого бы дозоры эти ни встретили на своем пути А вперед отправил Савку с десятком отроков, лично отобрав особых любителей охоты Тайный этот бросок удался вполне, и дозоры вовремя похватали кого следовало, кого не следовало, и Савка со своими отроками без шума снял стражу из вожан, которые переметнулись к ливонцам, служа не за страх Троих из стражников Савка доставил живыми, Невский допросил каждого по отдельности, обещая жизнь за правду, и выяснил, что небольшой ливонский гарнизон недавно отстроенной крепостцы и ведать не ведает о его приближении. За ночь Невский обложил Копорье со всех сторон, сосредоточив ударные отряды против трех крепостных ворот.

— Что скажешь, Олексич? — весело спросил он ближайшего друга и советника

— Дозволь на переговоры пойти, Ярославич, — степенно сказал Гаврила — Кровушку лить понапрасну — великий грех.

— А если рыцари повесят тебя?

— Вот тогда ты за меня и рассчитаешься.

На рассвете Гаврила Олексич без оружия подъехал к центральным воротам Его сопровождал трубач с пикой, на острие которой болтался белый лоскут. После первого же трубного рева ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить парламентера с трубачом, и закрылись, как только они въехали в крепость.

— Отметь тень, Савка, — сказал Невский. — Как только на шаг отползает, атакуем одновременно. Приказ передашь командирам лично. Заодно проверь, готовы ли у них тараны.

Савка отметил тень и напрямую, не щадя коня, помчался к изготовленным для штурма отрядам. По нему постреляли лучники со стен, но как-то и негусто, и нехотя. Савка передал приказ, лично убедился, что в середине каждого отряда припасено по доброму бревну на ремнях, которые должны были доставить к воротам три пары особо крепких дружинников, и вернулся к Невскому. Но доложить не успел, потому что крепостные ворота приоткрылись и из них целыми и невредимыми выехали Гаврила Олексич с трубачом.

— Отпустили, — вздохнул князь и перекрестился.

— Не поверили, — усмехнулся Гаврила, подъехав. — Не мог-де большой отряд подойти незаметно, а от малого мы-де всегда отобьемся. Подумалось мне, Ярославич, что так оно даже лучше, и переубеждать их я не стал. Рыцарей там человек тридцать, а чуди да вожан раза в три поболе.

— Трубы!.. — во всю мощь голоса выкрикнул Александр, выхватив меч из ножен. — Покажем, что не шутки играть пришли!..

Взревели трубы, и все три отряда одновременно помчались к крепостным воротам. Подскакав к ним, передовые расступились перед теми, кто за их спинами вез на ремнях тараны, и тяжелые бревна начали ритмично и гулко бить в створы ворот.

Первыми рухнули центральные ворота, и первым в крепость ворвался Невский. Впрочем, схватка была короткой: и ворвавшиеся вослед за князем всадники оказались в более выгодном для боя положении, поскольку рыцари так и не успели сесть на коней, а ритмичные удары таранов и оглушительный рев боевых труб мало способствовали упорству кнехтов из чуди и вожан. Чудины бросились сами открывать ворота нападающим, вожане попытались было разбежаться, но дружина быстро сбила их в кучу.

— Рыцарей милую за разумность, — сказал Александр. — Чудь — за помощь, хоть и запоздалую, но не всех. И вожан не всех. Сами вытолкайте тех, кто уговаривал вас ливонцам служить, а Новгород предать. Помедлите — каждого десятого на частоколе вздерну.

Ни вожане, ни чудины медлить не стали, буквально выбросив из толпы наиболее ретивых сторонников немцев. Было их десятка два, и все они тотчас же стали на колени.

— Изменникам — смерть, — сурово сказал Невский. — Рыцарей я Новгороду покажу, чтоб знали, что не так страшен черт, как его малюют. А вас, кнехты, милую. Расскажите, что увидели, всем в своих селениях. Повесить изменников на частоколе. Немедля!

— Князь Александр, дозволь нам самим справедливый твой приговор исполнить и тем грех с души снять. — Из толпы помилованных кнехтов шагнул рослый, заросший светлой до белизны бородой чу-дин.

— А у тебя, видать, совесть не всю еще купили, — усмехнулся князь. — Разумные слова. Действуй.

Под руководством рослого чудина кнехты быстро развесили изменников по всему частоколу. Дружинники тем временем запрягли в найденные телеги рыцарских коней и погрузили в них все отбитое оружие.

— Добро поработал, — сказал рослому чудину Невский.

— Дозволь слово молвить, князь. От сердца слово, поверь.

— Говори.

— Дозволь послужить тебе не за страх, не за честь, а по совести. Изгои мы бессемейные и безземельные, но битвы не страшимся.

— И много ли вас таких?

— За полсотни я тебе ручаюсь.

— Как зовут?

— Урхо. Богатырь, по-нашему.

— Хорошее имя, — улыбнулся Александр. — Богатырей ценю. И верю им Я с дружиной и пленными рыцарями вперед уйду, времени у меня мало. А ты, Урхо, спалишь крепость дотла, а телеги с оружием доставишь мне в Новгород вместе с теми, за кого поручился.

И снова Новгород встречал Невского колокольным звоном, искренней радостью и всеобщим воодушевлением. Только Чогдар почему-то не улыбался, и Александр это сразу же отметил.

— Случилось что?

— В твое отсутствие приезжал в Новгород посланец от Бату-хана. Велено тебе без промедления прибыть в его ставку на Волге.

— Как звучало то, что передал гонец Батыя?

— «Хочу тебя видеть, чтобы показать мощь и силу державы моей», — сказал Чогдар. — Это — обычное повеление хана, другое меня насторожило. Посланцем был простой чербий, то есть младший офицер.

— Ну, так я же еще не великий князь, — усмехнулся Александр. — Батый нрав мой проверяет, так думаю. А я обиды не покажу, и какой же чин он ко мне после этого пришлет?

— К отъезду все готово, мы с андой подарки подобрали. Одна просьба... даже не просьба, князь, необходимость. Тебе нужен свой толмач, которому ты полностью доверяешь. Мы с Яруном решили, что ты должен взять с собой Сбыслава. Он знает не только язык, но и все обычаи. А там промахиваться нельзя.

— Со Сбыславом поеду с удовольствием.

— С Федором, — весомо уточнил Чогдар. — Сбыслав убил татарского десятника, а Федор перед татарами безвинен.

— Верно, — сказал Александр. — Это ты вовремя мне подсказал, Чогдар. Пошли кого-нибудь предупредить... Федора, что мы встретимся с ним во Владимире.

— Ярун уже послал гонца к князю Андрею.

— Значит, все в порядке. — Невский вздохнул. — Не вовремя. Ох, как же это не вовремя!.. И — скверно. Очень скверно.

Чогдар тоже считал, что очень скверно. Приказ включить в поездку Сбыслава он получил от того же чербия, но не от имени Бату-хана, а от имени Субедей-багатура. И это — настораживало.

6

Обоз был невелик. Пароконная телега с дарами, отобранными Яруном и Чогдаром: уж он-то знал особые пристрастия монголов, а потому и даров было немного. Такая же телега с продовольствием да пожитками, небольшая, скорее почетная, нежели боевая, стража и совсем немного челяди, которой распоряжался Савка, заменивший погибшего Ратмира. Ехали быстро, поскольку временем Невский дорожил, и скорость эту определяли князь и Сбыслав, всегда скакавшие впереди.

— Когда позовут, ноги поднимай повыше при входе в юрту, — втолковывал Сбыслав. — Споткнуться о порог — значит оскорбить хозяев. Монголы особенно следят за этим.

— Ноги у меня длинные.

— Придется пить кумыс. Постарайся не пролить ни капли.

— Придется, — недовольно вздохнул Александр. — Отпустил мне этот грех владыка Спиридон. Очень он противный?

— Привыкнешь, так и вкусным покажется, — улыбнулся Сбыслав. — Противно, что чаш они не моют. Летом запрещено им мыться.

— Почему?

— Религия запрещает. А может, обычай. Войдешь в юрту, сразу опустись на колени и не вставай, пока хан не позовет. Тогда иди прямо к нему, смотри в глаза и остановись за шаг до костра. Кстати, через огонь нельзя перешагивать ни в коем случае.

— Что-нибудь я обязательно перепутаю.

— А ты на меня почаще поглядывай, князь. И делай так, как я.

— Чем кормят они, Сбыслав?

— Федор я, — усмехнулся Сбыслав. — Смотри, князь, не оговорись. Монголы злопамятны и мстительны, дядька Чогдар меня особо предупреждал. А кормят тарой, поджаренным пшеном то есть. Редко — мясом. Кобылятиной да бараниной. Едят руками, руки вытирают о сапоги либо о войлок. Тебе могут позволить тряпицу. Ножи для еды носят на поясе, а мясо обрезают возле самых губ одним движением ножа. Ножи эти у них особенно острые. Нельзя дотрагиваться ножом до огня и ломать кость о кость.

— Хоть записывай за тобой, — проворчал Александр.

— Путь неблизкий, и так запомнишь. Если пригласят на охоту, избегай молодых птиц, а во взрослых не промахивайся. И еще: пользуйся монгольским луком, ты из него отлично стреляешь.

— Как я понимаю, твоя задача — все сделать для того, чтобы я Батыю понравился. Так, что ли?

— Так, — помолчав, сказал Сбыслав. — Если есть у монголов хорошие черты в характере, то главная из них — преданность в дружбе. Для друга они все сделают. Даже больше, чем все.

Вечером началась гроза. Александр и Сбыслав лежали на попонах в наспех поставленном походном шатре. Вспышки молний на мгновение освещали пространство, оглушительно, с долгими перекатами рокотал гром, от ливня сотрясались полотнища.

— Чего примолк? — спросил князь.

— Мощь слушаю. Я ведь в степях вырос, здесь грозы пострашнее северных. Но я их люблю. Может, потому, что не пугал никто. Меня ведь воины вырастили. Отец нянчил да пеленал, а Чогдар кобыльим молоком выпаивал. Кобылицу для меня отдельно держали, и, отец рассказывал, я к ней сам подползал, когда есть хотел. А она ложилась и вымя подставляла. Как-то горячка схватила, так дядька Чогдар меня татарским способом на ноги поставил.

— Что за способ?

— Кровь с молоком.

— То-то ты краснеешь, как девица, — усмехнулся Александр. — Прямо как мой Андрей.

Гонца выслали заранее, а за два поприща до Батыева становища их встретил конный татарский отряд. Он был небольшим, и командовал им даже не чербий, а какое-то совсем уж лицо незначительное, больше похожее на чиновника, чем на войскового командира. Он спешился первым, с почтением поклонился Невскому и вполне сносно пояснил по-русски:

— Я послан встретить тебя, князь Невский, чтобы проводить в отведенную тебе юрту. Завтра утром тебя примет сам Бату-хан, но твоим людям запрещено покидать отведенное для них место.

— Со мною — мой толмач.

— Толмач есть твои уши и твои слова. Чиновник еще раз низко поклонился, сел в седло и неторопливо двинулся в сторону от дороги. Татары молча пропустили скромный обоз Невского и последовали за ним то ли в качестве конвоя, то ли в качестве почетного сопровождения.

— Бату еще раз напоминает тебе о смирении, князь, — тихо сказал Сбыслав. — Придется потерпеть.

— Надо мной ливонцы меч занесли, — сквозь зубы процедил Александр. — Выдержим и это... Федор.

Они объехали огромное, беспорядочно разбросанное становище и оказались возле двух юрт, меньшая из которых выглядела весьма привлекательно. Возле входа в нее было воткнуто копье с привязанным к нему конским хвостом, почему-то выкрашенным в ярко-красный цвет.

— Бунчук не забыли — и то слава Богу, — заметил Сбыслав.

— А почему он крашеный?

— Знак того, что жители этой юрты находятся под особым покровительством самого хана.

— Здесь вы будете жить, пока хан не соизволит отпустить вас, — сказал толмач. — Завтра утром я приеду за тобой, князь Невский.

Но до утра было еще далеко. Князь и Сбыслав едва успели помыться и привести себя в порядок, как в юрту вбежал взволнованный Савка:

— Татары! Давешний толмач со слугами... Толмач вошел без приглашения, с почтением поклонился у входа:

— Хан повелел снабжать тебя едой со своего стола. И тотчас же слуги внесли два серебряных блюда с дымящимся мясом, два серебряных кувшина, два кубка и — отдельно — деревянный поднос с кусками холодного мяса.

— Личный дар тебе, князь Невский, от царевича Сартака.

Еще раз поклонившись, толмач попятился на три шага и вышел вслед за слугами.

— Это — честь, — сказал Сбыслав — Не зря дядька Чогдар им о Невской битве рассказывал — Он отрезал кусочек мяса с деревянного подноса, попробовал. — Молочная кобылятина Вяленая, копченая и еще какая-то. Вкусно.

— А в кувшинах что? Кумыс?

— Кумыс в кувшины не наливают — Сбыслав плеснул в кубок. — Вино, Ярославич.

— Венгерское, — определил Александр, попробовав. — И кувшины с кубками венгерские. Ханская добыча из последнего похода. Садись, Федор, пировать будем.

— Доброе вино, — оценил Сбыслав, с удовольствием осушив кубок. — Если Сартак будет присутствовать на твоей встрече с Бату, одари его чем-нибудь

— Чем?

— Не знаю. Ты — воин, и он — воин, сам подумай. Но — надо, Ярославич Бату в Сартаке души не чает, мне Чогдар рассказывал.

7

Утром за Невским приехал не толмач, а молодой, стройный монгол в богато расшитой одежде и при сабле, ножны которой были щедро украшены драгоценными камнями Вошел в юрту, с достоинством склонил голову перед князем и даже представился:

— Неврюй.

— Темник Неврюй, — тихо пояснил Сбыслав. — Любимец Бату-хана Велит следовать за ним

— А дары?

— Он просит поручить доставку даров твоему человеку. Куда и как доставлять, скажет его человек

— Доставишь дары, Савка, — сказал князь. — Поясни Неврюю, что Савка — мой оруженосец. И что мы готовы предстать перед ханом.

Неврюй, улыбнувшись, что-то сказал.

— Ты забыл меч, князь Невский, — буквально перевел Сбыслав. — Должно быть, оружие охране сдавать положено.

У входа их ждали кони. Не свои, а монгольские, по-иному подседланные, с наборными уздечками. Каждого коня держал под уздцы коновод-татарин, пока Невский, Неврюй и Сбыслав садились в седла. Неврюй первым тронул своего коня, за ним последовали князь и Сбыслав, а татары-коноводы замыкали кавалькаду.

Ехали шагом мимо беспорядочного нагромождения юрт, которому еще только предстояло стать столицей Золотой Орды Сараем. Пока это был огромный стан без улиц и переулков, наполненный гамом, собачьим лаем, блеянием овец и детской беготней. Но все как-то вдруг расступилось, и они выехали на просторную площадь, окруженную юртами куда более светлого оттенка, чем юрты на окраине. В центре площади возвышался вполне европейского типа шатер, покрытый золототкаными коврами, а не привычным войлоком, возле входа в который стояла рослая, хорошо вооруженная охрана. Неврюй подъехал к расположенной поодаль коновязи, спешился, бросил поводы коноводу и жестом указал князю Александру на золотой шатер.

— Хан Бату ждет.

Невский и Сбыслав последовали за ним. Стража, пропустив темрика, решительно скрестила копья перед князем, но Неврюй что-то резко сказал, и путь был мгновенно открыт.

— Он сказал: пропустить с оружием, — шепнул Сбыслав, благоразумно оставивший свою саблю в юрте. — Не споткнись о порог.

Оба полотнища входа из плотного шелка золотистого цвета были подняты, и Александр успел заметить, что никакого порога нет, а вместо этого натянут шнур того же золотистого цвета. И старательно переступил через него, высоко задирая длинные ноги.

В шатре было достаточно светло. В центре его стоял самый настоящий золоченый трон, на котором восседал сам Бату, справа от него — тоже в европейском кресле, но пониже — массивный старик в скромном халате, а слева в таком же кресле — молодой человек с коротко подстриженной черной бородкой, в богато расшитом золотом темно-зеленом кафтане. Все это вместе успел схватить напряженный до предела взгляд Невского, едва он переступил через шнур. Сбыслав тут же, подавая пример, упал на колени, но князь, на мгновение задержавшись, вдруг понял, что вся эта троица ждет сейчас, как поступит он, победитель шведских рыцарей. И встал на одно колено, двумя руками сняв шлем и низко склонив голову.

— Приблизься, князь Невский, — негромко сказал Бату-хан.

Невский поднялся с колена и пошел, глядя только в глаза Батыя. Успел подивиться их холодной голубизне и остановился за три шага до трона.

— Ты поступил разумно, без промедления исполнив мое повеление. — Бату-хан говорил медленно, чтобы Сбыслав успевал перевести его слова. — Мне известно, что тебе нелегко было это сделать, потому что западные рыцари предприняли новый поход против твоих земель.

— Я сам перешел в наступление, великий хан... Бату коротко рассмеялся:

— Я еще не великий хан и ты еще — не великий князь. Но как знать, как знать. Враги почувствовали твою силу?

— Я копьем взял их крепость Копорье, повесил изменников и привел пленных рыцарей в Новгород.

— У тебя большие потери?

— Один раненый.

— Один раненый?.. — Бату не смог скрыть удивления — Это — пример для тебя, Сартак. Достойный и славный пример. Садись рядом с моим сыном, князь. Вы — ровесники, а ровесникам всегда есть о чем поговорить. Неврюй, подай кресло князю Невскому.

Темник молча принес кресло. Невский поклонился хану, прошел к креслу и сел рядом с царевичем. Они посмотрели друг на друга, и Сартак первым широко и дружелюбно улыбнулся.

Сбыслав тут же перешел за князем, став за его плечом. Он старался переводить не только слова, но и интонации. Безукоризненность его языка не могла не обратить на себя внимания Батыя.

— Твой толмач говорит на нашем языке правильнее, чем многие из моих монголов. Он заслужил, чтобы ты представил его мне.

— Он не только толмач, хан Бату, он — мой друг и доверенное лицо. В битве на Неве он отличился дважды, за что я пожаловал ему золотую цепь. Зовут же его Федором. Он — сын знаменитого воеводы Яру-на, скрестившего свой меч с саблей великого полководца Субедей-багатура в битве на реке Калке.

Тяжеловесный старик, сидевший по правую руку хана, довольно крякнул, и Александр понял, что не ошибся. Он уже догадался, кто может сидеть на столь почетном месте, и говорил больше для него, чем для Батыя, помня особые наставления своих дядек-советников.

— Великий Субедей-багатур перед тобой, князь. Невский стремительно встал, прижал руку к сердцу и низко поклонился могучему старику.

— Молодость пролетает, как стрела, пущенная туго натянутой тетивой, — сказал Субедей-багатур. — Но эта стрела редко попадает в цель, потому что молодость не знает своей цели. Я прожил длинную жизнь, но впервые вижу молодую стрелу, которая дважды поразила цель. И я очень рад, что дожил до этого дня.

Невский еще раз встал, чтобы поклониться старому полководцу, но стремительность его на сей раз была столь велика, что меч ударил Сартака по колену.

— У тебя тяжелый меч, — улыбнулся царевич, потирая ушибленное место.

— Этот меч был со мной в Невской битве, — мгновенно нашелся Александр. — Именно им я поразил ярла Биргера в лицо во время нашего поединка. — Он отстегнул меч и двумя руками протянул его Сартаку. — Позволь подарить его тебе, царевич Сартак, в знак нашего знакомства и, надеюсь, нашей прочной дружбы.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика