Александр Невский
 

XIV. Монголо-татары. — Золотая Орда

Родина монголов. — Сказания о Чингисхане. — Его завоевания. — Татары в Половецкой степи. — Киевский сейм. — Поход русских князей в степь. — Калкское поражение. — Затишье в Северной и тревоги в Южной Руси. — Близорукая политика Мстислава Удалого и новое вмешательство угров. — Утверждение Даниила Романовича в Галиче. — Разные бедствия и явления. — Возрастание Монголо-Татарской империи. — Поход Батыя на Восточную Европу. — Военное устройство татар. — Нашествие на Рязанскую землю. — Разорение Суздальской земли и стольного города. — Поражение и гибель Юрия II. — Обратное движение в степь и разорение Южной Руси. — Падение Киева. — Поход в Польшу и Венгрию. — Основание Кипчакского царства. — Известия о татарах Плано Карпини и Рубруквиса.

Высокие равнины Средней Азии издревле служили колыбелью кочевых народов турецкого и монгольского корня; первые занимали западную часть этих равнин, а вторые — восточную, или так называемую степь Гоби. Между тем как турецкие народы находились под влиянием мусульманской цивилизации Передней Азии, монгольские испытывали непосредственное влияние Китая. Знаменитая каменная стена, как известно, мало достигала своей цели. Кочевники не только прорывались через нее и грабили китайские области, но иногда завоевывали самую страну и возводили на престол Китая собственные династии, которые, в свою очередь, обновляли могущество империи и налагали дань на своих степных соплеменников. Так, в XII веке над всей северной половиной Китая господствовало манчжурское племя Ниучей, которые держали в своей зависимости значительную часть монголов. Но по обыкновению завоеватели подчинялись влиянию гораздо более цивилизованного, хотя бы покоренного народа, принимали его нравы, образ жизни и утрачивали некоторые племенные черты, а вместе с тем утрачивали свою дикую энергию и воинственность.

Родиной того монгольского племени, из которого вышли наши завоеватели, была горная окраина степи Гоби, лежащая за Байкалом, орошаемая Ингодою, Ононом, Керлоном и другими источниками Амура, обильная лесом и пастбищами. Племя это подобно другим монголо-татарским кочевникам делилось на разные части, или кочевья, так называемые юрты, улусы, орды и т.п. Всякая орда имела свои знатные семьи, или сословие благородных (нойоны, беки), а также свой княжеский или владельческий род, из которого выбирались ханы. Власть ханская была ограничена сеймом, или собранием знатных, которое созывалось в важных случаях и называлось курултаем. Этот курултай выбирал самих ханов или подтверждал их наследственные права. При таком политическом строе умный, энергичный хан часто мог сосредоточить в своих руках неограниченную власть над своим племенем. Подобный хан, не довольствуясь собственным уделом, нередко налагал дань на соседних ханов, силой отнимал у них часть подданных или ловкой политикой переманивал их в свою орду. Вследствие того в степи иногда слагалась довольно могущественная монархия, которая могла выставить многие десятки тысяч вооруженных людей, и тогда она становилась страшной для ближних оседлых государств. Но редко такое могущество переживало своего основателя. Со смертью его оно делилось между братьями или сыновьями, а потом падало в их междоусобиях. Тем не менее постоянное занятие охотой, почти беспрерывные мелкие войны между ханами и частые набеги на соседей ради добычи развивали и поддерживали телесную крепость и воинственный дух монгольских племен. При этом у их предводителей вырабатывались иногда замечательно хитрый, острый ум, находчивость и умение пользоваться обстоятельствами для достижения своих целей.

Подобно всем основателям великих монархий или родоначальникам знаменитых династий Чингисхан не имеет недостатка в баснословных преданиях, которыми позднейшие мусульманские летописцы (татарские и персидские) украсили его происхождение и подвиги. Например, в числе его предков упоминают некоего Огуз-хана, который, будучи еще грудным ребенком, проявил себя ревностным мусульманином, а потом, сделавшись ханом, покорил многие народы. Далее повествуют о ханше, по имени Алангоа, которая, оставшись вдовою, от солнечного света родила трех сыновей; младший из них был предком Чингисхана. Отец последнего, Есукай-Багадур, отличался храбростью и предприимчивостью; он успел соединить под своей властью многие соседние роды и поколения, так что ему платили дань от тридцати до сорока тысяч семейств. Чингисхан родился около 1160 года по Р.Х. и получил имя Темучина. Те же баснословные сказания прибавляют, что он явился на свет с куском запекшейся крови в сжатой руке и что некто при этом случае предсказал ему будущую славу и завоевание всего мира.

Темучину было только тринадцать лет, когда скончался его отец. Большая часть родов, подвластных Есукай-Багадуру, воспользовалась смертью последнего, отказалась платить дань его сыну и откочевала от его юрта. Не довольствуясь тем, мятежники нападали на его кочевья, отгоняли скот, брали пленников и вообще вели с ним обычные между соседями войны. Для молодого Темучина начался долгий период различных испытаний и превратностей судьбы. Не раз в войнах с соседними племенами он терпел неудачи, измены, различные обиды и попадал в руки врагов, от которых избавлялся почти чудесным образом. Зато в течение этого периода закалились его характер и мужество; развились его изобретательный ум и военный гений вместе с холодной, расчетливой свирепостью. Есть известие, что несколько лет он пробыл у Ниучей, в Китае, и воспользовался тем временем, чтобы познакомиться с зрелой гражданственностью китайского народа, а в особенности изучить там разные приемы военного искусства, более усовершенствованные, чем у диких кочевников, сильных только своей конницей и своим умением стрелять из лука, в чем они упражнялись с детских лет. Один современный ему китайский летописец изображает Темучина человеком, не похожим по наружности на других монголов, людей неуклюжих, с короткими ногами, с плоским скуластым лицом и тупым носом, с узкими, далеко расставленными глазами, без верхних ресниц, с редкими волосами на бороде и усах. Он, напротив, отличался очень высоким ростом, большим лбом и длинной бородой. Вероятно, по монголо-манчжурскому обычаю, он брил переднюю часть головы и носил длинную косу.

Вот одна из тех баснословных превратностей, которые постигали будущего грозного завоевателя в молодости, на его родине. Раз враждебное племя Тайджигутов напало на кочевье Темучина и его братьев и потребовало от их матери выдачи только его одного. Темучин спрятался в недоступной пещере, на берегах реки Онона, провел там девять суток без пищи и питья. Наконец он вышел из своего убежища, решив, что, если ему суждено умереть, то есть воля Тенгри (или неба, почитаемого монголами за верховное божество). Подстерегавшие враги схватили его, отвезли в свое кочевье и заключили в оковы, а на шею, сверх того, надели деревянную колодку. Одна старая женщина сжалилась над молодым пленником и подложила ему кусок войлока на плечи, чтобы колодка не слишком их терла. Случилось, что Тайджигуты справляли большой праздник и допьяна напились кумысу. Темучин разбил ножные оковы, ударил ими своего сторожа и, убежав, спрятался в болоте. Враги искали его; но тут один из их же племени, заметив его в воде, послал искавших в другую сторону. Он же потом спрятал его у себя в возу с овечьей шерстью, а когда обманутые сыщики удалились, дал ему быструю кобылицу, и Темучин благополучно вернулся в свое кочевье. Таким образом, во время неудач и превратностей счастья он всегда находил людей, которые помогали ему избавляться от опасности. Щедростью и лаской он умел привлечь к себе сердца и приготовить многих союзников, которые способствовали его возвращению. Темучину было уже за сорок лет, когда долгая, настойчивая борьба с разными препятствиями и обстоятельствами увенчалась наконец полным успехом, и судьба сделалась постоянно к нему благосклонна. Тайджигуты соединились с некоторыми племенами, когда-то отложившимися от Темучина, и пошли на него с большим войском. Он собрал все подвластные себе тринадцать родов, расположил их один подле другого в виде кольца и мужественно встретил неприятелей. Упорная битва окончилась полным их поражением. Семьдесят тайджигутских беков, захваченных в плен, Темучин велел бросить в семьдесят кипящих котлов. Большая часть побежденных родов признала над собой его власть. Затем последовал ряд удачных войн с другими монголо-татарскими ханами; число подвластных орд начало быстро возрастать. В этих войнах верным его союзником был старый Ван-хан, или начальник сильного племени Кераитов по имени Тулуй, много обязанный его отцу Есукай-Багадуру. Помогая друг другу, Темучин и Ван-хан не раз одолевали враждебные им союзы других ханов. Однако побуждаемый своим сыном, который завидовал возраставшему могуществу Темучина, старик впоследствии разорвал союз и затеял междоусобие. Оно окончилось поражением и смертью Тулуя и его сына, а племя Кераитов подчинилось победителю. Теперь Темучин уже не имел более соперников между монгольскими ханами. В 1203 году он созвал большой курултай на богатых пастбищами берегах Керлона, угостил собравшихся роскошным пиром и заставил провозгласить себя верховным ханом монгольских орд. Рядом с знаменем своего рода, состоявшим из четырех конских хвостов, он развернул другое, из девяти хвостов яка, или дикого буйвола, по числу девяти монгольских колен. Тут же, по словам предания, один вещий человек (конечно, шаман) объявил народу, будто он послан самим небом возвестить, что Темучину предназначено овладеть вселенной и что отныне он должен называться Чингисханом. (По некоторым толкованиям — «великий хан».)

Обширные завоевания быстро последовали одно за другим. Постепенное подчинение западных или турко-татарских орд привело Чингисхана в столкновение с Гурханом; такой титул носил тогда владетель Кара-Китая, или Восточного Туркестана. Последний был завоеван. Затем подчинены уйгуры, самое образованное из турецких племен, обитавшее в Алтайских горах. (От них монголы заимствовали азбуку.) Потом подверглось разгрому царство Тангутское, лежавшее в Южной Монголии, сопредельное Китаю. При этих завоеваниях Чингисхану помогали не только его военный гений и многочисленные войска, но еще более — уменье пользоваться взаимной враждой, ошибками и неспособностью соседних государей. Соединив под своей властью большую часть монголо-татарских и турко-татарских кочевников Средней Азии, Чингис обратил оружие на Китай, т.е. на северную его половину, или империю манчжурских Ниучей, которых династия называлась Кин; государь их носил титул Алтунхана. Китайское правительство, беспечно допустившее быстрое возрастание Чингисова могущества, вдруг потребовало от него прежде платимой дани. Отсюда возникла упорная война. Темучин проник за Каменную стену и внес опустошение внутрь империи. Ниучи, уже успевшие утратить отчасти свой воинственный дух, не могли противостоять в открытом поле; а защищались в укрепленных городах, которые явились вначале неприступными для монголов, как исключительно конного войска. Но тут же они научились искусству брать эти города, отчасти долгим обложением и голодом, отчасти — усвоив себе стенобитные машины, уменье делать подкопы и другие осадные приемы, употреблявшиеся в Китае. Взяв и разграбив какой-нибудь город и подступая к другому, Монголы выставляли обыкновенно плененных жителей впереди своего войска и принуждали их исполнять разные осадные работы. Таким образом, защитникам приходилось бросать стрелы и другие метательные снаряды в своих несчастных соотечественников, что, конечно, ослабляло мужество первых. Борьба с сильной империей однако была нелегка. Чингисхан предпринимал несколько походов на Китай, прежде нежели ему удалось овладеть столицей Пекином и поколебать владычество Ниучей. Полное завоевание этой империи было окончено уже при его преемнике. В борьбе с; Китаем монголам помогли в особенности его внутренние неустройства, как то: убийство и свержение государей их соперниками, измена некоторых военачальников, нелюбовь китайского населения к своим манчжурским завоевателям и проч. Всеми этими обстоятельствами монгольский хан умел искусно воспользоваться; кроме того, к союзу против империи Кинов он привлек Сунгов, властителей другой, южной, части Китая.

Во время этой борьбы внимание Темучина частью было отвлечено в другую сторону, т.е. на запад, войной с другим могущественным государем Азии, именно с Магометом, султаном Ховарезма, или Юго-Западного Туркестана. Магомет оружием расширил свое царство с одной стороны до берегов Каспийского моря, а с другой — до реки Инда, и завладел большей частью Персии. В начале турецкий султан и монгольский хан заключили между собой дружеский и торговый договор. Но надменный Магомет не оценил Чингизова могущества и легкомысленно нарушил договор: он отказался удовлетворить хана за монгольский караван, разграбленный в турецких владениях, и за убийство Чингизовых послов. Отсюда возникла жестокая война, покрывшая пеплом и сотнями тысяч трупов многие цветущие дотоле страны, в особенности область Амударьи, средоточие Магометова царства. И тут Чингисхан ловко воспользовался обстоятельствами для борьбы с неприятелем, в особенности взаимной враждой султана и багдадского халифа Аль-Нассира. Халифат находился уже в полном упадке, и Магомет вздумал подчинить его своей верховной власти. Тогда халиф сам начал возбуждать против него монгольского завоевателя. В империи Магомета одна часть жителей следовала суннитскому толку, другая шиитскому. Султан покровительствовал последнему; поэтому халиф возбуждал против него суннитских подданных, чем увеличивал разлад в Ховарезмской империи, и без того составленной из разнообразных, чуждых друг другу народов. Уже при самом начале войны Магомет оказался слабее своего противника в открытом поле, а потому так же, как и китайский государь, принужден был ограничиться защитой укрепленных городов. Чингисхан и его сыновья прошли опустошительным потоком по неприятельской земле. Несмотря на отчаянное сопротивление, города один за другим падали в руки монголов; причем одна часть способных носить оружие обыкновенно присоединялась к войску победителей, а другая без пощады истреблялась или обращалась в рабство. Так пали, между прочим, славившиеся своей торговлей и мусульманской образованностью Бухара, Ходжент, Самарканд, Балк, Ургенч, Мерв, Герат и др. Истребляя жителей или забирая их в плен, чтобы с корнем вырвать всякую возможность сопротивления и бунта на будущее время, Чингисхан приказывал щадить только художников и ремесленников, как людей для него полезных. Ужас, наведенный зверством и непобедимостью монголов, немало способствовал их дальнейшим успехам. Многие города сдавались на их милость, признавая бесполезным всякое сопротивление.

Видя измену вассальных владетелей и теснимый монголами, Магомет, с остатками своего войска и двора, отступал из одной области в другую. Для его преследования Чингис отрядил двух своих лучших полководцев, Джебе-Нойона и Субудай-Багадура, с несколькими десятками тысяч конницы. Тогда начались, с одной стороны, деятельная погоня, а с другой — старание спастись от плена быстрыми переходами то в ту, то в другую сторону. Наконец султан бросился к берегам Каспийского моря, в отдаленную область Мазандеран. Но и сюда скоро явились его неутомимые преследователи. Удрученный горем и болезнью, Магомет спасся на один каспийский остров, где и скончался (1221 г.), назначив своим преемником старшего сына Джелальэддина. Этот мужественный, предприимчивый государь на некоторое время продлил упорную борьбу с грозным ханом и даже одержал несколько побед над монголами; но он уже не мог спасти Ховарезмской империи, которая была вконец опустошена и совершенно завоевана1.

Помянутое преследование монголами султана Магомета приобрело важное значение в Русской истории: с ним связано первое нашествие сих варваров на Русь. Во время этого преследования Джебе-Нойон и Субудай-Багадур далеко углубились на запад, в прикаспийские страны, и вошли в область Азербайджан. По смерти Магомета, они получили от Чингисхана вместе с подкреплениями, разрешение идти из Азербайджана далее на север, чтобы воевать страны, лежащие за Каспием и Уралом, особенно турецкий народ кипчаков или куманов (половцев). Полководцы перешли реки Аракс и Кур, вторглись в Грузию, разбили грузинское войско и направились к Дербенту. У владетеля Шемахи они взяли десять проводников, которые должны были указать им пути чрез Кавказские горы. Варвары отрубили одному из них голову, грозя поступить так же и с другими, если они не поведут войско лучшими путями. Но угроза произвела противоположное действие. Проводники улучили минуту и убежали в то именно время, когда варвары вошли в неведомые для них горные теснины. Между тем извещенные об этом нашествии некоторые кавказские народы, в особенности аланы и черкесы (ясы и касоги русских летописей), соединясь с отрядом половцев, заняли окрестные проходы и окружили варваров. Последние очутились в весьма затруднительном положении. Но Джебе и Субудай были опытные, находчивые предводители. Они послали сказать Половцам, что, будучи их соплеменниками, не желают иметь их своими врагами. (Турко-татарские отряды составляли большую часть отправленного на запад войска.) К своим льстивым речам посланцы присоединили богатые дары и обещание разделить будущую добычу. Вероломные Половцы дались в обман и покинули своих союзников. Татары одолели последних и выбрались из гор на северную сторону Кавказа. Тут, на степных равнинах, они уже свободно могли развернуть свою конницу и тогда начали грабить и разорять вежи самих половцев, которые, полагаясь на заключенную дружбу, разошлись по своим кочевьям. Они таким образом получили достойное возмездие за свое вероломство.

Тщетно Половцы пытались противиться; они постоянно терпели поражения. Татары распространили ужас и разорение до самых пределов Руси, или до так называемого Половецкого вала, который отделял его от степи. В этих битвах пали знатнейшие ханы Кипчака Даниил Кобякович и Юрий Кончакович, бывшие в свойстве с русскими князьями и носившие, как видим, русские имена. Оставшийся старейшим между ханами Котян с несколькими другими бежал в Галич к зятю своему Мстиславу Удалому и начал молить его о помощи. Не таков был Галицкий князь, чтоб отказываться от ратного дела, чтобы не помериться с новым, еще не испытанным врагом.

Наступила зима. Татары расположились провести ее в южных половецких кочевьях. Они воспользовались зимним временем и для того, чтобы проникнуть на Таврический полуостров, где взяли большую добычу и в числе других мест разорили цветущий торговлей город Сугдию (Судак).

Между тем, по просьбе Мстислава Мстиславича, южнорусские князья собрались на сейм в Киеве, чтобы общим советом подумать о защите русской земли. Старшими князьями здесь были три Мстислава: кроме Удалого, киевский великий князь Мстислав Романович и черниговский Мстислав Святославич. За ними, по старшинству, следовал Владимир Рюрикович Смоленский. Вероятно, тут же присутствовал и четвертый Мстислав (Ярославич), прозванием Немой, старший из князей волынских; по крайней мере, он участвовал потом в ополчении. Был тут и Котян с своими товарищами.

Половецкие ханы неотступно просили русских князей вместе с ними ополчиться против татар и приводили такой довод: «Если не поможете нам, то мы будем избиты сегодня, а вы завтра». Просьбы свои они подкрепляли щедрыми подарками, состоявшими из коней, верблюдов, рогатого скота и красивых пленниц. Один из ханов, по имени Бастый, во время сейма принял крещение. Самым усердным их ходатаем явился, конечно, Мстислав Удалой. «Лучше встретить врагов в чужой земле, нежели в своей, — говорил он. — Если мы не поможем Половцам, то они, пожалуй, передадутся на сторону татар, и у тех будет еще более силы против нас». Наконец он увлек весь сейм; решен был общий поход. Князья разъехались, чтобы собрать свои полки и сойтись вместе на условленных местах. Послали также просить помощи у великого князя Владимиро-Суздальского Юрия Всеволодовича. Он не отказал и отправил на юг суздальскую дружину с племянником своим Васильком Константиновичем Ростовским. Посылали и к рязанским князьям, но те, неизвестно почему, не подали никакой помощи.

Поход в степи, по обычаю, открылся весной, в апреле месяце. Главное сборное место во время таких походов находилось у правобережного городка Заруба и так называемого Варяжского острова. Здесь производилась переправа через Днепр на пути из Киева в Переяславль, который лежал тут же поблизости, на другой стороне. Конница приходила сюда сухопутьем, а пехота приплывала на судах. По словам летописи, судов набралось столько, что воины переходили по ним как посуху с одного берега на другой. Здесь собирались князья киевские, смоленские, черниговские, северские, волынские и галицкие, каждый с своей дружиной. Сюда же к русским князьям явились послы от татарских военачальников. Последние проведали о сильной рати и попытались, по своему обычаю, ловкими переговорами разъединить союзников.

«Слышали мы, — говорили послы, — что вы идете на нас; мы же земли вашей не занимали, городов и сел ваших не трогали и пришли не на вас, а на половцев, наших холопов и конюхов. Возьмите с нами мир: у нас нет с вами рати. Слышали мы, что Половцы и вам много зла творят. Мы их бьем отсюда, и если они к вам побегут, то бейте их от себя и забирайте их имущество». Хитрость, употребленная с Половцами в Кавказских горах, без сомнения, была уже известна русским князьям. Последние не только не хотели слушать льстивых татарских речей, но и, вопреки всем обычаям, по наущению половцев, велели умертвить самих послов. От Заруба ополчение, держась правого берега, двинулось далее к югу и прошло пороги. Между тем галицкая пехота, под начальством двух воевод, Юрия Домамирича и Держикрая Володиславича, (если верить летописцу) на тысяче ладей спустилась вниз по Днестру в море; потом поднялась вверх по Днепру, миновала Олешье и остановилась около порогов на устье речки Хортицы, «на броду у протолчи», где и встретилась с войском, шедшим сверху. Пришла и главная рать половецкая. Все соединенное ополчение едва ли не простиралось до ста тысяч ратников. И оно заключало в себе цвет русского племени.

Во второй раз явились татарские посланцы и сказали: «Вы послушались половцев, послов наших умертвили и идете против нас; а мы вас ничем не трогали; пусть рассудит нас Бог». На этот раз послов отпустили.

Меж тем, услыхав о близости передовых татарских отрядов, Даниил Романович Волынский и другие молодые князья в сопровождении Юрия Домамирича поспешили с легкой дружиной перебраться через реку и поскакали в степь, чтобы посмотреть на невиданных дотоле врагов. Воротясь в стан, молодежь рассказывала, что татары смотрят людьми самыми простыми, так что «пуще» (хуже) половцев. Но опытный в военном деле Юрий Домамирич утверждал, что это добрые ратники и хорошие стрелки. Он уговаривал князей не терять времени и спешить выходом в поле. Навели мосты из ладей, и войска начали переправу на левый берег Днепра. Одним из первых переправился Мстислав Удалой. С передовым отрядом он ударил на сторожевой полк неприятельский, разбил его, далеко гнался за ним и захватил много скота. Татарский воевода Гемибек спрятался было в одном из тех могильных курганов, которыми так изобилуют наши южные степи, но был найден. Половцы выпросили его у Мстислава и убили. Поощренные этой победой, русские князья смело углубились в степи, следуя обычным Залозным путем, который вел к Азовскому морю. Татары отступали, и только сторожевые отряды время от времени затевали мелкие сшибки. После осьми или девятидневного степного похода русская рать приблизилась к берегам Азовского моря. Здесь татары остановились и выбрали удобное для себя место за речкой Калкой (приток Калмиуса).

Первые успехи и отступление татар усилили и без того существовавшую у русских людей уверенность в своих силах и некоторую беспечность: они начали свысока относиться к неприятелю, который, очевидно, уступал им и числом, и вооружением. Но единодушие князей, по обыкновению, было непродолжительно; уже во время похода возникли соперничество и разные пререкания. Общего начальника не было; а было несколько старших князей, и каждый из них распоряжался своими полками отдельно, мало справляясь с другими. Состояние русской рати и ее слабые стороны, по всей вероятности, не укрылись от таких опытных, искусных военачальников, каковы были Джебе и Субудай, получивших большой навык воевать и управляться с самыми разнообразными народами. Недаром они провели зиму в половецких кочевьях и, без сомнения, нашли возможность разведать все, что им нужно было знать по отношению к Руси и ее вождям. Нет сомнения, что дарами, ласками и обещаниями они постарались найти перебежчиков и изменников, как это делали в других странах. По крайней мере наша летопись упоминает о вольной дружине русских бродников, которые с воеводой своим Плоскиней оказались на Калке в татарском ополчении. Особенно много перебежчиков нашлось, вероятно, между Половцами. Решаясь принять битву, татарские воеводы более всего могли рассчитывать на русскую рознь, и они не ошиблись.

Главным виновником бедствий явился тот самый Мстислав Удалой, который всю свою жизнь провел в ратных делах и пользовался тогда на Руси славой первого героя. Нет сомнения, что собравшиеся князья признали бы временно его старшинство и подчинились бы его предводительству, если бы он сколько-нибудь обладал политическим смыслом и твердостью характера. Но этот самонадеянный рубака не только не озаботился какими-либо военными предосторожностями, а напротив, считая татар верной добычей своего меча, опасался, чтобы кто другой не отнял у него славу победы. К тому же в самую решительную минуту он сумел очутиться в какой-то распре с своим двоюродным братом Мстиславом Романовичем Киевским. Не предупредив последнего, Удалой, очевидно, ведший передовую или сторожевую рать, переправился за Калку с галицко-волынскими полками и отрядом половцев и начал наступать на татар, выслав впереди себя Яруна с Половцами и своего зятя Даниила Романовича с волынцами. Татары, закрываясь плетенными из хвороста щитами, метко поражали стрелами наступавших. Русские бодро продолжали нападение. Особенно отличился при этом Даниил Романович; он врубился в толпы врагов и сгоряча не чувствовал раны, которую получил в грудь. Вместе с ним ратоборствовал другой из молодых князей, Олег Курский. Один из волынских воевод (Василько Гаврилович), сражавшийся впереди, был сбит с коня. Двоюродный дядя Даниила Романовича, Мстислав Немой, думал, что это упал его племянник; несмотря на свои преклонные лета, он бросился к нему на выручку и также начал крепко поражать врагов. Победа казалась уже близка. Но вдруг татары стремительно ударили на половцев; последние не выдержали их натиска, бросились назад на русские полки и привели их в замешательство. Искусный враг улучил минуту, чтобы, не дав времени опомниться, нанести полное поражение галичанам и волынцам. А когда они обратились в бегство, татары напали на другие русские отряды, еще не успевшие выстроиться для битвы, и громили их по частям. Остатки разбитого ополчения побежали назад к Днепру.

Это бедствие совершилось 31 мая 1223 года.

Одна часть татарского войска пустилась преследовать бегущих, а другая осадила великого князя киевского Мстислава Романовича. Последний является вторым, после галицкого князя, виновником поражения. Не видно, чтобы он пытался поддержать значение своего старейшего стола и водворить единодушие в русском ополчении. Напротив, есть известие, что, надеясь на собственный полк, он предавался беспечности и похвалялся один истребить врагов. Он расположился на возвышенном каменистом берегу Калки и, огородив свой стан телегами, три дня отбивался здесь от нападения татар. Варвары прибегли к обычному коварству. Они предложили великому князю дать за себя окуп и мирно удалиться с своим полком. Воевода бродников Плоскиня на кресте присягнул в исполнении договора. Но едва киевляне покинули укрепленный стан, как татары ударили на них и произвели беспощадное избиение. Мстислав Романович и находившиеся при нем два младшие князя были задушены и брошены под доски, на которых начальники варваров расположились для обеда. Летописцы говорят, что одних киевлян погибло на Калке до десяти тысяч; так велико было наше поражение.

Татары, отряженные для преследования бегущих, также успели избить много народу и кроме того шесть или семь князей; в том числе пал Мстислав Черниговский. Остаток его полка спасся с его племянником Михаилом Всеволодовичем (впоследствии замученным в Орде). Владимир Рюрикович Смоленский во время бегства успел собрать вокруг себя несколько тысяч человек, отбился от врагов и ушел за Днепр. Главный виновник бедствия, Мстислав Удалой, также успел достигнуть днепровской переправы вместе с Мстиславом Немым и Даниилом Романовичем; после чего он велел жечь и рубить ладьи, чтобы не дать возможности татарам перейти на другой берег. Жители некоторых пограничных городов думали умилостивить варваров и выходили к ним навстречу с крестами, но подвергались избиению.

Варвары, однако, не стали углубляться в пределы Руси, а повернули назад в Половецкую степь. Затем они направились к Волге, прошли по земле Камских Болгар, которым также успели нанести большое поражение, и Уральскими степями, обогнув Каспийское море, воротились в Азию к своему повелителю. Таким образом, монгольские завоеватели на опыте изведали состояние Восточной Европы и те пути, которые вели в нее. И этим опытом они не замедлят воспользоваться.

А между тем как воспользовались тем же опытом русские князья? Подумали ли они о том, чтобы на будущее время принять более действенные меры для защиты Руси? Нисколько. Те же беспечность и самонадеянность, которые предшествовали Калкскому поражению, и последовали за ним. Бедствие это не нарушило обычного течения русской жизни и междукняжеских отношений с их мелкими распрями и спорами о волостях. Татары скрылись в степях, и русские думали, что случайно грянувшая гроза пронеслась мимо. Современный летописец наивно заметил, что варваров этих «никто хорошо не знает, какого они племени и откуда пришли. Только премудрые мужи разве ведали, которые в книгах начитаны: одни называли их Татарами, другие Таурменами, третьи Печенегами, иные считали их тем самым народом, который, по словам Мефодия Патарского, был загнан Гедеоном в пустыню между востоком и севером, а перед кончиной света явится и попленит всю землю от Востока до Евфрата, Тигра и до Понтского моря». До какой степени русские политики того времени мало знали о великих переворотах, совершавшихся в глубине Азиатского материка, и как мало опасались за будущее Русской земли, показывают слова того же современного суздальского летописца о Васильке Константиновиче Ростовском. Этот князь опоздал с своей северной дружиной: когда он достиг Чернигова, сюда пришла весть о Калкском побоище. Суздальцы поспешили вернуться домой, а летописец весьма радуется такому благополучному возвращению князя. Простодушный книжник, конечно, не предчувствовал, какая гроза собиралась над самой Суздальской Русью и какая мученическая кончина от рук тех же варваров ожидала Василька! Слова и тон этого летописца служат отголоском и самого северорусского общества посреди которого он жил. Только впоследствии, когда татары наложили свое тяжелое ярмо, наши старинные книжники более оценили несчастное Калкское побоище и начали украшать его некоторыми сказаниями, например, о гибели семидесяти русских богатырей, в том числе Добрыни Златого Пояса и Александра Поповича с его слугой Торопом2.

В это время Северная Русь сравнительно с Южной представляла значительное затишье и развитие мирной деятельности. Благодаря домовитому, благочестивому характеру суздальских князей и согласию, наступившему в семье Всеволода Большое Гнездо, Северная Русь делала очевидные успехи на поприще гражданственности. Между прочим, к тому же времени относятся особенно частые известия летописи о церковных торжествах, о построении и украшении храмов в главных суздальских городах. Некоторые из этих сооружений, сохранившиеся до сих пор, ясно свидетельствуют о развитии художеств в Северной Руси. Мирное течение жизни нарушалось, впрочем, походами на Мордву, Болгар, на Ливонских Немцев и Литву, а более всего смутами Новгорода Великого, который не ладил со своим князем Ярославом Всеволодовичем Переяславским и продолжал бороться против суздальского влияния.

Но зато в Южной Руси по-прежнему длилась взаимная княжеская вражда и происходили междоусобные войны с участием иноплеменников, т.е. угров, поляков и половцев. На великом княжении Киевском после гибели Мстислава Романовича сел его двоюродный брат Владимир Рюрикович; но он, кажется, не пользовался и тем значением между своими родичами, которое еще сохранял его предшественник, а заботился только о том, чтоб удержаться на великом столе. В Чернигове после Мстислава Святославича сел его племянник Михаил Всеволодович; но он должен был выдержать борьбу с своим соперником Олегом Курским. Междоусобие решилось в пользу Михаила, благодаря участию великого князя суздальского Георгия, которому Михаил приходился свояком. Георгий с своими племянниками, князьями Ростовскими, ходил к нему на помощь и помирил его с Олегом (1226). Примирению этому немало способствовал и присланный из Киева Владимиром Рюриковичем митрополит Кирилл, отличавшийся своей ученостью.

Утратив политическую гегемонию над другими областями Руси, Киев пока еще не имел совместника в делах церковной иерархии, и сюда по-прежнему отправлялись из других областей паломники, а также вновь назначенные епископы, чтобы принять поставление из рук митрополита. Последнее торжество совершалось соборне и давало иногда повод к многолюдным съездам князей, духовенства, бояр и разных именитых послов. Так, северный летописец под 1231 г. описывает поставление в Киеве Кирилла во епископа Ростовского. Соименный ему митрополит посвящал его в служении с четырьмя епископами, Черниговским, Полоцким, Белгородским и Юрьевским, а также с игуменами киевских монастырей, между которыми первое место занимал Акиндин, архимандрит Печерский. Посвящение совершалось в соборном храме св. Софии, а обильная трапеза устроена была в Печерском монастыре. На этом празднике присутствовали многие областные князья, в том числе Михаил Всеволодович Черниговский с своим сыном Ростиславом. Их принимал великий князь Владимир Рюрикович; а «киевскую тысячу (главное воеводство) держал» боярин Иоанн Славнович.

Самая тревожная воинственная деятельность кипела в то время на юго-западном крае Руси, вокруг Галича, который с своим крамольным боярством продолжал служить непрерывным яблоком раздора между соседними князьями, русскими и иноплеменными.

Мстислав Мстиславич Удалой после Калкского поражения вернулся в Галич и, оставаясь неисправим в деле политики, продолжал делать одну ошибку за другой. Роль злого гения в Юго-Западной Руси долго играл князь Бельзский Александр Всеволодович, который сильно враждовал с двоюродными братьями, Даниилом и Васильком Романовичами, пытаясь отнять у них то ту, то другую волость. Этот Александр Бельзский сумел поссорить Мстислава Удалого с его зятем Даниилом Романовичем, оклеветав последнего в каких-то замыслах и даже в намерении убить своего тестя. Уже между ними началась братоубийственная война. Даниил и Василько, получив помощь от ляхов, повоевали землю Бельзскую и часть Галиции; а Мстислав призвал Владимира Рюриковича Киевского и Котяна с Половцами. К счастью, клевета вскоре обнаружилась. Когда Мстислав потребовал от Александра доказательств, последний не посмел сам явиться к нему, а прислал своего боярина Яна, который очень неловко запутался в показаниях и тем изобличил своего князя. Мстислав помирился с Даниилом и наградил его великими дарами; между прочим, подарил ему своего борзого коня, которому не было равного. По своему добродушию он не лишил Александра его удела, вопреки совету других родичей; а оставил его безнаказанным.

Но едва уладилась эта ссора, как обнаружилась другая клевета, которая также произвела большой переполох. Один из вероломных галицких бояр по имени Жирослав уверил своих товарищей, будто Мстислав хочет выдать бояр Котяну Половецкому на избиение. Бояре поспешили спастись бегством в Карпаты и оттуда вступили в пререкания с князем, ссылаясь на Жирослава. Князь послал к ним своего духовника Тимофея, который присягнул перед боярами в том, что у Мстислава ничего подобного не было на уме. Бояре воротились. Уличенный во лжи Жирослав был только изгнан из Галича и удалился на службу к другому южнорусскому князю.

Самым естественным преемником Мстислава Удалого на Галицком столе являлся зять его Даниил Романович, которого отец также занимал этот стол, и сам он в малолетстве уже княжил в Галиче. Народ полюбил его и желал снова иметь своим князем; Мстислав также склонялся в его сторону. Но между галицкими боярами существовала сильная партия, которую можно назвать Угорскою. Эта партия хлопотала во что бы то ни стало устранить Даниила и вообще помешать утверждению новой Русской династии, помешать упрочению над собой туземной княжеской власти. Боярство галицкое неуклонно стремилось к своеволию, к безусловному захвату высших земских должностей, поземельных владений и разного рода доходных статей, которые должны были поступать собственно в княжую казну. Особенно пример своевольных угорских магнатов заразительно действовал на Галицкое боярство. Значительная часть его склонялась к тесному союзу с уграми и предпочитала иметь на своем столе иноплеменного королевича: привыкший к угорским порядкам, обязанный своим столом боярской партии и принужденный опираться на нее, естественно этот королевич менее кого-либо мог стеснять боярские вольности. Близорукий Мстислав приблизил к себе тех самых бояр, которые были ревностными сторонниками угров, именно Судислава и Глеба Зеремеевича. И вот эти лица начали смущать Мстислава, уверяя его, что ему невозможно удержаться в Галиче, что бояре не хотят его и что единственное средство предотвратить мятеж — это выдать поскорее меньшую свою дочь за угорского королевича Андрея и посадить его на Галицком столе. «Если отдашь Галич королевичу, — говорили советники, — то всегда можешь взять его назад; а если отдашь Даниилу, то во веки не будет твой Галич». Очевидно, под старость Мстислав окончательно лишился здравого смысла: он послушался советников и отдал Галич Андрею (сыну короля Андрея II); за собой оставил только Понизье и удалился в город Торческ. Здесь в следующем 1228 году окончил свою бурную жизнь этот столь знаменитый и вместе столь легкомысленный русский князь.

С вокняжением королевича Андрея на берегах Днестра руководителем его и главным правителем земли сделался боярин Судислав. Отсюда начинается самая тревожная, самая неустанная деятельность Даниила Романовича Волынского, направленная на добывание Галицкого княжения. Приступая к описанию этой деятельности, Волынский летописец говорит: «Начнем рассказывать бесчисленные рати и великие труды, частые войны, многие крамолы, частые восстания и многие мятежи; они (т.е. два брата Романовича) уже с малых лет не имели покою». При смерти Мстислава Удалого, Романовичи владели только частью Волынской земли; но благодаря их неразрывному согласию и замечательной энергии Даниила спустя десять лет они владели уже почти всей Юго-Западной Русью, т.е. всей Волынью, Галицией и даже Киевской землей. Даниил начал с того, что занял оставшееся от Мстислава Понизье; затем подчинил себе князей Пинских, которым помогали князья Черниговские и Владимир Рюрикович Киевский. Союзником Даниила является Лешко Польский, который вскоре был убит своими соперниками, Святополком Одоничем и Владиславом Старым. В происшедшей отсюда польской усобице Даниил и Василько в свою очередь помогли брату Лешко Кондрату Мазовецкому; причем, по замечанию летописи, так далеко ходили в Ляшскую землю, как никто из русских князей, кроме Владимира, «который землю крестил». Вслед затем Даниил с помощью преданных себе Галичан «изгнал королевича Андрея из Галича вместе с боярином Судиславом. Народ провожал последнего камнями и кричал ему: «Ступай вон из города, мятежниче земли!» Но за сына вступился король угорский Андрей II; произошла упорная война с переменным счастьем. В ней с обеих сторон участвовали наемные Половцы. Даниилу кроме того помогали ляхи; а на стороне угров действовали изменник Александр Бельзский и часть крамольных галицких бояр.

Руководимые семьей Молибоговичей бояре составили даже заговор на жизнь обоих братьев Романовичей. Однажды Василько Романович в шутку обнажил меч против кого-то из заговорщиков; они испугались, думая, что их намерение открыто, и некоторые, в том числе Молибоговичи, бежали. Но остальные не покинули своего замысла, и один из них пригласил Даниила на пир с намерением его умертвить; в заговоре участвовал и помянутый Александр Бельзский, надеявшийся занять Галицкий стол. Тысяцкий Даниила предупредил его о заговоре, и князь, уже ехавший на пир, воротился с дороги. Он схватил 28 заговорщиков, но по доброте своей не предал их казни и простил. Бояре не оценили этой доброты и тем еще высокомернее стали обращаться с князем. Раз один из них на пиру плеснул из чаши вином в лицо Даниилу. Но он и тут стерпел обиду. Отправляясь в поход на изменника Александра Бельзского, он мог собрать вокруг себя только восемнадцать отроков, оставшихся ему верными. Князь созвал галичан на вече и спросил, сохранит ли к нему верность народ в его отсутствие? «Мы верны Богу и тебе, господину нашему, — закричало вече, — ступай с Божьей помощью». При этом сотский Микула напомнил ему поговорку отца его: «Господине, не погнетши пчел, меду не есть».

Александр бежал к угорскому королю и побудил его вновь идти на Даниила. Война на этот раз была неудачна для последнего. Некоторые города сдались уграм. Король подступил к Владимиру Волынскому, который был хорошо укреплен и имел значительный гарнизон. Воины со щитами, в блистающих доспехах стояли на стенах. Король подивился красивому виду и (если верить Волынскому летописцу) заметил, что такого города он не встречал и в немецких странах. Во Владимире начальствовал старый пестун Даниила Мирослав, обыкновенно отличавшийся храбростью. Но тут, Бог весть почему, он смутился перед неприятелем, впустил короля в город и без согласия княжего заключил с ним мир, по которому Александр получил Бельз и Червен. Братья Романовичи много укоряли Мирослава за то, что, имея значительную рать, он согласился на подобный договор. Боярин утверждал, будто Червен не был включен им в «ряд» с королем.

Галич вследствие боярской измены снова попал во власть угров и королевича Андрея (1231). Однако, спустя три года, Даниил с помощью преданных ему граждан опять отвоевал стольный город Червонной Руси; а королевич Андрей умер во время его осады. За изменником Александром Бельзским Галицкий князь гнался без отдыха три дня и три ночи; наконец схватил его близ городка Полоного на Хоморском лугу (Хомора — левый приток южной Случи). Неизвестно, что сталось с пленником; только летопись о нём более не упоминает.

Но вопрос о Галицком наследстве все еще не был разрешен окончательно.

Одновременно с борьбой за Галич возобновилась борьба за Киев между старыми соперниками, Мономаховичами и Ольговичами: Михаил Всеволодович Черниговский оспаривал Киевский столу Владимира Рюриковича. Даниил был союзником последнего и не раз помогал ему; а на противной стороне находились враждебные ему князья Болоховские. Однажды под Торческом он вместе с Владимиром Рюриковичем потерпел поражение от Чернигово-Северских князей и наемных половцев; причем Владимир захвачен в плен Половцами. Крамольные галицкие бояре воспользовались несчастьем князя и призвали на свой стол Михаила Всеволодовича Черниговского (1235). А Киев в это время переходил из рук в руки: мы видим здесь то Северского князя Изяслава Владимировича (внук героя «Слова о полку Игореве»), то успевшего выкупиться из плена Владимира Рюриковича, то известного Ярослава Всеволодовича Переяславско-Суздальского. Когда же во время Батыева нашествия Георгий II был убит и брат его Ярослав удалился на север, чтобы наследовать великое княжение Владимиро-Суздальское, тогда Михаил Черниговский захватил для себя Киев, а в Галиче оставил сына своего Ростислава. Неопытностью последнего и воспользовался Даниил Романович.

Ростислав отправился в поход на литовцев, и в его отсутствие Даниил подступил к Галичу. Подъехав к стенам, он начал взывать: «О мужи градские! Доколе хотите терпеть державу князей иноплеменных?» Граждане, всегда склонявшиеся на его сторону, услыхав его голос, начали говорить друг другу: «Вот наш державец, данный нам Богом» и, по словам летописца, «пустились к нему как дети к отцу, как пчелы к матке, как жаждущие к источнику». Тщетно пытались удержать народ черниговские сторонники, с дворским Григорием и епископом Артемием во главе; наконец и сами они, скрывая досаду и приняв на себя умиленный вид, вышли к Даниилу и сказали: «Приди, князь, и прими город». Данило вступил в Галич, принес благодарственные молитвы в соборном храме Богородицы и водрузил свое знамя на «Немецких» воротах. Тогда бояре, бывшие в походе с Ростиславом, также поспешили к Данилу, и, упав ему в ноги, просили прощения за то, что держали иного князя. Данило простил их. На этот раз он окончательно утвердился на Галицком столе. Вскоре потом, когда Михаил Всеволодович из страха перед татарами бежал в Угрию, Галицкий князь захватил в свои руки и самый Киев. Брат его Василько держал Волынь. Следовательно, Романовичи располагали теперь силами почти всей Юго-Западной Руси; оставшиеся в ней мелкие удельные князья были их подручниками. Казалось бы, эти объединенные земли могли противостать надвигавшейся татарской туче. Но объединение было только кажущееся, поверхностное; обширные владения не имели тесной сплоченности; не существовало необходимой для борьбы с татарами и хорошо устроенной военной силы; да и было уже слишком поздно для того, чтобы приготовить какой-нибудь действительный отпор.

Время между Калкской битвой и Батыевым нашествием замечательно еще обилием летописных известий о разных бедствиях и явлениях природы, которые, естественно, должны были смутить умы и настроить их тревожным образом. Таковы: огромные пожары, например, в Новгороде Великом и во Владимире-на-Клязьме; явление кометы (1233 г.); необыкновенная засуха на севере, от которой загорались леса и далеко распространялся дымный туман; чрезвычайно сильные дожди, сопровождаемые наводнениями (в Новгородской земле в 1228 г. и в Галицкой в 1229 г.); страшный голод, повлекший за собой мор во многих местах Руси, особенно в Новгороде Великом (1230 г.). В том же 1230 г. 3 мая случилось большое землетрясение, которое отозвалось и на севере, в Новгороде и Владимире, но особенно сильно было в Киеве и Переяславле-Русском. В Печерском монастыре храм Богородицы расступился на четыре части, то есть дал большие трещины. Там в этот день праздновали память Феодосия Печерского; присутствовали митрополит Кирилл, великий князь Владимир Рюрикович с боярами и толпой киевлян; в каменной трапезнице сверху попадали камни и уничтожили кушанья и напитки, приготовленные для празднества. А в Переяславле-Русском соборный храм св. Михаила расселся на две стороны и упала часть храмового верха; причем попортила иконы и паникадила. Любопытно, что вскоре затем, в том же мае месяце, случилось на Руси солнечное затмение, которое в Киевской земле сопровождалось какими-то огненными и разноцветными столпами (северным сиянием?), что навело великий ужас на жителей. Многие вообразили, что настал конец миру, и начали прощаться друг с другом. Спустя шесть лет солнечное затмение повторилось.

* * *

Между тем с востока, из Азии, надвинула грозная туча. Кипчак и всю сторону к северу и западу от Арало-Каспия Чингисхан назначил своему старшему сыну Джучи, который должен был докончить покорение этой стороны, начатое Джебе и Субудаем. Но внимание монголов пока еще было отвлечено упорной борьбой на востоке Азии с двумя сильными царствами: империей Ниучей и соседней с ней Тангутской державой. Эти войны с лишком на десять лет отсрочили разгром Восточной Европы. К тому же Джучи умер; а за ним вскоре последовал и сам Темучин (1227), успев перед смертью лично разрушить царство Тангутское. В живых оставалось после него три сына: Джагатай, Огодай и Тулуй. Преемником своим, или верховным ханом, он назначил Огодая как наиболее умного между братьями; Джагатаю предоставил Бухарию и восточный Туркестан, Тулую — Иран и Персию; а Кипчак должен был поступить во владение сыновей Джучи. Темучин завещал своим потомкам продолжать завоевания и даже начертал для них общий план действия. Великий курултай, собранный на его родине, то есть на берегах Керлона, подтвердил его распоряжения. Огодай, еще при отце начальствовавший в Китайской войне, неустанно продолжал эту войну до тех пор, пока не разрушил вконец империи Ниучей и не утвердил там своего владычества (1234 г.). Тогда только он обратил внимание на другие страны и между прочим начал готовить великий поход на Восточную Европу.

В течение этого времени татарские темники, начальствовавшие в Прикаспийских странах, не оставались в бездействии; а старались удержать в подчинении кочевников, покоренных Джебе Субудаем. В 1228 г., по известию русской летописи, «с низу» (с Волги) прибежали в пределы болгар саксины (неизвестное для нас племя) и Половцы, теснимые татарами; прибежали также из страны Прияицкой разбитые ими сторожевые отряды болгарские. Около того же времени, по всей вероятности, были покорены башкиры, соплеменники угров. Спустя три года татары предприняли разведочный поход вглубь Камской Болгарии и зазимовали в ней где-то не доходя Великого города. Половцы с своей стороны, по-видимому, пользовались обстоятельствами для того, чтобы оружием отстаивать свою независимость. По крайней мере их главный хан Котян впоследствии, когда искал убежища в Угрии, говорил угорскому королю, что он два раза разбил татар.

Покончив с империей Ниучей, Огодай главные силы монголо-татар двинул на завоевание Южного Китая, Северной Индии и остальной части Ирана; а на покорение Восточной Европы отделил 300 000, начальство над которыми вручил молодому племяннику своему Батыю, сыну Джучиеву, уже успевшему отличиться в азиатских войнах. В руководители ему дядя назначил известного Субудай-Багадура, который после Калкской победы вместе с Огодаем докончил покорение Северного Китая. Великий хан дал Батыю и других испытанных воевод, в том числе Бурундая. В этом походе участвовали и многие молодые Чингисиды, между прочим, сын Огодая Гаюк и сын Тулуя Менгу, будущие преемники великого хана. От верховьев Иртыша полчище двигалось на запад, по кочевьям разных турецких орд, постепенно присоединяя к себе значительные их части; так что за реку Яик оно перешло в количестве полумиллиона ратников по крайней мере. Один из мусульманских историков, говоря об этом походе, прибавляет: «От множества воинов земля стонала; от громады войска обезумели дикие звери и ночные птицы». Это уже не была отборная конница, предпринявшая первый набег и сражавшаяся на Калке; теперь медленно двигалась огромная орда с своими семьями, кибитками и стадами. Она постоянно перекочевывала, останавливаясь там, где находила достаточные пастбища для своих коней и прочего скота. Вступив в Поволжские степи, Батый сам продолжал движение на земли Мордвы и Половцев; а на север отделил часть войск с Субудай-Багадуром для завоевания Камской Болгарии, которое сей последний и совершил осенью 1236 года. Это завоевание по обычаю татарскому сопровождалось страшным опустошением земли и избиением жителей; между прочим Великий город был взят и предан пламени.

По всем признакам, движение Батыя совершалось по заранее обдуманному способу действия, основанному на предварительных разведках о тех землях и народах, которые решено было покорить. По крайней мере это можно сказать о зимнем походе на Северную Русь. Очевидно, татарские военачальники уже имели точные сведения о том, какое время года наиболее благоприятно для военных действий в этой лесистой стороне, изобилующей реками и болотами; посреди них движение татарской конницы было бы весьма затруднительно во всякое другое время, за исключением зимы, когда все воды скованы льдом, достаточно крепким, чтобы выносить конные полчища.

Только изобретение европейского огнестрельного оружия и устройство больших постоянных армий произвели переворот в отношении народов оседлых и земледельческих к народам кочевым, пастушеским. До этого изобретения перевес в борьбе часто был на стороне последних; что весьма естественно. Кочевые орды почти всегда в движении; части их всегда более или менее держатся вместе и действуют плотной массой. У кочевников нет различия по занятиям и привычкам; все они воины. Если воля энергичного хана или обстоятельства соединили большое число орд в одну массу и устремили их на оседлых соседей, то последним трудно было оказать успешное сопротивление разрушительному стремлению, особенно там, где природа имела равнинный характер. Рассеянный по своей стране земледельческий народ, привыкший к мирным занятиям, не скоро мог собраться в большое ополчение; да и это ополчение, если успевало выступить вовремя, далеко уступало своим противникам в быстроте движений, в привычке владеть оружием, в уменьи действовать дружно и натиском, в военной опытности и находчивости, а также в воинственном духе.

Всеми подобными качествами в высокой степени владели монголо-татары, когда они явились в Европу. Темучин дал им главное орудие завоевания: единство власти и воли. Пока кочевые народы разделены на особые орды, или роды, власть их ханов имеет, конечно, патриархальный характер родоначальника и далеко не безгранична. Но когда силой оружия одно лицо подчиняет себе целые племена и народы, то, естественно, оно поднимается уже на высоту недосягаемую для простого смертного. Старые обычаи еще живут у этого народа и как бы ограничивают власть верховного хеша; охранителями таких обычаев у монголов являются курултаи и знатные влиятельные роды; но в руках ловкого, энергичного хана уже сосредоточено много средств, чтобы (делаться безграничным деспотом. Сообщив кочевым ордам единство, Темучин еще усилил их могущество введением однообразной и хорошо приспособленной военной организации. Войска, выставленные этими ордами, устроены были на основании строго десятичного деления. Десятки соединялись в сотни, последние — в тысячи, с десятниками, сотниками и тысячниками во главе. Десять тысяч составляли самый большой отдел под названием «тумана» и состояли под начальством темника. Место прежних более или менее свободных отношений к предводителям заступила строгая военная дисциплина. Неповиновение или преждевременное удаление с поля битвы наказывались смертью. В случае возмущения не только участники его подвергались казни, но и весь род их осуждался на истребление. Изданная Темучином так называемая Яса (род свода узаконений) хотя и была основана на старых монгольских обычаях, но значительно усиливала их строгость по отношению к разным поступкам и носила поистине драконовский или кровавый характер.

Беспрерывный и долгий ряд войн, начатых Темучином, развил у монголов замечательные по тому времени стратегические и тактические приемы, т.е. вообще военное искусство. Там, где местность и обстоятельства не мешали, монголы действовали в неприятельской земле облавой, в которой они особенно привычны; так как этим способом происходила обыкновенно ханская охота на диких зверей. Полчища разделялись на части, шли в обхват и потом сближались к заранее назначенному главному пункту, опустошая огнем и мечом страну, забирая пленников и всякую добычу. Благодаря своим степным, малорослым, но крепким коням, монголы могли делать необыкновенно быстрые и большие переходы без отдыхов, без остановок. Кони их были закалены и приучены переносить голод и жажду так же, как их всадники. Притом последние обыкновенно в походах имели с собой по нескольку запасных коней, на которых пересаживались по мере надобности. Неприятели их были часто поражаемы появлением варваров в то время, когда считали их еще на далеком от себя расстоянии. Благодаря такой коннице разведочная часть у монголов стояла на замечательной степени развития. Всякому движению главных сил предшествовали мелкие отряды, рассеянные впереди и с боков, как бы веером; позади тоже следовали наблюдательные отряды; так что главные силы были обеспечены от всякой случайности и неожиданности.

Относительно вооружения монголы хотя имели копья и кривые сабли, но по преимуществу были стрелки (некоторые источники, например, армянские летописцы, называют их «народ стрелков»); они с такой силой и искусством действовали из лука, что длинные стрелы их, снабженные железным наконечником, пронизывали твердые панцири. Обыкновенно монголы старались сначала ослабить и расстроить неприятеля тучей стрел, а потом уже бросались на него врукопашную. Если при этом встречали мужественный отпор, то обращались в притворное бегство; едва противник пускался преследовать их и тем расстраивал свой боевой порядок, как они ловко повертывали коней и вновь делали дружный натиск по возможности со всех сторон. Закрытие их составляли щиты, сплетенные из тростника и обтянутые кожей, шлемы и панцири, также сделанные из толстой кожи, у иных покрытые еще железной чешуей. Кроме того, войны с более образованными и богатыми народами доставляли им немалое количество железных кольчуг, шлемов и всякого рода вооружения, в которое облекались их воеводы и знатные люди. На знаменах их начальников развевались хвосты коней и диких буйволов. Начальники обыкновенно сами не вступали в битву и не рисковали своей жизнью (что могло произвести замешательство), а управляли сражением, находясь где-нибудь на возвышении, окруженные своими ближними, слугами и женами, конечно, все верхом.

Кочевая конница, имея решительный перевес над оседлыми народами в открытом поле, встречала, однако, важное для себя препятствие в виде хорошо укрепленных городов.

Но и с этим препятствием монголы уже привыкли справляться, научившись искусству брать города в Китайской и Ховарезмской империях. У них завелись и стенобитные машины. Обыкновенно осажденный город они окружали валом; а где был лес под руками, то огораживали тыном, таким образом прекращали самую возможность сообщения города с окрестностями. Затем ставили стенобитные машины, из которых метали большие камни и бревна, а иногда и зажигательные вещества; таким образом производили в городе пожар и разрушение; осыпали защитников тучей стрел или приставляли лестницы и лезли на стены. Чтоб утомить гарнизон, они вели приступы беспрерывно днем и ночью, для чего свежие отряды постоянно чередовались друг с другом. Если варвары научились брать большие азиатские города, укрепленные каменными и глиняными стенами, тем легче могли они разрушать или сжигать деревянные стены русских городов. Переправа через большие реки не особенно затрудняла монголов. Для того служили им большие кожаные мешки; их туго набивали платьем и другими легкими вещами, крепко стягивали и, привязав к хвосту коней, таким образом переправлялись. Один персидский историк XIII века, описывая монголов, говорит: «Они имели мужество львиное, терпение собачье, предусмотрительность журавлиную, хитрость лисицы, дальнозоркость вороны, хищность волчью, боевой жар петуха, попечительность курицы о своих ближних, чуткость кошки и буйность вепря при нападении».

Что могла противопоставить этой огромной сосредоточенной силе древняя раздробленная Русь?

Борьба с кочевниками турецко-татарского корня была для нее уже привычным делом. После первых натисков и Печенегов, и Половцев раздробленная Русь потом постепенно освоилась с этими врагами и взяла над ними верх. Однако она не успела отбросить их назад в Азию или покорить себе и воротить свои прежние пределы; хотя кочевники эти были также раздроблены и также не подчинялись одной власти, одной воле. Каково же было неравенство в силах с надвигавшей теперь грозной монголо-татарской тучей!

В военном мужестве и боевой отваге русские дружины, конечно, не уступали монголо-татарам; а телесной силой, несомненно, их превосходили. Притом Русь, бесспорно, была лучше вооружена; ее полное вооружение того времени мало чем отличалось от вооружения немецкого и вообще западноевропейского. Между соседями она даже славилась своим боем. Так, по поводу похода Даниила Романовича на помощь Конраду Мазовецкому против Владислава Старого в 1229 г. Волынский летописец замечает, что Конрад «любил русский бой» и полагался на русскую помощь более, чем на своих ляхов. Но составлявшие военное сословие Древней Руси княжие дружины были слишком малочисленны для отпора напиравшим теперь с востока новым врагам; а простой народ в случае надобности набирался в ополчение прямо от плуга или от своих промыслов и хотя отличался стойкостью, обычной всему русскому племени, но не имел большого навыка владеть оружием или производить дружные, быстрые движения. Можно, конечно, обвинять наших старых князей в том, что они не поняли всей опасности и всех бедствий, грозивших тогда от новых врагов, и не соединили свои силы для дружного отпора. Но, с другой стороны, не должно забывать, что там, где предшествовал долгий период всякого рода разъединения, соперничества и развития областной обособленности, там никакая человеческая воля, никакой гений не могли совершить быстрое объединение и сосредоточение народных сил. Такое благо дается только долгими и постоянными усилиями целых поколений при обстоятельствах, пробуждающих в народе сознание своего национального единства и стремление к своему сосредоточению. Древняя Русь сделала то, что было в ее средствах и способах. Каждая земля, почти каждый значительный город мужественно встречали варваров и отчаянно защищались, едва ли имея притом какую-либо надежду победить. Иначе не могло и быть. Великий исторический народ не уступает внешнему врагу без мужественного сопротивления, хотя бы и при самых неблагоприятных обстоятельствах.

В начале зимы 1237 года татары прошли сквозь мордовские леса и расположились станом на берегах какой-то реки Онузы. Отсюда Батый отправил к рязанским князьям, по словам летописи, «жену чародейку» (вероятно, шаманку) и при ней двух мужей, которые потребовали у князей части их имения в людях и в конях.

Старший князь, Юрий Игоревич, поспешил созвать на сейм своих родичей, удельных князей рязанских, пронских и муромских. В первом порыве мужества князья решили защищаться, и дали благородный ответ послам: «Когда мы не останемся в живых, то все будет ваше». Из Рязани татарские послы отправились во Владимир с теми же требованиями. Видя, что рязанские силы слишком незначительны для борьбы с монголами, Юрий Игоревич распорядился таким образом: одного из своих племянников послал к великому князю Владимирскому с просьбой соединиться против общих врагов; а другого с той же просьбой направил в Чернигов. Затем соединенное рязанское ополчение двинулось к берегам Воронежа навстречу врагу; но избегало битвы в ожидании помощи. Юрий попытался прибегнуть к переговорам и отправил единственного своего сына Феодора во главе торжественного посольства к Батыю с дарами и с мольбою не воевать Рязанской земли. Все эти распоряжения не имели успеха. Феодор погиб в татарском стане: если верить преданию, он отвечал отказом на требование Батыя привести ему свою прекрасную супругу Евпраксию и был убит по его приказанию. Помощь ниоткуда не являлась. Князья Чернигово-Северские отказались прийти на том основании, что рязанские не были на Калке, когда их также просили о помощи; вероятно, черниговцы думали, что гроза до них не дойдет или еще очень от них далека. А нерасторопный Юрий Всеволодович Владимирский медлил и также опоздал со своей помощью, как в Калкском побоище. Видя невозможность бороться с татарами в открытом поле, рязанские князья поспешили отступить и укрылись со своими дружинами за укрепления городов.

Вслед за ними полчища варваров хлынули на Рязанскую землю, и, по своему обычаю, охватив ее широкой облавой, принялись жечь, разрушать, грабить, избивать, пленять, совершать поругание женщин. Нет нужды описывать всех ужасов разорения. Довольно сказать, что многие селения и города были совершенно стерты с лица земли; некоторые известные имена их после того уже не встречаются в истории. Между прочим, спустя полтора столетия путешественники, плывшие по верхнему течению Дона, на холмистых берегах его видели только развалины и пустынные места там, где стояли когда-то цветущие города и села. Опустошение Рязанской земли производилось с особой свирепостью и беспощадностью еще и потому, что она была в этом отношении первой русской областью: варвары явились в нее, исполненные дикой, ничем не обузданной энергии, еще не пресыщенные русской кровью, не утомленные разрушением, не уменьшенные в количестве после бесчисленных битв.

16 декабря татары обступили стольный город Рязань и обнесли его тыном. Дружина и граждане, ободряемые князем, в продолжение пяти дней отражали нападения. Они стояли на стенах, не переменяясь и не выпуская из рук оружия; наконец стали изнемогать, между тем как неприятель постоянно действовал свежими силами. На шестой день татары сделали общий приступ; бросали огонь на кровли, громили стены бревнами из своих стенобитных орудий и наконец вломились в город. Последовало обычное избиение жителей. В числе убитых находился Юрий Игоревич. Его супруга с своими родственницами напрасно искала спасения в соборной Борисоглебской церкви. Что не могло быть разграблено, сделалось жертвой пламени. Рязанские предания украшают рассказы об этих бедствиях некоторыми поэтическими подробностями. Так, княгиня Евпраксия, услыхав о гибели своего супруга Феодора Юрьевича, бросилась из высокого терема вместе с маленьким сыном своим на землю и убилась до смерти. А один из рязанских бояр по имени Евпатий Коловрат находился на Черниговской земле, когда пришла к нему весть о татарском погроме. Он спешит в отечество, видит пепелище родного города и воспламеняется жаждой мести. Собрав 1700 ратников, Евпатий нападает на задние отряды татар, низлагает их богатыря Таврула и наконец, подавленный многолюдством, гибнет со всеми товарищами. Батый и его воины удивляются необыкновенному мужеству рязанского витязя. (Подобными рассказами, конечно, народ утешал себя в прошлых бедствиях и поражениях.) Но рядом с примерами доблести и любви к родине между боярами рязанскими нашлись примеры измены и малодушия. Те же предания указывают на боярина, изменившего родине и передавшегося врагам. В каждой стране татарские военачальники умели прежде всего отыскать предателей; особенно таковые находились в числе людей, захваченных в плен, устрашенных угрозами или соблазненных лаской. От знатных и незнатных изменников татары узнавали все, что им было нужно, о состоянии земли, о ее слабых сторонах, свойствах правителей и т.п. Эти предатели служили также лучшими проводниками для варваров при движении в странах, дотоле им неведомых.

Из Рязанской земли варвары двинулись в Суздальскую, опять в том же убийственном порядке, облавой охватывая эту землю. Главные их силы пошли обычным суздальско-рязанским путем на Коломну и Москву. Тут только встретила их суздальская рать, шедшая на помощь рязанцам, под начальством молодого князя Всеволода Юрьевича и старого воеводы Еремея Глебовича. Под Коломной великокняжеское войско было разбито наголову; Всеволод спасся бегством с остатками владимирской дружины; а Еремей Глебович пал в битве. Коломна взята и разорена. Затем варвары сожгли Москву, первый суздальский город с этой стороны. Здесь начальствовали другой сын великого князя, Владимир, и воевода Филипп Нянька. Последний также пал в битве, а молодой князь захвачен в плен. С какой быстротой действовали варвары при своем нашествии, с такой же медленностью происходили военные сборы в Северной Руси того времени. При современном вооружении Юрий Всеволодович мог бы выставить в поле все силы суздальские и новгородские в соединении с муромо-рязанскими. Времени для этих приготовлений было бы достаточно. Более чем за год нашли у него убежище беглецы из Камской Болгарии, которые принесли вести о разорении своей земли и движении страшных татарских полчищ. Но вместо современных приготовлений мы видим, что варвары уже двигались на самую столицу, когда Юрий, потерявши лучшую часть войска, разбитого по частям, отправился далее на север собирать земскую рать и звать на помощь братьев. В столице великий князь оставил сыновей, Всеволода и Мстислава, с воеводой Петром Ослядюковичем; а сам отъехал с небольшой дружиной. Дорогой он присоединил к себе трех племянников Константиновичей, удельных князей Ростовских, с их ополчением. С той ратью, какую успел собрать, Юрий расположился за Волгой почти на границе своих владений, на берегах Сити, правого притока Мологи, где и стал поджидать братьев, Святослава Юрьевского и Ярослава Переяславского. Первый действительно успел прийти к нему; а второй не явился; да едва ли и мог явиться вовремя: мы знаем, что в то время он занимал великий Киевский стол.

В начале февраля главная татарская рать обступила стольный Владимир. Толпа варваров приблизилась к Золотым воротам; граждане встретили их стрелами. «Не стреляйте!» — закричали татары. Несколько всадников подъехали к самым воротам с пленником, и спросили: «Узнаете ли вашего княжича Владимира?» Всеволод и Мстислав, стоявшие на Золотых воротах, вместе с окружающими тотчас узнали брата, плененного в Москве, и были поражены горестью при виде его бледного, унылого лица. Они рвались на его освобождение, и только старый воевода Петр Ослядюкович удержал их от бесполезной отчаянной вылазки. Расположив главный свой стан против Золотых ворот, варвары нарубили деревьев в соседних рощах и весь город окружили тыном; потом установили свои «пороки», или стенобитные машины, и начали громить укрепления. Князья, княгини и некоторые бояре, не надеясь более на спасение, приняли от епископа Митрофана пострижение в иноческий чин и приготовились к смерти. 8 февраля, в день мученика Феодора Стратилата, татары сделали решительный приступ. По примету, или набросанному в ров хворосту, они влезли на городской вал у Золотых ворот и вошли в новый, или внешний, город. В то же время со стороны Лыбеди они вломились в него через Медные и Ирининские ворота, а от Клязьмы — через Волжские. Внешний город был взят и зажжен. Князья Всеволод и Мстислав с дружиной удалились в Печерный город, т.е. в кремль. А епископ Митрофан с великой княгиней, ее дочерьми, снохами, внучатами и многими боярынями заперлись в соборном храме Богородицы на полатях, или хорах. Когда остатки дружины с обоими князьями погибли и кремль был взят, татары выломали двери соборного храма, разграбили его, забрали дорогие сосуды, кресты, ризы на иконах, оклады на книгах; мотом натаскали лесу в церковь и около церкви, и зажгли, Епископ и все княжее семейство, скрывшееся на хорах, погибли в дыму и пламени. Другие храмы и монастыри владимирские были также разграблены и отчасти сожжены; множество жителей подверглось избиению.

Уже во время осады Владимира татары взяли и сожгли Суздаль. Затем отряды их рассеялись по Суздальской земле. Одни пошли на север, взяли Ярославль и попленили Поволжье до самого Галича Мерского; другие разграбили Юрьев, Дмитров, Переяславль, Ростов, Волоколамск, Тверь; в течение февраля было взято до 14 городов, кроме многих «слобод и погостов».

Между тем Георгий Всеволодович все стоял на Сити и поджидал брата Ярослава. Тут пришла к нему страшная весть о разорении столицы и гибели княжего семейства, о взятии прочих городов и приближении татарских полчищ. Он послал трехтысячный отряд для разведок. Но разведчики вскоре прибежали назад с известием, что татары уже обходят русское войско. Едва великий князь, его братья Иван и Святослав и племянники сели на коней и начали устраивать полки, как татары, предводимые Бурундаем, ударили на Русь с разных сторон, 4 марта 1238 года. Сеча была жестокая; но большинство русского войска, набранное из непривычных к бою земледельцев и ремесленников, скоро смешалось и побежало. Тут пал и сам Георгий Всеволодович; братья его спаслись бегством, племянники также, за исключением старшего, Василька Константиновича Ростовского. Он попал в плен. Татарские военачальники склоняли его принять их обычаи и заодно с ними воевать Русскую землю. Князь с твердостью отказался быть предателем. Татары убили его и бросили в каком-то Шеренском лесу, подле которого временно расположились станом. Северный летописец по этому поводу осыпает похвалами Василька; говорит, что он был красив лицом, умен, мужественен и весьма добросердечен («сердцем же легок»). «Кто ему служил, хлеб его ел и чашу его пил, тот уже никак не мог быть на службе у иного князя», — прибавляет летописец. Епископ ростовский Кирилл, спасшийся во время нашествия в отдаленный город своей епархии, Белозерск, воротясь, отыскал тело великого князя, лишенное головы; потом взял тело Василька, принес его в Ростов и положил в соборном храме Богородицы. Впоследствии нашли также голову Георгия и положили в гроб его.

В то время как одна часть татар двигалась на Сить против великого князя, другая дошла до новгородского пригорода Торжка и осадила его. Граждане, предводимые своим посадником Иванком, мужественно защищались; целые две недели варвары потрясали стены своими орудиями и делали постоянные приступы. Тщетно новоторы ждали помощи из Новгорода; наконец они изнемогли; 5 марта татары взяли город и страшно его опустошили. Отсюда их полчища двинулись далее и пошли к Великому Новгороду известным Селигерским путем, опустошая страну направо и налево. Уже они дошли до «Игнач-Креста» (Крестцы?) и были только в ста верстах от Новгорода, как вдруг повернули на юг. Это внезапное отступление, впрочем, было весьма естественно при обстоятельствах того времени. Выросшие на высоких плоскостях и на горных равнинах Средней Азии, отличающихся суровым климатом и непостоянством погоды, монголо-татары были привычны к холоду и снегу и могли довольно легко переносить северорусскую зиму. Но привычные также к сухому климату, они боялись сырости и скоро от нее заболевали; их кони, при всей своей закаленности, после сухих степей Азии также с трудом переносили болотистые страны и влажный корм. В Северной России приближалась весна со всеми ее предшественниками, т.е. таянием снегов и разлитием рек и болот. Рядом с болезнями и конским падежом грозила страшная распутица; застигнутые ею полчища могли очутиться в весьма затруднительном положении; начавшиеся оттепели могли наглядно показать им, что их ожидало. Может быть, они проведали также о приготовлениях новгородцев к отчаянной обороне; осада могла задержать еще на несколько недель. Есть, кроме того, мнение, не лишенное вероятия, что тут сошлась облава, и Батый за последним временем счел уже неудобным составлять новую.

Во время обратного движения в степь татары опустошили восточную часть Смоленской земли и область Вятичей. Из городов, ими разоренных при этом, летописи упоминают только об одном Козельске, по причине его геройской обороны. Удельным князем здесь был один из Черниговских Ольговичей, малолетний Василий. Дружинники его вместе с гражданами решили защищаться до последнего человека и не сдавались ни на какие льстивые убеждения варваров. Батый, по словам летописи, стоял под этим городом семь недель и потерял множество убитыми. Наконец, татары своими машинами разбили стену и ворвались в город; граждане и тут продолжали отчаянно обороняться и резались ножами, пока не были все избиты, а юный князь их будто бы утонул в крови. За такую оборону татары по своему обыкновению прозвали Козельск «злым городом». Затем Батый докончил порабощение половецких орд. Главный их хан Котян с частью народа удалился в Венгрию, и там от короля Белы IV получил земли для поселения, под условием крещения половцев. Те же, которые остались в степях, должны были безусловно покориться монголам и увеличить их полчища. Из половецких степей Батый рассылал отряды, с одной стороны для покорения Приазовских и Прикавказских стран, а с другой — для порабощения Чернигово-Северской Руси. Между прочим, татары взяли Южный Переяславль, разграбили и разрушили там соборный храм Михаила и убили епископа Симеона. Потом они пошли на Чернигов. На помощь последнему явился Мстислав Глебович Рыльский, двоюродный брат Михаила Всеволодовича, и мужественно защищал город. Татары поставили метательные орудия от стен на расстоянии полуторного перелета стрелы и бросали такие камни, которые с трудом поднимали четыре человека. Чернигов был взят, разграблен и сожжен. Попавший в плен епископ Порфирий оставлен в живых и отпущен на свободу. Зимой следующего 1239 года Батый посылал отряды на север, чтобы докончить покорение Мордовской земли. Отсюда они ходили в Муромскую область и сожгли Муром. Потом опять воевали на Волге и Клязьме; на первой взяли Городец Радилов, а на второй — город Гороховец, который, как известно, составлял владение Успенского Владимирского собора. Это новое нашествие произвело страшный переполох во всей Суздальской земле. Уцелевшие от прежнего погрома жители бросали свои дома и бежали куда глаза глядят; преимущественно спасались в леса.

Покончив с сильнейшей частью Руси, т.е. с великим княжением Владимирским, отдохнув в степи и откормив своих коней, Татары обратились теперь на Юго-Западную, Зад-непровскую Русь, а отсюда положили идти далее, в Венгрию и Польшу.

Уже во время разорения Переяславля Русского и Чернигова один из татарских отрядов, предводимый двоюродным братом Батыя, Менгу-ханом, приблизился к Киеву, чтобы разведать о его положении и средствах обороны. Остановясь на левой стороне Днепра, в городке Песочном, Менгу, по сказанию нашей летописи, любовался красотой и величием древней русской столицы, которая живописно возвышалась на береговых холмах, блистая белыми стенами и позлащенными главами своих храмов. Монгольский князь попытался склонить граждан к сдаче; но те не хотели о ней и слышать и даже убили посланцев. В то время Киевом владел Михаил Всеволодович Черниговский. Хотя Менгу ушел; но не было сомнения, что он воротится с большими силами. Михаил не счел удобным для себя дожидаться татарской грозы, малодушно оставил Киев и удалился в Угрию. Вскоре затем первопрестольный город перешел в руки Даниила Романовича Волынского и Галицкого. Однако и этот знаменитый князь, при всем мужестве своем и обширности своих владений, не явился для личной обороны Киева от варваров, а поручил его тысяцкому Димитрию.

Зимой 1240 года несметная татарская сила переправилась за Днепр, облегла Киев и огородила его тыном. Тут был сам Батый со своими братьями, родными и двоюродными, а также лучшие его воеводы Субудай-Багадур и Бурундай. Летописец русский наглядно изображает огромность татарских полчищ, говоря, будто от скрипа их телег, рева верблюдов и ржания коней жители города не могли слышать друг друга. Свои главные приступы татары устремили на ту часть, которая имела наименее крепкое положение, т.е. на западную сторону, с которой к городу примыкали некоторые дебри и почти ровные поля. Стенобитные орудия, особенно сосредоточенные противу Лядских ворот, день и ночь били стену, пока не сделали пролома. Произошла самая упорная сеча, «копейный лом и скепание щитов»; тучи стрел омрачали свет. Враги, наконец, ворвались в город. Киевляне геройской, хотя и безнадежной обороной поддержали древнюю славу первопрестольного русского города. Они собрались вокруг Десятинного храма Богородицы и тут ночью наскоро огородились укреплениями. На следующий день пал и этот последний оплот. Многие граждане с семействами и имуществом искали спасения на хорах храма; хоры не выдержали тяжести и рухнули. Это взятие Киева совершилось 6 декабря, в самый Николин день. Отчаянная оборона ожесточила варваров; меч и огонь ничего не пощадили; жители большей частью избиты, а величественный город превратился в одну огромную груду развалин. Тысяцкого Димитрия, захваченного в плен израненным, Батый, однако, оставил в живых «ради его мужества».

Опустошив Киевскую землю, татары двинулись в Волынскую и Галицкую, побрали и разорили многие города, в том числе стольные Владимир и Галич. Только некоторые места, отлично укрепленные природой и людьми, они не могли взять с бою, например, Колодяжен и Кременец; но первым все-таки овладели, склонив жителей к сдаче льстивыми обещаниями; а потом вероломно их избили. Во время этого нашествия часть населения Южной Руси разбежалась в дальние страны; многие укрылись в пещеры, леса и дебри.

Между владельцами Юго-Западной Руси нашлись такие, которые при самом появлении татар покорялись им, чтобы спасти свои уделы от разорения. Так поступили Болоховские. Любопытно, что Батый пощадил их землю подтем условием, чтобы жители ее сеяли пшеницу и просо на татарское войско. Замечательно и то, что Южная Русь сравнительно с Северной оказала гораздо слабейшее сопротивление варварам. На севере старшие князья, Рязанский и Владимирский, собрав силы своей земли, отважно вступили в неравную борьбу с татарами и погибли с оружием в руках. А на юге, где князья издавна славились военной удалью, мы видим иной образ действия. Старшие князья, Михаил Всеволодович, Даниил и Василько Романовичи, с приближением татар покидают свои земли, чтобы искать убежища то в Угрии, то в Польше. Как будто у князей Южной Руси достало решимости на общий отпор только при первом нашествии татар, а Калкское побоище навело на них такой страх, что участники его, тогда еще молодые князья, а теперь уже старшие, боятся новой встречи с дикими варварами; они предоставляют своим городам обороняться в одиночку и гибнуть в непосильной борьбе. Замечательно также, что эти старшие южнорусские князья продолжают свои распри и счеты за волости в то самое время, когда варвары уже наступают на их родовые земли.

После Юго-Западной Руси пришла очередь соседних западных стран, Польши и Угрии. Уже во время пребывания на Волыни и в Галиции Батый по обыкновению посылал отряды в Польшу и к Карпатам, желая разведать пути и положение тех стран. По сказанию нашей летописи, помянутый воевода Димитрий, чтобы спасти Юго-Западную Русь от совершенного опустошения, старался ускорить дальнейший поход татар и говорил Батыю: «Не медли долго в земле сей; уже время тебе идти на угров; а если будешь медлить, то там успеют собрать силы и не пустят тебя в свои земли». И без того татарские вожди имели обычай не только добывать все нужные сведения перед походом, но и быстрыми, хитро задуманными движениями воспрепятствовать всякому сосредоточению больших сил.

Тот же Димитрий и другие южнорусские бояре могли сообщить Батыю многое о политическом состоянии своих западных соседей, которых они нередко посещали вместе со своими князьями, часто роднившимися и с польскими, и с угорскими государями. А это состояние уподоблялось раздробленной Руси и весьма благоприятствовало успешному нашествию варваров. В Италии и Германии того времени в полном разгаре кипела борьба Гвельфов и Гибеллинов. На престоле Священной Римской империи сидел знаменитый внук Барбароссы, Фридрих II. Помянутая борьба совершенно отвлекала его внимание, а в самую эпоху Татарского нашествия он усердно занимался военными действиями в Италии против сторонников папы Григория IX. Польша, будучи раздроблена на удельные княжества, так же, как и Русь, не могла действовать единодушно и представить серьезное сопротивление надвигавшей орде. В данную эпоху мы видим здесь двух старших и наиболее сильных князей, именно, Конрада Мазовецкого и Генриха Благочестивого, владетеля Нижней Силезии. Они находились во враждебных отношениях друг с другом; притом Конрад, уже известный недальновидной политикой (особенно призванием немцев для обороны своей земли от пруссов), был менее всех способен к дружному, энергичному образу действия. Генрих Благочестивый находился в родственных отношениях с чешским королем Венцеславом I и с угорским Белою IV. Ввиду грозившей опасности он пригласил чешского короля общими силами встретить врагов; но не получил от него своевременной помощи. Точно так же Даниил Романович давно убеждал угорского короля соединиться с Русью для отпора варваров, и также безуспешно. Угорское королевство в то время было одним из самых сильных и богатых государств в целой Европе; его владения простирались от Карпат до Адриатического моря. Завоевание такого королевства должно было особенно привлекать татарских вождей. Говорят, Батый еще во время пребывания в России отправил послов к угорскому королю с требованием дани и покорности и с упреками за принятие Котяновых половцев, которых татары считали своими беглыми рабами. Но надменные мадьяры или не верили в нашествие на свою землю, или считали себя достаточно сильными, чтобы отразить это нашествие. При собственном вялом, недеятельном характере, Бела IV был отвлекаем еще разными неустройствами своего государства, в особенности распрями с непокорными магнатами. Сии последние, между прочим, были недовольны водворением у себя половцев, которые производили грабежи и насилия, и вообще не думали покидать своих степных привычек.

В конце 1240 и начале 1241 года татарские полчища покинули Юго-Западную Русь и двинулись далее. Поход был зрело обдуман и устроен. Главные силы Батый сам повел через Карпатские проходы прямо в Угрию, которая и составляла теперь его ближайшую цель. По обе стороны были заранее отправлены особые армии, чтобы охватить Угрию огромной лавиной и отрезать ей всякую помощь от соседей. По левую руку, чтобы обойти ее с юга, пош\и разными дорогами чрез Седмиградию и Валахию сын Огодая Кадан и воевода Субудай-Багадур. А по правую руку двинулся другой двоюродный брат Батыя, Байдар, сын Джагатая. Он направился вдоль Малой Польши и Силезии и начал выжигать их города и селения. Тщетно некоторые князья и воеводы польские пытались сопротивляться в открытом поле; они терпели поражения в неравном бою; причем большей частью гибли смертью храбрых. В числе разоренных городов были Судомир, Краков и Бреславль. В то же время отдельные татарские отряды распространили опустошения свои далеко вглубь Мазовии и Великой Польши. Генрих Благочестивый успел приготовить значительное войско; получил помощь тевтонских, или прусских, рыцарей и ожидал татар у города Лигница. Байдархан собрал свои рассеянные отряды и ударил на это войско. Битва была очень упорна; не смогши сломить польских и немецких рыцарей, татары, по словам летописцев, прибегли к хитрости и смутили неприятелей ловко пущенным по их рядам кликом: «Бегите, бегите!» Христиане были разбиты, и сам Генрих пал геройской смертью. Из Силезии Байдар через Моравию направился в Угрию на соединение с Батыем. Моравия входила тогда в состав чешского королевства, и оборону ее Венцеслав поручил мужественному воеводе Ярославу из Стернберка. Разоряя все на своем пути, татары между прочим осадили город Оломуц, где заперся сам Ярослав; но тут потерпели неудачу; воевода даже успел сделать счастливую вылазку и нанести некоторый урон варварам. Но эта неудача не могла иметь значительного влияния на общий ход событий.

Меж тем главные татарские силы двигались сквозь Карпаты. Высланные вперед отряды с топорами частью изрубили, частью выжгли те лесные засеки, которыми Бела IV велел загородить проходы; их небольшие военные прикрытия были рассеяны. Перевалив Карпаты, татарская орда хлынула на равнины Венгрии и принялась жестоко их опустошать; а угорский король еще заседал на сейме в Буде, где совещался со своими строптивыми вельможами о мерах обороны. Распустив сейм, он теперь только принялся собирать войско, с которым и заперся в смежном с Будою Пеште.

После тщетной осады этого города Батый отступил. Бела последовал за ним с войском, число которого успело возрасти до 100 000 человек. Кроме некоторых магнатов и епископов, на помощь к нему пришел и его младший брат Коломан, владетель Славонии и Кроации (тот самый, который в юности княжил в Галиче, откуда был изгнан Мстиславом Удалым). Войско это беспечно расположилось на берегу речки Сайо, и здесь неожиданно было окружено полчищами Батыя. Мадьяры поддались паническому страху и в беспорядке толпились в своем тесном лагере, не смея вступить в битву. Только немногие храбрые вожди, в том числе Коломан, вышли из лагеря с своими отрядами и после отчаянной схватки успели пробиться. Все остальное войско уничтожено; король был в числе тех, которым удалось спастись бегством. После того татары беспрепятственно целое лето 1241 года свирепствовали в Восточной Венгрии; а с наступлением зимы перешли на другую сторону Дуная и опустошили западную его часть. При этом особые татарские отряды также деятельно преследовали угорского короля Белу, как прежде султана хорезмского Магомета. Спасаясь от них из одной области в другую, Бела дошел до крайних пределов угорских владений, т.е. до берегов Адриатического моря и, подобно Магомету, также спасся от своих преследователей на один из ближайших к берегу островов, где и оставался, пока миновала гроза. Более года татары пребывали в Угорском королевстве, опустошая его вдоль и поперек, избивая жителей, обращая их в рабство.

Наконец в июле 1242 года Батый собрал свои рассеянные отряды, обремененные несметной добычей, и, покинув Венгрию, направил обратный путь долиной Дуная чрез Болгарию и Валахию в южнорусские степи. Главным поводом к обратному походу послужило известие о смерти Огодая и вступлении на верховный ханский престол его сына Гаюка. Сей последний еще ранее покинул полчища Батыя и вообще не находился с ним в дружественных отношениях. Надобно было обеспечить за своим семейством те страны, которые пришлись на долю Джучи по разделу Чингисхана. Но кроме слишком большого удаления от своих степей и угрожавших несогласий между Чингизидами, были, конечно, и другие причины, побудившие татар воротиться на восток, не упрочив за собою подчинения Польши и Угрии. При всех своих успехах, татарские военачальники поняли, что дальнейшее пребывание в Венгрии или движение на запад были небезопасны. Хотя император Фридрих II по-прежнему увлекался борьбой с папством в Италии, однако в Германии повсюду проповедовался крестовый поход на татар; князья германские совершали везде военные приготовления и деятельно укрепляли свои города и замки. Эти каменные укрепления было уже не так легко брать, как деревянные города Восточной Европы. Закованное в железо, опытное в военном деле западноевропейское рыцарство также не обещало легкой победы. Уже во время пребывания в Венгрии татары не раз терпели разные неудачи и, чтобы одолеть неприятелей, часто должны были прибегать к своим военным хитростям, каковы: ложное отступление от осажденного города или притворное бегство в открытом сражении, лживые договоры и обещания, даже поддельные грамоты, обращенные к жителям как бы от имени угорского короля, и т.п. При осаде городов и замков в Угрии татары весьма щадили собственные силы; а более пользовались толпами пленных русских, половцев и самих угров, которых под угрозой избиения посылали заваливать рвы, делать подкопы, идти на приступ. Наконец и самые соседние страны, за исключением Средне дунайской равнины, по гористому, пересеченному характеру своей поверхности уже представляли мало удобств для степной конницы3.

Монголо-татары Джучиева улуса заняли своими кочевьями все Кипчакские степи. Остатки Печенегов, Торков и половцев, обращенные ими в рабство, впоследствии легко слились с ними, благодаря родству происхождения и языка. На пределах Южной Руси расположено было несколько отдельных орд под начальством особых темников, которые охраняли Кипчак и наблюдали за покорностью завоеванной страны. Степи Таврические и Азовские Батый предоставил но владение одному из своих родственников, а ту часть Джучиева удела, которая находилась в Юго-Западной Сибири и Северном Туркестане, отдал брату своему Шибану. Сам Батый и сын его Сартак с главной своей ордой расположились и степях Поволжских и Подонских. В летнее время татарские орды кочевали в северных частях степи, а на зиму спускались ближе к морям Черному и Каспийскому. Ханы первоначально не имели определенного местопребывания и также кочевали со своим двором и войском. Ставка, или орда, ханская от своих золотых украшений называлась «Золотою Ордою». Это название распространилось на все царство Батыево; кроме того, от прежних владетелей степи, кипчаков, или половцев, оно стало известно под именем «Кипчакской Орды». Главное местопребывание хана называлось еще Сарай; впоследствии оно утвердилось преимущественно на Ахтубе, рукаве нижней Волги, там, где теперь город Царев. Сюда должны были являться на поклон Батыю государи завоеванных им стран. А отсюда некоторые из них отправлялись в глубину Азии ко двору верховного монгольского хана; ибо Кипчакский улус сначала составлял только часть необъятной Монгольской империи; первые преемники Чингиза и Огодая еще сохраняли свою власть над всеми ее частями.

Когда умер Огодай (1241), правительницей царства сделалась самая влиятельная из его жен, Туракина. Она решила доставить престол своему старшему сыну Гаюку; для чего требовалось согласие великого сейма, или курултая, который мог выбирать любого из потомков Чингисовых. Уже не все его потомки жили тогда в согласии; между ними обозначились две партии: на одной стороне стояли дети Огодая и Джагатая, на другой — семейства Джучи и Тулуя. Прошло более четырех лет прежде нежели Туракине удалось добиться для своего сына торжественного избрания на великом курултае (1246). Один итальянский монах по имени Плано Карпини видел этот курултай, собравшийся на древней родине монгольских ханов, и оставил потомству любопытное описание своего путешествия на Волгу в Кипчакскую Орду и к источникам Амура в орду верховного хана.

Приведем главные черты из этого описания.

Папа Иннокентий IV отправил к татарским ханам монахов с предложением мира и с проповедью христианской религии. Во главе посольства был поставлен Плано Карпини, принадлежавший к Францисканскому ордену.

Зимой 1245 года посольство отправилось на восток, в Богемию и Польшу. У Конрада Мазовецкого оно встретилось с его союзником и родственником по жене Васильком Волынским, братом Даниила Романовича. По просьбе поляков Василько взял с собой это посольство и оказал ему гостеприимство в своей земле. Католические монахи не упустили случая предъявить русскому князю и духовенству папскую грамоту, заключавшую увещание воссоединиться с Римской церковью. Они получили уклончивый ответ, что такой вопрос не может быть решен в отсутствие Даниила, уехавшего в орду к Батыю. Василько дал послам проводников до Киева. На этом пути они подверглись опасности от литовцев, которые в то время участили свои набеги на Русскую землю. Дорогой они видели очень мало жителей, потому что большая часть населения была или избита или уведена в неволю. Киев, бывший прежде столь великим и многолюдным, они нашли бедным городком; в нем оставалось не более 200 домов, жители которых находились в жестоком рабстве у татар. Батый утвердил этот город за Ярославом Всеволодовичем Суздальским, который держал его посредством своего тысяцкого Димитрия Ейковича. По совету сего последнего монахи оставили в Киеве своих лошадей, потому что они не годились для степи, где только кони кочевников умеют отыскивать себе корм, разрывая снег копытами. Тысяцкий дал им коней и проводников до Канева, за которым находилась первая татарская застава. Тут послов остановили; но когда они объяснили причины своего посольства, начальники стражи отправили их к Куремсе. Этот темник, или воевода, начальствовал 60 000 войском и оберегал пределы Кипчака на правой стороне Днепра. У порога воеводского шатра монахов заставили три раза преклонить левое колено и запретили им наступать ногой на порог. В шатре они должны были представиться воеводе и его свите стоя на коленях. На всяком шагу от них требовали подарков. К счастью, в Польше они запаслись разными мехами, преимущественно бобровыми, которые и раздавали теперь понемногу. Куремса отправил их к Батыю. Ехали они Половецкими степями около берегов Азовского моря весьма скоро, меняя лошадей по три и по четыре раза в день. В конце Великого поста они достигли Батыева местопребывания.

Прежде чем представить послов хану, татарские чиновники объявили им, что надобно пройти меж двух огней. Те попытались спорить. «Ступайте смело, — сказали им. — Это нужно только для того, что ежели вы имеете при себе яд, то огонь истребит всякое зло». «Если так, то мы готовы идти, чтобы не оставаться в подозрении», — отвечали послы. По вручении подарков их ввели в ханскую ставку, заставив наперед преклониться и выслушать опять предостережение не наступать на порог. Речь свою они произнесли перед ханом на коленях; а потом вручили папскую грамоту, прося для ее перевода дать им толмачей; что и было исполнено.

«Батый живет великолепно, — описывает Карпини. — У него привратники и всякие чиновники, как у императора, и сидит он на высоком месте, как будто на престоле, с одною из своих жен. Все же прочие, как братья его и сыновья, так и другие вельможи, сидят ниже посредине на скамье, а остальные люди за ними на полу, мужчины с правой, женщины с левой стороны. Близ дверей шатра ставят стол, а на него питье в золотых и серебряных чашах. Батый и все татарские князья, а особливо в собрании, не пьют иначе как при звуке песен или струнных инструментов. Когда же выезжает, то всегда над головою его носят щит от солнца или шатерчик на копье (зонт). Так делают все татарские знатные князья и жены их. Сей Батый очень ласков к своим людям; но, несмотря на это, они чрезвычайно его боятся. В сражениях он весьма жесток, а на войне очень хитер и лукав, потому что воевал очень долго». «В войске Батыевом считается шестьсот тысяч человек; из них 150 000 Татар, а 450 000 иных неверных и христиан».

По приказу Батыя монахи отправлены в Азию ко двору верховного хана. Их везли с прежней скоростью. За Уралом они вступили в безводную степь Кангитов (ныне Киргизскую), где, как и в Половецкой, видели повсюду рассеянные человеческие черепа и кости. Потом они миновали землю «бесерменов» (хивинцев), Кара-Китай, Монголию и наконец прибыли в главный ханский стан. Гаюк пока до своего избрания не принял послов, а велел явиться к его матери, бывшей правительницею царства. Она имела огромный светло-пурпурный шатер, в котором могло поместиться слишком две тысячи человек; вокруг шатра шла деревянная ограда, расписанная разными изображениями. В его окрестностях расположились со своими людьми все татарские воеводы и знатные люди, составлявшие великий курултай. Они разъезжали на богато убранных конях; у многих коней узда, нагрудник и седло были густо покрыты золотом. Сами воеводы один день — являлись все одетые в белый пурпур, на другой день — в красный, на третий — в голубой, на четвертый — в ткань, шитую золотом. Они собирались в шатер и рассуждали там об избрании хана, выпивая при этом огромное количество кумысу. Между тем остальной народ располагался далеко за оградой. В толпе этой находились многие послы и владетели покоренных народов, прибывшие с дарами, в том числе великий князь суздальский Ярослав Всеволодович. Четыре недели пробили здесь монахи, прежде нежели совершились обряды избрания и возведения на престол Гаюка. Для этого последнего обряда в живописной долине между гор на берегу красивой речки устроен был шатер на столбах, обитых золотыми листами. Этот шатер назывался «Золотой Ордою». 25 августа 1246 г. около него собралось чрезвычайное множество народу. После чтения молитв и всенародных поклонов, обращенных на юг, воеводы вошли в шатер, посадили Гаюка на золотое седалище, положили перед ним меч и преклонили колена; а за ними сделал то же и весь народ. На приглашение принять власть Гаюк произнес: «Если вы хотите, чтобы я владел вами, то готов ли каждый из вас исполнять то, что я ему прикажу, приходить когда позову, идти куда пошлю, убивать кого велю?»

Получив утвердительный ответ, он продолжал: «Если так, то впредь слово уст моих да будет мечом моим». После того вельможи разостлали на земле войлок, посадили на него хана и в свою очередь сказали ему, что если он будет хорошо править, соблюдать правосудие и награждать вельмож по достоинству, то приобретет славу и весь свет покорится его власти; в противном случае лишится и самого войлока, на котором сидит. С этими словами посадили подле него на войлок его главную жену и обоих торжественно подняли вверх. Потом принесли ему множество золота, серебра и драгоценных камней, оставшихся в казне его предшественника. Хан роздал некоторую часть вельможам, а остальное велел хранить для себя. Торжество окончилось усердной попойкой и пиршеством, продолжавшимися до вечера. Гаюк при возведении на престол на вид имел от роду от 40 до 45 лет. Он был среднего роста и весьма серьезен, так что в это время никто не видел его смеющимся или шутившим. Он оказывал большую терпимость к христианам, имел при себе даже христианских священников (несториан), которые открыто совершали богослужение в часовне, построенной перед его большим шатром. Некоторые из его христианских слуг уверяли папских монахов, будто он намерен и сам принять крещение. По окончании помянутых обрядов Гаюк начал принимать многочисленных послов от разных народов, которые поднесли ему в дар бессчетное множество бархата, пурпура, шелковых, шитых золотом кушаков, дорогих мехов и пр. Около его шатров стояло до пятисот повозок, наполненных золотом, серебром и шелковыми одеждами. Все это было разделено между ханом и воеводами; а затем каждый из доставшейся ему части наделял своих людей. Еще много недель пришлось ждать монахам, пока они исполнили свое посольство и получили позволение воротиться в Европу. В течение этого времени они очень бедствовали, терпели голод и жажду. К счастью, судьба послала им на помощь одного доброго русского пленника, по имени Козьму. При всей своей свирепости и кровожадности монгольские завоеватели, как известно, щадили людей, знавших какое-либо художество. К числу таких людей принадлежал Козьма, бывший золотых дел мастером. Он показывал монахам только что изготовленный им для хана престол и ханскую печать его же работы.

Получив наконец ответную грамоту для папы, посольство тем же порядком воротилось назад.

К описанию своего путешествия Плано Карпини присоединил любопытные заметки о монгольских нравах и обычаях. Между прочим, он указывает на обилие всякого рода суеверий и колдовства; что весьма естественно у дикого языческого народа. Ворожба по крику и полету птиц и особенно по бараньим лопаткам была чрезвычайно распространена между монголами. Как огнепоклонники они окружали огонь великим уважением; не только втыкать в него нож, но и прикасаться ножом или рубить топором близ огня считалось большим грехом. Также строго запрещалось прикасаться плетью к стрелам, бить лошадь уздой, выливать на землю молоко и т.п. Кто входя к воеводе наступал на порог его ставки, того убивали без милосердия. Монголы обожали солнце, огонь, воду, землю и приносили им в жертву часть своей пищи и питья, особенно поутру перед началом еды; но сколько-нибудь устроенного торжественного богослужения (кажется) не совершалось. Были у них идолы, сделанные из войлока наподобие человека и поставленные по обеим сторонам двери; у воевод идолы приготовлялись из шелковых тканей и ставились посреди шатра, а другие — в крытой повозке вне его. О загробной жизни они имели самые грубые понятия и думали, что также будут жить и на том свете, т.е. размножать свои стада, есть, пить и пр. Поэтому знатного человека погребали с его шатром, поставив перед ним чашу с мясом и горшок с кобыльим молоком; зарывали с ним вместе кобылу с жеребенком, коня с уздой и седлом, а также серебряные и золотые вещи. Еще при этом одну лошадь съедали, а шкуру ее, набив соломой, развешивали на шестах над могилой. Иногда погребали с покойником и его любимейшего слугу. После того родственники умершего и все имущество его должны быть очищены огнем. Обряд этот состоял в том, что раскладывали два костра; подле них ставили два копья, соединенные наверху веревкой с привешенными к ней полотняными лоскутами, и под этой веревкой проводили людей, скот и самые кибитки, или юрты. В это время две колдуньи, стоя с двух сторон, прыскали на них водой и произносили заклятия. Их юрты круглые; они сделаны искусно из палок и прутьев и покрыты войлоком. Наверху оставляется отверстие для света и дыма; ибо посредине раскладывается огонь. Эти юрты легко разбираются и навьючиваются на верблюдов; но есть и такие, которые нельзя разобрать; а их перевозят на возах, запряженных быками. Монголы отличаются чрезвычайной жадностью. Вещь, которая им понравилась у иноземца, они вынуждают подарить себе или отнимают насильно. Иностранные послы и владетели, приезжавшие к ним, должны раздавать подарки на каждом шагу. Владея огромными стадами овец и баранов, варвары от чрезмерной скупости редко едят здоровую скотину, а более хворую или просто падаль.

Употребляют в пищу не только лошадей, но и собак, волков, лисиц и т.п., а по нужде даже человечье мясо. На походе могут несколько дней оставаться без пищи и продовольствоваться, например, тем, что вскрывают жилу у лошади и пьют кровь. (Свирепость их простирается до того, что иногда сосут кровь пойманного врага.) Зато при возможности чрезвычайно невоздержанны в пище, а также исполнены неутомимой похоти. Неразборчивости в пище соответствует крайняя неопрятность: никогда не моют ни посуды, ни платья, до крайности засаленных. Привычка разводить огонь из коровьего и конского помета — приобретенная в безлесных степях — была так сильна, что и в местах лесистых, каковы источники Амура, разводили огонь из помета, особенно для ханской потребности. Во взаимных сношениях монголы вообще дружны, редко ссорятся между собой, почти никогда не воруют друг у друга и не соблазняют женщин своего племени. Впрочем, за последнее преступление назначена смертная казнь; а за мелкие проступки жестоко секут. Каждый имеет жен сколько может содержать и покупает их у родителей. Женщины исполняют все работы; а мужчины в мирное время занимаются только охотой и стрельбой; о лошадях имеют большое попечение; ездят на очень коротких стременах. Женщины также ездят верхом, и некоторые стреляют не хуже мужчин. Платье мужское и женское одного покроя; только замужние женщины отличаются головным убором; последний представляет высокую, круглую корзину, которая к верху постепенно расширяется и оканчивается четвероугольником с воткнутым в него металлическим прутиком или пером. Войлочные шапки мужчин имеют небольшие поля, загнутые вверх спереди и с боков, но опущенные сзади. Мужчины выстригают макушку и кроме того полосу от одного уха до другого; подбривают также на лбу; затем оставшиеся напереди волосы отпускают до бровей, а назади отращивают как женщины, заплетают их в косы и кладут каждую за ухом.

Способы прически монголы, вероятно, переняли у китайцев, у которых вообще многое заимствовали. В особенности подражание Китаю отразилось у них на деспотическом характере верховной власти и на целом устройстве созданной ими огромной монархии. Уже удельные ханы, как Батый, и даже его воеводы держали себя надменно и повелительно, и доступ к своей особе окружали разными церемониями. Еще большими церемониями, коленопреклонениями и почти божеским почитанием окружена была особа верховного хана. Власть его сделалась безграничной. «Никто не смеет жить нигде, кроме того места, которое хан ему назначит. Он назначает, где кочевать воеводам, тысячники — сотникам, сотники — десятникам. Что бы он ни приказывал, в какое бы время и где бы ни было, на войну ли, на смерть ли, все это исполняется беспрекословно. Так же беспрекословно отдают ему, если у кого потребует незамужнюю дочь или сестру. Ежегодно или через несколько лет собирает он девиц из всех владений татарских; из них оставляет себе тех, которых хочет, а других раздает кому вздумается. Гонцам его или послам, приходящим к нему, жители обязаны давать корм и лошадей». При дворе ханском встречаем уже целую лестницу разных чиновников, а также секретарей или писцов. В обложении покоренных народов разнообразными налогами и поборами, в назначении численников и баскаков, в устройстве ямской гоньбы для ханских посланцев, разносивших ханские повеления, и т.п. — видно несомненное влияние китайских и отчасти персидских образцов, примененных к условиям полудикого степного быта.

Таковы были завоеватели, наложившие продолжительное ярмо на наше отечество.

По словам того же Карпини, порабощение Европы, прерванное смертью Огодая и последующим междуцарствием, должно было возобновиться с утверждением на престоле Гаюка. На том же курултае, где совершилось его избрание, решено было вновь собрать огромное войско и послать на Запад опять через Венгрию и Польшу. Но Гаюк питал неприязнь к своему двоюродному брату Батыю и уже хотел идти на него войной, как был застигнут внезапной смертью (осенью 1247 г.). Наступило новое междуцарствие, с управлением старшей жены Гаюка; вместе с тем рушился план нового похода на Европу. Батый, теперь самый сильный из монгольских владетелей, собрал курултай в Туркестане и заставил выбрать ханом самого приязненного себе из двоюродных братьев, Менгу, сына Тулуева. В следующем году это избрание подтверждено и на великом курултае в Каракоруме или на родине Чингисидов. Дело, однако, не обошлось без враждебных попыток со стороны потомков Огодая и Джагатая; за что некоторые из них поплатились жизнью или лишением владений. Ханство Персидское, или удел Тулуя, Менгу передал своему брату Гулагу; другому своему брату Кубилаю отдал Китай, а за Батыем утвердил его Кипчакское царство. Итак вследствие избирательного престолонаследия уже начались смуты в Монголо-Татарской империи, которые неизбежно должны были привести к ее распадению.

Отвлекаемый делами в Азии Батый поручал занятие русскими и вообще европейскими отношениями старшему сыну Сартаку, который с своей ордой кочевал в степях между Волгой и Доном. Сартак держал при себе многих христиан несторианского исповедания; отсюда распространился слух, будто и сам он сделался христианином. На основании этого ложного слуха французский король Людовик IX во время своего пребывания на острове Кипре отправил к нему посла, именно монаха Рубруквиса, в 1253 году. Последний направился к татарам Черным морем, Тавридой и Донскими степями.

Проезжая мимо Таврических соляных озер, Рубруквис заметил, что сюда приходят за солью со всех сторон Руси; Батый и Сартак поэтому сделали добычу соли важным источником своих доходов, обложив каждую нагруженную телегу пошлиной в два куска полотна. О самой Руси путешественник слышал как о стране, сплошь покрытой лесами и сильно опустошенной татарами: они продолжали разорять ее ежедневно; а тех жителей, которые не в состоянии более давать золото и серебро, угоняли в неволю со всеми их семействами и заставляли пасти стада. Татарские кочевья наполнились подобными толпами пленников из разных народов, но, по-видимому, более всего русскими людьми; ибо варвары к мусульманским народам относились снисходительнее, чем к христианским. Такое отношение объясняется отчасти тем, что среднеазийские мусульмане показывали менее отвращения к татарским обычаям и стояли ближе к их образу жизни, чем европейские христиане. Например, обычный и любимый напиток татар был кумыс, угощение которым они считали за большую честь; русские, по преимуществу перед другими христианами, смотрели на этот напиток с омерзением, и если бывали принуждены к его употреблению, то после того брали у своих священников отпускательные молитвы, как бы оскверненные идолослужением. Также относились они к употреблению в пищу конины, падали и животных, зарезанных рукой язычника или мусульманина. Достигнув реки Дона, Рубруквис нашел на его берегах русское селение, устроенное по приказу Батыя и Сартака, чтобы перевозить на лодках или паромах через реку послов и торговцев. За эту повинность селение было освобождено от обязанности давать коней проезжающим.

Представившись с обычными коленопреклонениями пред лицо Сартака, Рубруквис был отправлен им в орду Батыеву; так как молодой хан не решился дать ответную грамоту на письмо короля Людовика. На этом пути западные монахи были в большом страхе от разбойников; ибо многие бедняки, переселенные татарами в степи из Руси, Венгрии и Алании, соединялись в шайки по двадцати или тридцати человек и по ночам рыскали на степных конях, грабя и убивая всякого встречного. На берегу Волги монахи также нашли татарско-русское селение, занимавшееся перевозом послов, ехавших к Батыю и обратно. Батый в свою очередь не дал никакого ответа послам французского короля, а приказал им ехать на родину монголов в Каракорум и к великому хану Менгу. Рубруквис совершил это путешествие по азиатским степям с такими же великими трудностями, как и предшественник его Плано Карпини. Он несколько месяцев провел в главной Орде; видел при дворе великого хана многих христиан несторианского исповедания, свободно отправляющих свое богослужение; но встретил полное равнодушие к своей проповеди со стороны монголов. Это равнодушие особенно ярко выразилось в словах самого хана. Отпуская монахов обратно из своей Орды, Менгу сказал, между прочим, следующее: «Мы, монголы, веруем, что есть только один Бог; но как рукам Он дал много пальцев, так и людям назначил многие пути в рай. Вам, христианам, Он даровал Священное Писание; но вы его не соблюдаете; а нам дал волхвов; мы их слушаемся и живем в мире».

Рубруквис воротился тем же путем на Волгу к Батыю; причем видел только что основанный им город Сарай, где хан проводил часть зимы с своим кочевым двором. Отсюда посол направился через Дербент в Армению и далее, пока снова достиг Кипра. Отчет о его путешествии, представленный королю Людовику, подобно Карпиниеву, изобилует любопытными описаниями татарских обычаев и особенно главной Монгольской орды4.

Примечания

1. Важнейшие источники о монголо-татарах и Чингисхане представляют, во-первых, китайские летописцы. О них см. в «Истории первых четырех ханов из дома Чингисова» — отца Иакинфа Бичурина. СПб. 1829 и в «Истории и древностях восточной части Средней Азии» — проф. Васильева (Записки Археол. Общ. т. IV. СПб. 1859). Во-вторых, персидский летописец Рашид Эддин. Он жил при дворе монгольских владетелей Персии и написал в начале XIV века свой «Летописный сборник». Часть его летописи переведена на рус. язык профес. Березиным. См. Труды восточного отделения Археол. Общества. XIII. СПб. 1968. Еще ранее им же сделано извлечение из Рашид Эмина о нашествии монголов на Россию в Жур. М.Н. Пр. 1854 и 1855 гг. Рассказы Рашид Эмина о монголах и Чингисхане обыкновенно повторялись следующими мусульманскими летописцами, напр., хивинским ханом Абульгази в XVII веке (Его: «Родословная история о татарах», изданная в рус. переводе при Акад. Наук. 2 тома и «Родословие Турецкого племени» в рус. переводе в издании Березина «Библиотека восточных историков», т. II. Казань. 1854 г.) и неизвестным автором «Шейбаниады» в XVI в. (Ibid) т. I. 1849 г. Сюда же можно отнести извлечение из Персидской всеобщей истории Хайдемира (в переводе Григорьева «История Монголов» СПб. 1848 г.). В-третьих, бумийско-монгольская летопись Алтай Тобчи (золотое сокращение) издана в Труд. Восточ. отд. Археол. Общ. VI. СПб. 1858, с русским переводом ученого бурятского ламы Галсан Гомбоева. Летопись служила главным источником для «Монгольской Истории» Санон Сэцена, который подобно Абульгази был ханом одного Монгольского поколения. (Перевод этой истории на немец. язык был сделан академиком Шмидтом, S.-Ptrsb. 1829). В-четвертых, армянские. См. «Историю монголов инока Магакии. XIII века». Перевод и объяснения Патканова. СПб. 1871. Его же: «История монголов по армянским источникам». СПб. 1873—74 гг. В-пятых, для изображения быта и нравов монголо-татар превосходным источником служат европейские путешественники XIII века: Плано Карпини, Аспелин, Рубруквис и Марко Поло (Voyages faits principalement en Asie. La Haye., 1735). Первые два в русском переводе Языкова («Собрание путешествий к татарам»); а Марко Поло в переводе Шемякина (Чт. Об. И. и Др. 1861, кн. 3 и 4. и 1862, кн. 1—4). В-шестых, византийские историки Никифор Грегора, Акрополита и Пахимер. (Извлечения из них в Memoriae Populorum Стриттера т. III, часть 2.) В-седьмых, западные летописцы, например, Матвей Парижский.

Пособия: Палласа Sammlungen historischen Nachrichtem über die Mongolische Volkerschaften. S.-Ptrsb. 1776. Иакинфа Бичурина «Записки о Монголии». СПб. 1828. и «История о народах Средней Азии». СПб. 1848. Досона — Historie des Mongoles 4. vol. La Haye et Amst. 1834—35. Хаммера Geschichte der Goldenen Horde. Pest. 1840. Вольфа Geschichte der Mongolen oder Tataren. Breslau. 1872. Иванина «О военном искусстве и завоеваниях монголо-татар при Чингисхане и Тамерлане». СПб. 1775. Пржевальского «Монголия и страна Тангутов». СПб. 1875.

Относительно названий «монголы» и «татары» источники представляют смешение и путаницу. По-видимому, оба названия первоначально относились к одному племени; причем Монголы считаются как бы частью татарского семейства. Мы же употребляем эти названия в том смысле, какой они получили в науке на основании деления народов по языку, т.е. татар относим к племенам тюркским.

2. Полн. Собр. Рус. летописей. Особенно Ипатьевский список, тождественный с ним Академический и Новгородская лет. В Лаврент. сокращено, хотя, очевидно, это рассказ одного и того же автора. В. Лаврент. и Акад. Калкская битва приведена под 1223 г., в Ипат. и Новгород. — под 1224 г. Вернее, первый год. См. Куника «О признании 1223 года временем битвы при Калке». (Учен. Зап. Акад. Наук по 1 и 3 отделению, т. II, вып. 5. СПб. 1854. Ibidem его же заметки: «О связи Трапезундско-Сельджукской войны 1223 года с первым нашествием татар на северное Черноморье». «О перенесении иконы Николая из Корсуня в Новгород в 1223 г.», «О походе татар по Нейбурской летописи» и пр.) Его же: Renseignements sur les sources et recherches relatives a la premiere invasion des Tatares en Russie (Melanges Asiatiques. Т. II. Вып. 5. S.-Ptrsb. 1856 г.).

О гибели 70 богатырей, или «храброе», упомянуто в позднейших сводах (Воскресенском, Никоновском, Тверском, Новгородском четвертом). Главным героем сказания о них является тот же ростовский богатырь Александр Попович с своим слугою Торопом, которые отличились в Липицкой битве. Сказание (помещенное в Тверском своде) баснословит так: по смерти Константина Всеволодовича Ростовского этот Александр собрал других богатырей и уговорил их, вместо того чтобы служить разным князьям и в междоусобиях избивать друг друга, идти всем в Киев и поступить на службу к великому князю киевскому Мстиславу Романовичу. Вероятно, не без связи с этою богатырскою дружиною приведена и следующая похвальба Мстислава Романовича, сказанная при получении вести о нашествии татар: «Пока я сижу в Киеве, то по Яико и по Понтийское море, и по реку Дунай сабле (вражской) не махивати».

О событиях Юго-Запад. Руси см. Волынскую летопись по Ипат. списку. О землетрясении и солнечном затмении см. Лаврент.

3. Для нашествия татар на Северную Русь служат своды летописей Лаврентьевский (Суздальский) и Новгородский, а для нашествия на Южную — Ипатьевский (Волынский). В последнем рассказано весьма необстоятельно; так что о действиях татар в Киевской, Волынской и Галицкой землях имеем самые скудные известия. Некоторые подробности встречаем еще в позднейших сводах, Воскресенском, Тверском и Никоновском. Кроме того было особое сказание о нашествии Батыя на Рязанскую землю; но напечатано во Временнике Об. И. и Др. № 15. (О нем, вообще о разорении Рязанской земли см. в моей «Истории Рязанского княжества», глава IV.) Известие Рашид Эмина о походах Батыя переведено Березиным и дополнено примечаниями (Жур. М. Н. Пр. 1855. № 5). Г. Березиным развита и мысль о татарском способе действовать облавой.

О нашествии татар на Польшу и Венгрию см. Польско-латинские хроники Богуфала и Длугоша. Ропеля Geschichte Polens. I. Th. Палецкого D jiny narodu c'eskeho II. Его же Einfal der Mongolen. Prag. 1842. Майлата Ceschichte der Magyaren. I. Гаммер-Пургсталя Geschichte der Goldenen Horde. Вольф в своей Geschichte der Mongolen Oder Tataren, между прочим (гл. VI), подвергает критическому обзору рассказы названных историков о нашествии монголов; в особенности старается опровергнуть изложение Палацкого по отношению к образу действия чешского короля Венцеля, а также по отношению к известному сказанию о победе Ярослава Штернберка над татарами под Оломуцем.

4. Источники и пособия для Волжской, или Золотой, Орды: Хаммер Пургсталь Geschichte der Coldenen Horde. Pesth. 1840. Это сочинение, как известно, отличается недостатком критического отношения к своим источникам. Плано Карпини и Рубруквис см. в собрании Бержерона Voyages faits principalement en Asie. Haye. 1875. Кроме того, первый, т.е. Карпини, в переводе Языкова в «Собрании путешествий к татарам». СПб. 1825. А Рубруквис в русской сокращенной передаче Языкова в Трудах Рос. Академии. Ч. III. 1840 г. («Сартак, Батый и Мангу-хан»). The travels of ibn Batuta. By Samuel Lee. London. 1829. Извлечение из этого путешествия, относящееся к Золотой Орде см. в Jourunl asiatique. IV serie. XVI. Френа «Монеты ханов Улуса Джучиева». 1832. Савельева «Монеты Джучидские, Джагатайские» и т.д. в Записках Археологич. Общ. XII. Джефремери Fragments de geographies et d'historiens etc. У Вельяминова-Зернова «Касимовские цари». I. 226. Саблукова «Очерк внутреннего состояния Кипчакского царства» в прибавлениях к Саратов. Вед. 1844 и в Известиях Казанского Об. Археологии, Истории и Этнографии. XIII. Вып. 3. Казань. 1895. Березина «Очерк внутреннего устройства улуса Джучиева (преимущественно по ханским ярлыкам) в Трудах восточного отделения Археол. Общ. VIII. СПб. 1864. Ламы Галсана Гомбоева «О древних монгольских обычаях и суевериях, описанных у Плано Карпини» (Записки Арх. Общ. XIII). И.Д. Беляева «О монгольских чиновниках на Руси, упоминаемых в ханских ярлыках». (Архив Ист.-Юрид. Свед. Калачова, Кн. I. 1850.) Для Сарая собственно: Терещенка «Четырехлетние поиски в развалинах Сарая». (Жур. М. В. Д. 1847. Кн. 9) и его же «Окончательное исследование местности Сарая» в Зап. Акад. Н. по I и III отд. Т. II. Вып. I. Григорьева «О местоположении столицы Золотой Орды Сарая» в Ж.М. В. Д. 1845 «Об исследованиях Сарая в «Москвитян». 1848 г. № 1, Бруна «О резиденции ханов Золотой Орды до времен Джанибека» в Трудах третьего Археолог, съезда. Киев. 1878. Г. Брун полемизирует против выше названной статьи Григорьева и поддерживает мнение о существовании двух Сараев: древнейшего, ближе к Каспийскому морю, около Селитряного городка, и позднейшего, на месте Царева. См. еще «Раскопки в Сарае» (т.е. в Цареве) два письма С. Попова в газете «Современ. Изв.» за 1883—84 гг. На существование второго Сарая указывают и татарские монеты, на которых иногда стоит: «Старый Новый». Обильный материал для истории и этнографии Золотой Орды издан Тизенгаузеном: «Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды». Т. I. СПб. 1884. В предисловии любопытно указание на происхождение Золотоордынской истории Хаммера-Пургшталя из конкурса, объявленного Петерб. Академией Наук.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика