Александр Невский
 

Глава восьмая

1

Батый жестоко расправился с Киевом, брошенным собственными князьями. Киевляне под руководством воеводы боярина Димитрия с мужеством обреченных бились на стенах и улицах «Матери городов русских», однако участь города и его жителей была решена. Израненного воеводу притащили во временную ставку Батыя.

— На тебе нет вины за убийство наших послов, — сказал Бату-хан. — Сражался ты отважно, как подобает настоящему воину. Я дарую тебе жизнь и свободу, когда наши знахари излечат твои раны.

— Боль от сабель и стрел твоих воинов ничто по сравнению с болью земли Русской, — с трудом, но твердо выговорил боярин Димитрий. — Неужто воины твои еще не насытили жестокость свою, а ты, хан, не натешил еще тщеславие свое? Возьми назад дар свой и предай меня самой мучительной казни, только не лютуй боле на Руси.

— Ты не только доказал свою отвагу, но любовь к земле своей, — усмехнулся Бату-хан. — Я подумаю о твоей просьбе, когда знахари залечат твои раны.

Во время этого разговора Бурундай и Чогдар в сопровождении небольшого отряда стражи подъехали к ставке Бату-хана. В пути они почти не разговаривали, поскольку в среде монгольской воинской знати это считалось дурным тоном. Однако еще в первый день их бешеной скачки со сменными лошадьми Чогдар не удержался от вопроса, весьма его беспокоившего:

— Ты — знаменитый воин, Бурундай. Почему же тебя поставили во главе посольства к признавшему свою покорность Владимирскому князю?

— Потому что я знаю тебя в лицо. Ты помнишь наши встречи, Чогдар?

— Помню. Ты держался за второе стремя Субедей-багатура.

— Тогда у тебя не должно быть больше вопросов. Чогдар понял все и более вопросов не задавал. Тот ничтожный чиновник, который осмелился потребовать от него, знатного монгола, изъявления покорности, послал донесение об их встрече, и Бурундаю повелели доставить его самому Бату-хану для суда и расправы.

Но по прибытии в ставку Бурундай приказал выделить ему юрту, подобающую его прежнему высокому статусу, слугу и все мыслимые удобства для походной жизни. Два дня Чогдара никто не беспокоил, никто не ограничивал его свободы, а низшие офицеры, не говоря уже о простых воинах, с подчеркнутым почтением приветствовали его Он не обольщался, зная непростой характер Бату-хана и отлично представляя его занятость И все же здесь было над чем подумать, и он — думал.

Вечером второго дня пришел сам Бурундай. Раскланявшись, как с равным, молча пригласил следовать за собой Они вышли из юрты, но направились не к белому шатру хана, а в иное, весьма скромное жилище, лишь нанемного больше юрты, которую отдали Чогдару. Однако у входа оказалась охрана, Бурундай вошел один, но вернулся быстро, сам откинул полог перед Чогдаром и молча кивнул, приглашая войти.

Чогдар перешагнул порог и остановился. В центре юрты почти без дыма горел костер, с противоположной стороны которого виднелась плохо освещенная грузная фигура. Больше в юрте никого не было, но Чогдар уже понял, кто сидит перед ним, и склонился в глубоком поклоне.

— Садись с той стороны, с какой было стремя, которого ты держался.

Чогдар прошел на подсказанное место, еще раз поклонился и сел. Субедей-багатур наполнил его чашу кумысом, поднял свою и сказал:

— Я давно похоронил тебя в сердце своем, но рад видеть живым.

Здесь полагалось лишь отвечать на вопросы, но поскольку вопрос не прозвучал, Чогдар склонил голову и пригубил кумыс только после того, как это же сделал великий полководец Чингисхана.

— Монголы — маленький народ, но он катит сегодня колесо времени по огромным странам и многочисленным народам, — сказал Субедей-багатур. — Почему же руки сына моего друга не помогают нам толкать это колесо туда, куда направил его Чингис?

— Меня спас от смерти русский витязь среди голой степи. — Чогдар говорил медленно, обдумывая каждое слово — Я не знал, куда ты увел свое победоносное войско, мой господин Я долго был между жизнью и смертью, но спасший меня витязь кормил, поил и защищал меня Он стал моим андой, мы побратались по монгольскому и русскому обычаям и жили среди бродников, защищая их табуны от половецких набегов. Объясни мне, мой господин, есть ли в этом моя вина

Субедей — багатур молчал, размышляя И теперь Чогдар наполнил кумысом их опустевшие чаши

— Ты ушел служить русскому князю, исполняя волю своего анды?

— Мы вынуждены были бежать под руку русского князя, чтобы спасти жизнь сына моего анды. Защищая честь отца, он убил татарского десятника в честном поединке.

— Убийство наших людей карается смертью.

— Он служит князю Александру и доказал свою доблесть в битве на Неве, мой господин.

В тусклых глазах Субедей-багатура впервые вспыхнул огонек:

— Мы слышали об этой битве. Кажется, князь получил прозвище Невского?

— Он потерял всего два десятка воинов, сражаясь против шведских рыцарей, в несколько раз превосходящих его силы.

— Ты подробно расскажешь об этой битве самому Бату. И рассказ твой должен ему понравиться. — Субедей-багатур помолчал. — А что касается сына твоего анды... Как его зовут?

— При рождении его нарекли Сбыславом, при крещении — Федором.

— Пусть он навсегда забудет о первом имени. Пред нашими законами провинился Сбыслав, а Федор ни в чем пред нами не виноват.

Сердце Чогдара забилось настолько сильно, что он позволил себе осторожно вздохнуть. В словах всемогущего советника самого Бату-хана он услышал ясный намек на собственное прощение. Вопрос теперь заключался в том, какую цену за его жизнь потребует жестокий, расчетливый и проницательный внук великого Чингисхана.

2

На следующий день Чогдара принял сам Бату-хан. В ханскую юрту провожал его опять Бурундай и опять лишь доложил и тут же вышел. И сердце Чогдара опять стиснуло острым ощущением опасности, когда он переступал через порог. А переступив, как и полагалось, пал на колени, не смея поднять головы.

— Как ты, монгол, посмел войти в мою юрту в одежде покоренных мною русичей? — грозно спросил Бату. — Может быть, ты больше не монгол?

— Я родился и умру монголом. Как и ты, мой хан! Дерзость была неожиданной и для самого Чогдара.

Его сознательно оскорбили, а он ответил на оскорбление так, как ответил бы любому, уже не страшась никаких последствий.

— Нет, ты все-таки монгол! — рассмеялся Бату. — Тогда встань и подойди к моему костру.

Чогдар повиновался и, минуя двух стражников, пошел вперед, остановившись на шаг до костра. Он смотрел только на хана, приняв предложенные им правила рискованной игры, в которой уже не ожидал выигрыша. Оставалось проигрывать с достоинством, и он был внутренне к этому готов, но когда уголком глаза увидел сидевшего рядом с Бату Субедея-багатура, готовность его несколько поколебалась. Он надеялся, очень надеялся на защиту своего старого покровителя после вчерашнего разговора, но систему этой защиты понял только после очередного вопроса Бату-хана:

— Так почему же ты не потребовал у Бурундая халата, приличествующего твоему высокому роду?

— Я служу Новгородскому князю Александру Невскому, мой хан.

— Тому, который разгромил шведов, потеряв при этом, как мне сказали, всего двадцать воинов?

— Именно за эту битву он и получил прозвище Невского, мой хан.

— Опытный воин?

— Ему всего двадцать лет.

— Столько же, сколько моему сыну Сартаку, — отметил Бату. — Он рожден быть полководцем. Я высоко ценю битвы, оплаченные малой кровью, но о столь низкой цене еще не слыхивал. Он уповал на своего всемогущего Бога?

— Он уповал на быстроту, неожиданность и отвагу. Невский вызвал предводителя шведов на поединок именно тогда, когда это было необходимо, и победил его.

— Он вырастет в грозного воина, — задумчиво сказал Бату.

Неожиданный переход от заинтересованности к угрюмой задумчивости насторожил Чогдара. Он впервые разговаривал с Бату-ханом, но хорошо знал чингисидов, а потому решил еще раз рискнуть, высказав свое мнение до вопроса повелителя:

— Невский поглощен одной мыслью, мой хан: как оборонить Русь от нашествия крестоносцев.

— Ты осмеливаешься скакать впереди меня, — с неудовольствием заметил Бату. — Садись по левую руку и подробно расскажи нам о битве. И не забывай при этом подливать кумыс в чаши старших.

Это звучало почти прощением, но цена за это прощение названа еще не была. Низко поклонившись, Чогдар опустился на указанное место, наполнил чаши кумысом, сделал глоток после старших и приступил к подробному рассказу

Он понимал, сколь многое зависит от того, удастся ли ему заинтересовать опытного и грозного полководца, и вдохновение пришло, как спасение свыше. Сдержанно описал подготовку к неминуемой схватке, хорошо организованную князем Александром разведку и вытекающий из всех собранных сведений план предстоящего сражения.

— Значит, шведы расположились, имея за спиной реку? — неожиданно перебил Бату.

— Да, мой хан. Причем это очень широкая и глубокая река. Видимо, они рассчитывали отступить на суда, причаленные к берегу, но князь Александр предусмотрел это и лишил их возможности маневрировать.

— Каким образом?

— Он заранее, до удара по центру своей дружиной, приказал правому и левому крылу атаковать вдоль берега, тесня противника и уничтожая сходни, по которым можно войти на корабли.

— И конница шведов не смогла вовремя отбросить их? Невский очень рисковал.

— У шведов уже не было конницы. — Чогдар позволил себе улыбнуться. — Сын моего анды Сбы... Федор еще на рассвете угнал табун.

— Получается; что он все предусмотрел, учитель? Вопрос относился к Субедей-багатуру

— Полководцы делятся на тех, кто побеждает силой, и на тех, кто побеждает головой, — неспешно, как всегда основательно подумав, сказал старый воин. — И вторые куда опаснее первых Глаза Невского смотрят сейчас на Запад Надо все сделать для того, чтобы у него не было причин оглядываться.

— Поясни свою мысль.

— Князь Ярослав, отец Невского, предлагает поставить в наши войска добровольцев. Русичи — отважные и умелые воины и по доброй воле будут сражаться еще отважнее. Особенно если мы поручим запись добровольцев самому князю Ярославу

— Я не доверяю побежденным.

— А русские князья не доверяют друг другу. Вбей клин между ними, и они тут же обвинят князя Ярослава, что он переметнулся на нашу сторону.

— И мы сможем спокойно продолжать поход на Запад, добивая убегающих половцев. — Бату в упор посмотрел на Чогдара и неожиданно улыбнулся. — А ты останешься здесь.

На бесстрастном лице Чогдара не дрогнул ни один мускул, хотя он понял, что этим Бату приговаривает его к смерти. К особо мучительной казни, которой подвергали только представителей знатных монгольских родов, чью кровь нельзя было проливать. Им просто ломали хребет, как сломали его старшему сыну самого Чингисхана Джучи. Отцу Бату-хана.

— Я повинуюсь, мой хан.

— Повелеваю тебе честно и отважно служить князю Невскому. Но при этом всегда помнить свои собственные слова: «Я родился и умру монголом».

— Служить двум повелителям?

— Одному, — сурово поправил Бату. — Монголы не повелители твои, а братья по крови.

— Но мой анда — русский витязь, а побратимство предать невозможно...

— Учитель, объясни этому бестолковому, что он должен делать! — с раздражением сказал Бату

И вновь Субедей-багатур основательно поразмышлял, прежде чем говорить.

— Ты должен всем своим опытом, знаниями и саблей служить князю Александру Невскому. Ты должен помогать князю Ярославу во всех его разумных делах и поступках. Ты должен склонить князя Александра...

— У Невского — свои заботы, — перебил Бату. — Сначала — Ярослав.

— Ты должен склонить князя Ярослава добровольно, без повеления Бату-хана, прибыть в ставку с изъявлением покорности, — невозмутимо продолжал Субедей-багатур. — Ты должен без промедления сообщать нам о всех сговорах, действиях и слухах, которые могут осложнить кашу благосклонность к Невскому или его отцу. Все ли ты понял как надо?

— Я понял все, но пока не знаю как В моем подчинении только русская челядь.

— Хан повелел заменить татарских переписчиков на баскаков. Они будут следить за набором добровольцев и переправлять их к нам. Сведения будешь передавать через их людей. А чтобы они немедленно исполняли твою волю, покажешь им знак своей власти.

С этими словами Субедей-багатур достал золотую пайцзу и протянул ее Чогдару.

3

С того дня, как Чогдар уехал вместе с Бурундаем в ставку Батыя, Ярун не находил себе ни места, ни занятия Прожив достаточно времени вместе со своим побратимом хотя и на территории бродников, но в непосредственной близости от татар, он хорошо знал как их обычаи, так и их беспощадную жестокость. Чогдар нарушил не только обычай, но и закон, перейдя на службу к покоренному врагу, что рассматривалось как измена. За это во всех случаях предполагалась смертная казнь, и Ярун не надеялся, что его другу удастся ее избежать Их прощальный разговор до сей поры звучал в его ушах. Может быть, потому, что был очень кратким даже для сдержанного монгола

— Береги Сбыслава, анда.

— Скажи, что во всем виноват я. Я заставил тебя служить князю Ярославу.

— Береги Сбыслава. Если они узнали обо мне, они могут узнать и о нем. У них длинные руки.

Он не обнял своего друга и анду, а низко поклонился ему, точно уже шел на казнь.

А Ярослав донимал требованиями немедленно прислать к нему именно Сбыслава, которого жаждал наградить за подвиги в битве на Неве.

— Его уже наградил Александр Как ты объяснишь две награды за одно сражение?

— Я имел в виду подарок. Просто подарок отца сыну, доказавшему свою доблесть.

— О том, что Сбыслав твой сын, знают только три человека. А твой старший сын умен и проницателен. Кроме того, там безопаснее. Подальше от татар.

С этим доводом князь в конце концов согласился. Ярун догадывался, что настойчивость князя Ярослава объяснялась не столько вспыхнувшей любовью к прижитому на стороне сыну, сколько стремлением искупить свой грех. В последнее время ощущение личной греховности вновь овладело великим князем, он вдруг зачастил в церковь и начал прилежно молиться, чего прежде за ним особо не наблюдалось. Правда, потрясенный разорением собственной земли, перезахоронением убитого брата и многочисленными жертвами мирного населения, Ярослав в посте и молитве провел три дня, но по приезде Яруна оставил это занятие, посчитав, что покаялся достаточно, а появление Сбыслава вообще воспринял как знак особого благорасположения сил небесных. Теперь начинался как бы второй круг. Но если первое покаяние было искренним и отражало душевные порывы, то нынешние посещения Ярославом церкви, а в особенности ее иерархов, возникли от причин вполне земных. Единогласная поддержка священнослужителями предложения о записи язычников-добровольцев в татарские войска навела Ярослава на мысль об объединении не только владетельных князей ради спасения Руси, но и самого народа, разделенного не просто границами уделов, но и двоеверием, и здесь без помощи Церкви он ничего не мог сделать. Ярун не знал истинных причин внезапного религиозного рвения великого князя, и оно ему не нравилось. А сам Ярослав скорее нащупывал почву, чем строил общий храм для всей Руси. А потому ничего никому и не говорил, поскольку пока еще только смутно ощущал необходимость обращения к Церкви, не понимая ее великого значения для судьбы всего русского народа.

— А ты чего в церковь не ходишь, Ярун?

— Я во Христа верую, а не в попов. Во Христа и во спасение свое.

— О спасении Руси думать надо.

— Русь только меч спасти может, князь Ярослав. Силу копить надо. Невский это понимает, не в обиду тебе будь сказано.

Был длинный вечер с легким морозцем, низкое серое небо задернуло землю от слабеющего в предзимье солнца, но они продолжали сидеть в густеющей темноте. Прихлебывали медовый перевар, нехотя закусывали, перебрасывались словами, и каждый думал о своем. Они любили сумерничать вдвоем, привыкли друг к другу и не испытывали неудобств от молчания. Челядь знала о сложившихся привычках, появлялась, когда звали, и зря на глаза не лезла. А тут вдруг распахнулась дверь:

— Князь Александр во дворе!

Раздались четкие, будто кованые, шаги, рука отстранила обрадованного отрока, и в палату, пригнувшись, вошел Невский.

— Чего в темноте сидите? Не поймешь, кому и поклон отдать.

Разобрались с поклонами. Забегала челядь, появился свет.

— Где жить повелишь, батюшка?

Невский выглядел усталым. Осунулось лицо, занавесились насупленными бровями карие глаза, непривычная ранняя морщина появилась на крутом переносье.

— Да ты, никак, хвораешь, сын?

— Бог миловал.

Александр отвечал кратко, катая желваки на обтянутых скулах: только борода вздрагивала. Ярослав растерялся, побежал кому-то что-то указывать...

— Стало быть, отъехал ты из Господина Великого Новгорода, — сказал Ярун.

— Умен ты, дядька Ярун, — невесело усмехнулся Невский. — Куда это отец направился?

— Разволновал ты его. А он своих волнений показывать не любит.

— Семейное у нас, — вздохнул Александр. — Я тоже не люблю. Особо если жалеть начинают.

— Я новгородцев жалею.

Князь промолчал, и Ярун понял, что не следует травить незажившие раны. Стал расспрашивать о Сбыславе, о Гавриле Олексиче, с горькой озабоченностью рассказал, как вытребовали Чогдара к самому Батыю.

— Сам Бурундай приезжал?

— Он, Ярославич.

— Мне говорили, что Бурундай лично убил великого князя Юрия.

— Того не может быть. Во-первых, темникам запрещено вступать в бой без крайней необходимости, а во-вторых, рыцарских поединков они не признают.

— Почему?

— Полководцам нельзя рисковать. Они за всю битву в ответе.

Вернулся Ярослав, сам позвал в трапезную. Пока сын ел, рассказывал ему о своих делах. О том, что решил объявить запись добровольцев-язычников, о роли Церкви, которую следует всемерно поддерживать.

— Думал об этом, — сказал Невский. — Только лебезить не надо: на шею сядут и ноги свесят. А помогать нужно. И не просто добрым словом, но и силой, коли понадобится.

— Да кто ж против служителей Господа осмелится...

— В Новгороде уже осмелились. Три дня вече гудело, орало, дралось и последними словами поносило владыку Спиридона. Чуть до дреколья дело не дошло, я уж своих дружинников в охрану выдвинул.

— Это в благодарность-то за Невскую победу!.. — всплеснул руками великий князь.

— Чернь благодарности не знает, батюшка. На меня и владыку умелые люди ее натравили. Как собаки. кинулись, а бояре — за спиной.

— А встречали, помнится, славой, хвалой да радостными слезами, — вздохнул Ярун.

— Кому — славная победа, а кому и дырка в калите. — Александр залпом выпил кубок, отер бородку. — Добрая половина новгородских купцов с западными странами торгует, а шведы, с немцами столковавшись, морские пути перекрыли. Вот боярство и заворчало. Сперва тихо, шепотком, а потом и в полный голос. Мол, никакие победы барыша не стоят. Ну и вздули цены на все, что могли. И на меня закивали: вот, новгородцы, кто виноват, что вы животы подтянули. Прости, батюшка, но честь мне дороже новгородского княжения.

Ярослав нахмурился. Князь Александр наполнил кубок, молча отхлебывал по глотку.

— К чарке потянуло? — с неодобрением отметил Ярун.

— Не ворчи, дядька. Сунули меня мордой в холодные помои.

— А про орден забыл? — вдруг резко спросил великий князь. — Собой любуешься, свою обиду лелеешь? Ливонские разъезды по Псковской да Полоцкой земле, как по своей, разъезжают. А с твоим отъездом и в Новгородской окажутся!

— Умыться грязью и промолчать советуешь, батюшка?

— Во имя Руси я татарской грязью умыться готов, а ты новгородской брезгуешь? Время смирения, сын, смирения и расчета, а не ссор меж собой. Пора собирать камни, Александр Ярославич Невский, а не разбрасывать их!

Наступило молчание. Даже в глаза друг другу смотреть избегали.

— На все нужно время, князь Ярослав, — осторожно сказал Ярун. — В молодые годы и малая обида ершом в горло идет. Себя самого вспомни.

— Где семья? — отрывисто спросил Ярослав.

— Велел Олексичу в Переславль отвезти вместе с отроками моими.

— И что делать думаешь?

— Зайцев гонять, — усмехнулся Александр. — Сбыслав обещал монгольской стрельбе меня обучить.

Ярослав хотел было что-то спросить, но вовремя опомнился. Только судорожно глотнул.

— Дозволь удалиться, батюшка, — сказал Александр, вставая. — Трое суток в седле.

— Добрых снов.

Невский, поклонившись, пошел к выходу. У дверей вдруг остановился, резко развернувшись:

— А Новгород я немцам не отдам, отец. Не отдам!.. И вышел.

4

— А ведь не отдаст, — улыбнулся Ярун, когда за Александром закрылась дверь.

— Обиделся он, видишь ли, — вновь заворчал князь Ярослав. — Нашел время для обид.

— Будто ты с обидами не нянчился. Липицу вспомни.

— Ты мне не указывай, что вспоминать! — с юношеским гневом вдруг заорал Ярослав. — Не топчи мозоли мои душевные.

Ярун помолчал, ожидая, когда у князя пройдет внезапная вспышка раздражения. А когда грозно сдвинутые брови вновь вернулись на свои места, спросил:

— За псковские земли опасаешься?

— Почивать не надумал? Тогда посиди, не до сна мне что-то, Ярун. — Князь помолчал. — За Псков боюсь. Псков — ключ к Новгороду.

— Ордену Псков не взять.

— А смутить псковитян можно. Псков исстари на варяжской торговле сидит. И земли занять могут. А вышибать всегда трудно, сам знаешь. Не смирился мой сын еще, не смирился. Больно лихо понесло его после первой победы.

— Александр разумен, князь Ярослав. Успокоится, и все у него на места встанет.

— Время не наверстать. — Ярослав помолчал, сказал с горечью: — И Чогдара нет. А татары — есть.

Упоминание о Чогдаре полоснуло Яруна по сердцу. Да и великого князя, видимо, тоже, потому что беседа увяла в собственных размышлениях собеседников. Так молча и разошлись.

Александр уезжал в Переяславль-Залесский, всего-то два дня погостив у отца. Князь Ярослав велел Яруну сопровождать сына и быть при нем безотлучно. А при прощании сказал с глазу на глаз:

— Александр самолюбив, еще по-детски болячки расчесывает. Ты помни об этом, Ярун, и нажимай с осторожностью насчет ордена. И сведения, сведения из Новгорода чтоб шли поначалу к тебе. Отбирай, с чем князя знакомить, а с чем — обождать, пока успокоится. Все ты понял, так что в добрый путь. С Богом!..

И крепко обнял Яруна.

А на следующий день приехал Чогдар. Когда доложили, Ярослав не выдержал и сам вышел навстречу.

— Не чаял, признаться, живого увидеть. И без стражи отпустили?

— Стражу я сам отпустил. Как только въехали мы в твою землю, великий князь.

— Стращали?

— Не без того. Отпустили с повелением служить князю Александру Невскому так, как служил бы самому Бату.

Это сравнение насторожило великого князя. Он уже оценил и ум, и осторожность Чогдара, прекрасно понял, что тот сказал сейчас именно то, что хотел сказать, но на что намекал при этом, Ярослав понять не мог. Однако от расспросов удержался.

Разговор продолжился за трапезой, причем начал его Чогдар:

— Сам Бату-хан соизволил принять. На беседе присутствовал Субедей-багатур, его главный советник, которого он называет учителем. Это меня и спасло, великий князь.

— Ну, и слава Богу. — Ярослав поднял кубок, пригубил, поставил на место. Подумал, спросил в упор: — Что ты должен передать мне в обмен на собственную жизнь?

— В обмен на собственную жизнь я должен защищать твоего сына и всеми мерами помогать ему в его борьбе с орденом.

— Батый стал беспокоиться о судьбе Руси? — усмехнулся Ярослав.

— Бату-хан беспокоится только о своей судьбе, великий князь. Но война Александра Невского с крестоносцами на севере помогает ему в его войне на юге, — невозмутимо пояснил Чогдар. — Цели Бату-хана и твои, великий князь, сейчас совпадают. И надо сделать все, чтобы они совпадали всегда.

— Ну и что же я должен сделать? — хмуро спросил князь.

— Бату одобрил твое предложение о записи добровольцев. Он отзовет переписчиков и заменит их баскаками.

— Что такое баскаки?

— Военные чиновники. Будут забирать у тебя добровольцев и отправлять их в войска для обучения. — Чогдар помолчал. — Заодно им поручено следить за тобой, великий князь.

— Следить?

— Следить. Под видом сбора дани. Ярослав горько усмехнулся:

— Уже обкладывают. Значит, скоро и на рогатины погонят.

— Не так скоро, великий князь. Бату-хан хочет добить половцев, которых Котян увел за Карпатские горы. Западный поход уже объявлен.

5

Если кровавый рейд Батыя на северо-восточные княжества Руси был всего лишь глубоким обходным маневром земли Половецкой, то предстоящий прорыв в центральноевропейские государства предполагал фронтальный удар, то есть совершенно иную тактику и стратегию. На Руси татаро-монголы всячески избегали затяжных боев, сберегая собственные силы и время, не разоряли сдавшиеся на милость города и нигде не оставляли гарнизонов, поскольку не считали эти земли своим тылом. Достаточно сказать, что из всех двухсот девяти укрепленных городов было разрушено только четырнадцать, а население многочисленных деревень, как правило, разбегалось по лесам, в которые татары забредать не решались. Залесская Украина, как тогда называли Северо-Восточную Русь, не являлась целью, а была всего лишь средством разрешения стратегической задачи.

И в западном походе южнорусские княжества не являлись непосредственной целью: целью была Паннония, в степи которой откочевал Котян с сорока тысячами своей орды. Но они лежали на направлении главного удара, оказываясь, таким образом, ближайшим тылом наступающих на Европу войск Бату-хана. И тыл этот следовало обеспечить не только для бесперебойного снабжения армии, но и для того, чтобы не получить внезапного удара в спину. Как сам Батый, так и его полководцы, а в особенности Субедей-багатур, уже оценили доблесть, упорство и отвагу русских организованных сил. И отлично знали, кто способен их организовать и повести за собой. Князь Даниил Романович Галицкий.

Даниил Галицкий был на двадцать лет старше Александра Невского, но его детство куда трагичнее. Потеряв в четыре года отца, Даниил с огромным трудом был спасен матерью, сумевшей увести ребенка в Польшу к князю Лешку. Но и там было неспокойно, — и его переправили к венгерскому королю Андрею, при дворе которого он получил достойное будущего короля воспитание, а в двенадцать лет — в Волынское княжество. Воинскому мастерству его учил Мстислав Удалой в войнах с Польшей, Венгрией и с татарами на Калке. Последний пример разочаровал Даниила, и в последующих почти беспрерывных удельных войнах он обходился уже без своего учителя. А в тридцатом году сумел овладеть Галичем, воссоединив таким образом Волынскую и Галицкую земли.

Татарскому военному руководству боевая биография князя Даниила Галицкого была хорошо известна. Князь был опытен, отважен, умен и вполне мог организовать сопротивление нашествию. Это предположение и высказал Бату-хан своему главному советнику.

— Если врагам есть вокруг какого вождя объединяться, значит, надо искать тех, кто объединяться не хочет, — сказал Субедей-багатур, помолчав, как всегда. — Говорили мне, будто есть такая земля на реке Буг. Жители ее не доверяют цепким рукам князя Галицкого.

— У нас тоже цепкие руки, учитель. И об этом известно всем. Почему недруги Галицкого непременно станут нашими друзьями?

— Надо заплатить подороже.

— Поясни свою мысль.

— Мы пошлем к ним не войска, а послов. Послы должны от твоего имени, хан Бату, обещать, что мы обойдем их земли и не заставим их воинов сражаться в наших войсках.

— Договор — это весы, — сказал Бату. — А я пока вижу свою перегруженную чашу. Это подкуп, а не договор.

— Нагрузим их чашу пшеницей и просом в качестве платы за нашу милость. Кроме того, это поможет нам в снабжении армии.

Посольство было послано немедленно и вскоре действительно обнаружило вольную землю, которая называлась землей Болоховской. Их князья были независимы, очень дорожили этим, больше опасались воинственного Даниила Галицкого, а потому согласились на все условия, предложенные татарским посольством.

Но князю Галицкому и в голову не пришло объединяться с кем бы то ни было перед татарским нашествием. Он просто оставил все свои земли и укрылся в Венгрии, бросив Южную Русь под копыта татарских коней. Видно, опять заныла рана от татарского копья, полученная им еще на реке Калке.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика