Александр Невский
 

XVI. Даниил, Миндовг и Русь Юго-Западная

Возвращение Даниила. — Построение Холма. — Крамольные бояре. — Борьба с Ростиславом. — Ярославская битва. — Даниил в Орде. — Австрийское наследство. — Союз с Белою IV и свидание в Пожоге. — Вопрос об унии с Римскою церковью и королевская корона. — Попытка свергнуть татарское иго. — Бурундаево нашествие. — Союз с поляками и походы на ятвягов. — Значение Даниила. — Литва и Черная Русь. — Объединительная деятельность Миндовга. — Его крещение и ловкая политика. — Возвращение к язычеству и гибель Миндовга. — Смуты в Литовско-Русском княжении. — Войшелг. — Галицко-Волынская Русь после Даниила. — Отношения ее к татарам и полякам. — Участие в татарских походах. — Владимир Василькович. — Выбор его наследника. — Происки Льва Даниловича. — Болезнь и кончина Владимира. — Отношения польские.

Во время татарского нашествия на Юго-Западную Русь Даниил Романович с приближенными боярами удалился в Венгрию, а оттуда в Польшу, где вместе с семейством нашел убежище у своих родственников и друзей, Конрада, князя Мазовецкого, и сына его Болеслава. Последний предоставил Даниилу собственный замок Вышгород, лежавший в безопасной, уединенной местности над Вислою. Здесь Галицкий князь оставался до того времени, когда пришло известие, что татары вышли из Русской земли и направились в Венгрию. Тогда Даниил и брат его Василько воротились в свои земли, где ожидало их печальное зрелище разорения и другие перемены. Своевольные бояре, пользуясь отсутствием князей, снова забрали силу и засели в некоторых городах, уцелевших от татар. Так, воевода, державший пограничный с ляха ми Дрогичин Надбужский, не впустил князей в город; имея при себе малую дружину, Романовичи принуждены были пока оставить мятежника в покое и подниматься далее по Западному Бугу. Другой значительный город на этой реке, Берестье, до того был завален трупами жителей, избитых татарами, что от страшного смрада нельзя было в него войти. То же самое оказалось и в стольном Владимире-Волынском. Трупами особенно были наполнены каменные храмы, так как в них обыкновенно собирались женщины, дети и старики, в то время как способные носить оружие гибли в последней битве на городских валах. Первою заботою воротившихся князей было очищать города от мертвых и созывать остатки живых, уцелевшие по окрестным лесам и пещерам, возобновлять храмы и городские стены. На Волыни благодаря преданности населения своему княжескому дому довольно скоро водворялся общественный порядок и жизнь принимала свое обычное течение. Но в земле собственно Галицкой предстояла новая борьба с боярскою крамолою. Бояре галицкие хотя продолжали величать Даниила своим князем и действовали от его имени, но успели самовольно поделить между собою земское управление, присвоить многие княжеские имущества и доходы и окружить себя вооруженною силою. Даниил не поехал в стольный Галич, стены и укрепления которого были разрушены татарами, а стал жить в своем любимом, хорошо укрепленном Холме и отсюда постепенно возобновлять порядок в Галицкой земле.

Еще до появления татар, когда Даниил княжил во Владимире-Волынском, однажды он забавлялся ловами на левой стороне Западного Буга и на берегу одного из его притоков увидал красивое возвышение, покрытое рощами покруженное тучными зелеными лугами. Он спросил у жителей название этого возвышения и узнал, что оно называется просто «холм». Князю весьма понравилось место, и он заложил на нем городок, который быстро начал расти и украшаться. Кроме русских жителей князь поселил в нем многих выходцев немецких и польских. С особым тщанием он украсил главный храм, посвященный Иоанну Златоусту. По свидетельству летописи (Волынской), не вполне для нас ясному, его главные арки были утверждены на четырех человеческих головах, искусно изваянных художником. Три алтарных окна были украшены стеклами римскими (вероятно, расписанными), а своды покрыты лазурью и золотыми звездами (наподобие небесного свода); два алтарные столба высечены из цельного камня; помост церкви слит из меди и олова, бока и арки северных и южных дверей выложены белым галицким и зеленым холмским камнем с узорчатою резьбою какого-то «хитреца» (художника) Авдия; снаружи храм испрещен «прилепами» (т.е. резными изображениями), раскрашенными и отчасти позолоченными; между прочим над южными дверями изваян образ Спасителя, а над северными — Златоуста.

Некоторые иконы, украшенные дорогими камнями и бисером, были принесены князем из Киева и Овруча, каковы: Спаса, Богородицы, Михаила и Сретения. Первые две из них сестрою князя Феодорою (супругой Михаила Черниговского) взяты из Киевского Феодорова монастыря; а Сретение была отцовская икона из Овруча. Колокола одни слиты на месте, а другие также привезены из Киева.

Посреди города Даниил возвел на каменном основании белую деревянную вежу, с вершины которой открывался далекий вид во все стороны. Эта вежа служила сторожевою башнею и вместе украшением для города. Подле нее ископан чрезвычайной глубины студенец, или колодезь, долженствовавший снабжать водою жителей во время осады. Кроме того, в некотором расстоянии от города Даниил воздвиг каменный «столб», или четырехгранную башню, на верху которой стоял высеченный из камня двуглавый орел, изображавший знамя или герб его державы. Кроме этой башни до нашего времени сохранились остатки другой подобной, стоявшей также вне города. Надобно полагать, что они защищали подступы к городу и входили в систему внегородских валов и укреплений. Твердыни Холма были таковы, что во время Батыева нашествия он оказался в числе немногих городов, которые татары тщетно осаждали и не могли взять. Эта безопасность привлекла к нему еще более поселенцев. С особою охотою Даниил принимал сюда разных ремесленников, бежавших перед татарами, как-то: седельников, лучников, кузнецов и пр. С помощью их он еще более распространил и украсил Холм, который сделался столицею Червонной Руси на все остальное время Даниилова княжения.

Во главе галицких бояр находились тогда два человека, которые в качестве княжих наместников начали самовольно распоряжаться целыми областями, именно: Доброслав Судьич, «попов внук» (м.б., один из сыновей или внуков Владимира Ярославича от попадьи), взял себе Понизье с городом Бакотой на Днестре; а дворский Григорий Васильевич забрал в свои руки горный край Перемышльские Их самовластие, а также грабительства их сторонников и слуг скоро вызвали неудовольствие и волнение в народе.

Даниил послал к Доброславу своего стольника Якова Марковича с упреками.

«Я ваш князь, — велел он сказать, — а вы моих повелений не исполняете и губите землю. Тебе, Доброславе, я не велел принимать черниговских бояр, а приказал раздавать волости галицким, коломыйскую же соль отчислить на меня» (т.е. доходы с соляных промыслов Коломыйского округа).

«Пусть будет так», — отвечал Доброслав.

Но во время их беседы вошли два галицкие мужа, происходившие «от племени смердьяго», Лазарь Домажирич и Ивор Молибожич. Они поклонились хозяину до земли. Яков удивился и спросил, что за причина такого низкопоклонства.

«Я отдалим Коломыю», — сказал Доброслав.

«Как же ты мог отдать ее без княжего повеления? Ведь, коломыйские доходы великие князья раздают своим оружникам. А эти люди и Вотнина (села) недостойны держать».

«Что мне отвечать на это?» — усмехнувшись, отозвался галицкий наместник.

Весьма опечалился Даниил, когда Яков донес ему о всем виденном и слышанном; но выжидал удобного случая вновь сломить боярскую гордыню. Вожди крамольников вскоре помогли ему собственными несогласиями. Доброслав, желая погубить Григория и одному всем распоряжаться, донес князю, что Григорий изменник. Князь позвал их обоих к себе. Они явились; но и тут не оставляли своей надменности. Так, Доброслав прибыл на коне в одной сорочке, т.е. без верхнего платья; он ехал, высоко подняв голову, окруженный толпою галичан, шедших у его стремени. Оба боярина приносили жалобу друг на друга и говорили льстивые речи князю. Посоветовавшись с братом Васильком, Данило воспользовался случаем: он приказал схватить обоих и посадить под стражу. Затем послал в Бакоту своего печатника Кирилла с отрядом войска, чтобы занять этот город, «исписать» грабительства бояр и успокоить население.

Но крамолы галицких бояр не прекращались. Они были опасны своими изменами в особенности потому, что входили в союзы или с иными русскими князьями, или прямо с внешними врагами Руси, более же всего с соседними уграми. Они вновь выставили против Даниила его племянника по сестре и прежнего соперника по Галицкому столу Ростислава Михайловича Черниговского. К последнему пристали и мятежные князья Болоховские, которые не хотели подчиняться Даниилу. Ростислав подступил к Бакоте; но печатник Кирилл отразил его. Черниговский князь попытался переманить печатника на свою сторону; а последний стал усовещевать Ростислава и укорять его в неблагодарности к своим дядям, Даниилу и Васильку, которые еще недавно приютили его с отцом после взятия Чернигова татарами, когда черниговские князья тщетно искали убежища в Угрии и Польше. Напрасны были увещания. Ростислав ушел собирать новые силы, а Даниил обрушился на князей Болоховских. Он и брат его Василько во время татарского нашествия оказали этим князьям защиту от Болеслава Мазовецкого, который схватил их и хотел ограбить, когда они искали убежища в Мазовии. По усильным их мольбам Романовичи тогда горячо вступились за князей, и дело едва не дошло до войны. Василько сам поехал к Болеславу, просьбами и дарами склонил его отпустить князей с миром. Последние теперь заплатили Даниилу черной неблагодарностию за его благодеяние. Он в свою очередь побрал и разорил их города. Между тем Галич снова передался на сторону Ростислава; старый изменник боярин Володислав помог ему в этом случае с условием, чтобы галицкий Артемий был в согласии с боярами против Даниила. Перемышль также передался Ростиславу; ибо и перемышльский владыка был на его стороне. Здесь засел приятель Ростислава беглый рязанский князь Константин. Но когда Даниил и Василько приблизились с войском, Ростислав и епископ Артемий бежали из Галича, укрепления которого, разоренные татарами, не были восстановлены. На Перемышль Даниил послал своего дворского Андрея. И здесь Константин не стал ждать неприятелей; ночью он ускакал, так что посланная за ним погоня не могла его нагнать. Владыко Перемышльский также бежал. Погоня захватила только его гордых слуг, которых и разграбила, причем разобраны были их бобровые тулы (колчаны), барсуковые и волчьи прилбицы (чехлы на шлемах). Схватили также и словутного певца Митусю, который по гордости не захотел прежде служить князю Даниилу. Очевидно, епископы галицкие имели собственную конную дружину и не были чужды олигархических стремлений боярства; вероятно, как пример угорских и польских магнатов не оставался без влияния на привычки и притязания галицких бояр, так пример угорских и польских прелатов отразился на некоторых галицких епископах.

В это самое время татары возвращались из Угрии и на обратном пути в степи вновь опустошили некоторые галицкие и волынские места; что прекратило на время борьбу Даниила и Василька с Ростиславом (1243 г.). Последний опять удалился к угорскому королю Беле IV.

После татарского погрома король несколько изменил свою политику. Прежде он надменно отказывал Ростиславу в руке своей дочери, теперь же старался обезопасить себя с востока от нового нашествия татар союзом с русскими и польскими князьями. Одну свою дочь, Кунигунду, он выдал за князя судомирского Болеслава Стыдливого, а другую, Анну, за Ростислава Михайловича; причем решил помочь последнему в его борьбе с Даниилом Романовичем за Галицкое княжение. К этому союзу присоединился и Болеслав Стыдливый, ибо он враждовал с своим дядею Конрадом Мазовецким за старший Краковский стол; а Даниил и Василько помогали союзнику Конраду и не раз приходили воевать владения Болеслава.

Решительное столкновение двух сторон произошло в 1245 году под городом Ярославлем, на берегах реки Сана. Столкновение это любопытно для нас по своим подробностям, на которые не поскупился волынский летописец.

Имея вокруг себя галицких дружинников и получив сильные полки от короля Белы и Болеслава Стыдливого, Ростислав подступил к Ярославлю; но город был крепок, хорошо снабжен самострелами и камнеметными орудиями, или «пороками»; в нем начальствовали бояре, верные Даниилу и Васильку. Убедясь в необходимости начать правильную осаду, Ростислав отошел к недалеко лежавшему Перемышлю, который опять передался на его сторону. Здесь он собрал себе на помощь окрестных жителей, запасся снарядами, нужными для осады, и, воротясь к Ярославлю, занялся построением стенобитных машин. Так как осажденные беспокоили его своими пороками, то он отодвинул лагерь далее от крепости и окружил его валами и тыном. Не видя перед собой противников и вообразив, что Романовичи уклоняются от встречи в открытом поле, Ростислав начал говорить разные похвальбы, вроде того, что знай он, где найти Даниила и Василька, то поехал бы на них хотя бы с одним десятком воинов. Между прочими затеями, сокращавшими скучное время, князь устроил в виду города военные игры, или турнир, на котором состязались в искусстве владения оружием собравшиеся под его знаменами русские, польские и угорские витязи. Сам Ростислав сразился на конях с молодым польским воеводою Воржем, но неудачно: конь под ним упал, и князь вывихнул себе плечо. Случай этот сочтен недобрым знамением и произвел дурное впечатление на войско. Но благодаря ему мы узнаем из русской летописи, что военно-рыцарские забавы того времени не были чужды русским князьям и дружинникам, по крайней мере юго-западным.

Между тем Данило и Василько не теряли времени; изготовляя собственное войско, они послали просить подмоги у Конрада Мазовецкого и Миндовга Литовского, на ту пору также их союзника. Тот и другой исполнили просьбу; но помощь их пришла уже в окончании дела. Романовичи двинулись на освобождение Ярославля от осады, отрядив наперед дворского Андрея, чтобы известить граждан о близкой помощи. Когда войско приблизилось к Сану, оно остановилось в поле и стало готовиться к битве; всадники сошли с коней и надели брони; пехота также вооружилась (тяжелые части вооружения в походе обыкновенно следовали за войском на возах). В это время над полками слетелась огромная стая орлов и воронов, наподобие большого облака. Они начали играть, подняли веселый крик; клекчущие орлы красиво плавали в воздухе, распластав свои крылья. Хищные птицы, конечно, чуяли близкое пиршество; а начальники, ободряя воинов, толковали это явление добрым знамением. У Даниила был отряд половцев; подъехав к глубокому броду реки, они увидели на другом берегу стада, принадлежавшие неприятелям и никем не охраняемые; но без княжего повеления не смели перейти реку и захватить добычу, так что неприятели успели заметить опасность и угнали скот.

Даниил и Василько переправили рать и тихо, но бодро пошли на Ростислава. Последний с своей стороны также приготовился к битве и двинулся навстречу, оставив часть пехоты у городских ворот, чтобы воспрепятствовать вылазке осажденных и оборонить от них осадные орудия. Пересеченная, лесистая местность разделила обе рати на части. Болеславовы ляхи встретились с Васильком; а сам Ростислав с Галицкими боярами и уграми прошел какую-то глубокую дебрь и очутился против Даниила. Начальник передовой Данииловой дружины храбрый дворский Андрей стремительно ударил на Ростислава; поднялся копийный треск, и многие всадники с обеих сторон попадали на землю. Двадцать отборных мужей посланы на помощь Андрею; но его малочисленному отряду приходилось уже плохо, когда подоспел Даниил с главными силами и напал на большой полк Ростислава. Этим полком, состоявшим из угров, начальствовал известный их воевода Фильний; он стоял под хоругвию и ободрял своих словами: «Русь храбра только в начале боя; стерпим первый их натиск, и они не долго будут выдерживать сечу». Действительно, угры выдержали первый удар. Один из главных русских воевод, Шелв, был сбит с коня; юный Лев Данилович, порученный охране одного из Васильковых бояр, изломал свое оружие о доспехи Фильния; сам Данило едва не захвачен в плен. Но он пробился назад и потом с новой энергией ударил на Фильния, расстроил его полк и разорвал пополам его хоругвь. Угры побежали; вместе с ними побежал Ростислав. С вывихнутым плечом он не мог подавать надлежащий пример в битве, потерял в ней своего коня и спасением обязан одному угрскому боярину Лаврентию, который уступил ему своего собственного.

Данило преследовал неприятелей через ту же глубокую дебрь. Но он беспокоился о брате своем Васильке, ибо видел только, как ляхи храбро наступали на него, громко возглашая обычный керлеш (т.е. Кирие элейсон, или Господи помилуй), и затем упустил его из виду. Но вдруг, выходя из дебри, он усмотрел победно развевавшуюся хоругвь своего брата и дружину его, гнавшую ляхов. Последние, вступая в битву, по обычаю времени, осыпали противников насмешками и кричали друг другу: «Погоним, погоним на великие бороды». Их насмешки еще более возбудили мужество русских. «Ваш глагол есть ложь! Бог нам помощник!» — воскликнул Василько, пришпорил коня и с такою силою ударил на врагов, что они держались недолго и побежали. Даниил стал под городом на могильном кургане, и здесь дожидался брата. Он хотел продолжать преследование врагов; но Василько отсоветовал, потому что наступала ночь. В числе пленных находился и сам надменный Фильний, которого захватил дворский Андрей; а воевода Жирослав схватил известного галицкого изменника, боярина Владислава. Оба они, Фильний и Владислав, были тотчас умерщвлены по приказу Даниила; многие пленные угры также были избиты. До такой степени дошло ожесточение, которое вызвали изменники бояре и их угорские союзники, губившие русскую землю, и столь великодушный князь, как Данило, дал полную волю своей мести. Битва происходила накануне праздника Флора и Лавра, следовательно, 17 августа. Не входя в город, Даниил, Василько и Лев остановились в поле в знак своей победы. Всю ночь воины с шумом и кликом забирали пленных и добычу как на поле сражения, так и в укрепленном неприятельском стане.

Ярославская битва окончательно утвердила Червонную Русь за Даниилом Романовичем: присмирело и само крамольное боярство. Это было последнее покушение на Галич со стороны Ростислава Михайловича, последнее столкновение Ольговичей с Мономаховичами. Ростислав и его отец, Михаил Всеволодович, по своему характеру и по своей деятельности заключают собою ряд наиболее крупных представителей энергичного и предприимчивого рода Черниговских Ольговичей. С небольшим через год после того престарелый отец стяжал себе славу христианского мученика в Орде Батыевой. А сын провел остаток своей жизни вдали от родины, но, впрочем, посреди родственного славянского народа. Тесть его, король угорский Бела, дал ему в удел зависимое от Угрии княжение Мачву; то была часть Сербской земли на правой стороне Савы и Дуная, с лежащим при их слиянии стольным Белградом.

Однако Даниилу не пришлось воспользоваться славою своей победы, чтобы спокойно владеть Галицией. Неопределенные отношения Галицко-Волынской Руси к татарским завоевателям после их возвращения из Угрии долее не могли продолжаться. Тщетно Даниил медлил последовать примеру северо-восточных князей и не ехал сам в Орду выпрашивать у хана ярлык на свои волости. В том же 1245 году пришло от Батыя грозное слово: «Дай Галич». Сильно опечалило князя это требование. Сопротивление тем более представлялось невозможным, что укрепления галицких городов большею частию не были восстановлены. Подумав вместе с братом Васильком, Даниил решился на время покориться и ехать к Батыю. Усердно помолясь Богу, он отправился в путь. Доехав до Киева, он был принят там наместником Ярослава Всеволодовича боярином Димитрием Эйковичем. В Михайловском Выдубецком монастыре он собрал братию с игуменом и попросил отслужить напутственный молебен. Тут же сел в ладью и поплыл к Переяславлю. Там уже встретили его татары и проводили к темнику Куремсе. Пришлось подвергаться тем унизительным церемониям, с которыми татарские воеводы принимали побежденных владетелей. Когда князь прибыл на Волгу в Золотую Орду, к нему явился один из слуг Ярослава Всеволодовича и сказал: «Брат твой Ярослав кланялся огню, и тебе кланяться». «Дьявол говорит твоими устами», — отвечал князь. Позвали его к Батыю, провели сквозь очистительные огни, ввели в ханский шатер и поставили на колена. Хан, видимо, был доволен покорностию такого знаменитого, сильного князя и хотел привязать его знаками благоволения.

«Данило! — велел он сказать ему, — почему давно не приходил? Хорошо, что теперь пришел. Пьешь ли наше питье, кобылий кумыс?»

«До сих пор не пил; а ныне, если велишь, выпью».

«Ты уж теперь наш, татарин. Пей наше питье».

Даниилу подали кумыс. Воздав установленное поклонение Батыю, он отправился на поклон к главной жене его. Та оказала ему почет: прислала чюм (мех) с вином и велела сказать: «Вы не привыкли пить наш кумыс, пей вино».

25 дней Батый продержал Даниила в Орде; затем милостиво отпустил, утвердив за ним отцовские владения, конечно, с обязательством платить дань и выставлять вспомогательное войско. Тяжела показалась гордому русскому князю ханская милость, после того как пришлось унижаться перед варваром, становиться перед ним на колена и называться его холопом. С той поры свержение ига сделалось его заветною мечтою.

Однако подчинение Даниила Батыю, по-видимому, сделало галицкого князя еще могущественнее в глазах его соседей; ибо он мог отныне иметь против них татарскую помощь. По крайней мере Бела Угорский, находившийся во вражде с Даниилом из-за Ростислава Михайловича, теперь сам у него стал заискивать и сам предложил для его сына Льва руку своей дочери, в которой прежде отказывал. Данило сначала не хотел мириться с Белою, быв несколько раз им обманут. Тот прибег к посредству русского митрополита Кирилла II, которому случилось тогда для своего поставления ехать в Грецию кружным путем чрез Угрию; так как прямой путь Днепром в Черное море был небезопасен от татар. Митрополит действительно примирил Даниила с Белою. Последний выдал дочь свою Констанцию за Льва; а первый возвратил угорских бояр и воинов, плененных в битве под Ярославлем. С этого времени тесный их союз продолжался почти до самой смерти Даниила. Мало того, такой союз повел за собою деятельное участие галицкого князя в событиях Средней Европы и едва не вовлек Галицию в систему государств западнославянских.

Поводом к этому частию послужил вопрос об австрийском наследстве, т.е. вопрос о том, кому должны были достаться герцогства Австрия и Штирия, когда там прекратилась мужская линия дома Бабенбергеров (1245).

В числе соискателей сего наследства был угорский король Бела IV. Но император германский (Фридрих И) занял Вену своим наместником и вообще принял в свое распоряжение герцогство Австрийское, как лен империи. Бела прислал к Даниилу просить помощи против императора, и тот действительно привел свое войско. Свидание произошло в городе Пожоге (Пресбург), где находились тогда король и послы императорские. Вместе с этими послами Бела вышел навстречу Даниилу. Немцы с любопытством и удивлением смотрели на русские полки, которые шли бодро, блистая своими доспехами и оружием; кони их были покрыты затейливой ременной сбруей. Сам Данило ехал подле короля, на великолепном коне, одетый по обычаю русских князей: на нем был кожух из дорогой греческой ткани (оловира), обшитый по краям и на груди золотою тесьмою; седло, колчан со стрелами и сабля были искусной работы, изукрашенные чистым золотом; сапоги из зеленого сафьяна, также с золотым шитьем. Король так был доволен, что сказал Даниилу: «И от тысячи серебра отказался бы за то только, что ты пришел ко мне по русскому обычаю». По-видимому, дело не дошло до битвы, и Данило на этот раз мирно воротился домой. Вопрос об Австрийском наследстве оставался нерешенным до смерти императора Фридриха II Гогенштауфена. Его решили сами земские чины Австрии, которые всем соискателям предпочли маркграфа Моравии Пшемысла Оттокара, сына короля чешского Венцеля (в 1251 г.). Чтобы укрепить за собою это избрание наследственным правом, молодой Оттокар женился на сестре покойного герцога Маргарите, пожилой вдове, и принял во владение Австро-Штирийское герцогство. Но между тем угорский король объявил прямою наследницею племянницу покойного герцога Гертруду и устроил так, что она отказалась от своих прав в его пользу. Отсюда возникла борьба между Белою и Оттокаром, в которой Даниил Галицкий продолжал помогать своему свату и союзнику, королю Угорскому.

Чтобы решительнее противопоставить чешскому королю галицкого князя, Бела предложил Даниилу женить его второго сына Романа на Гертруде, уже двукратно овдовевшей, и вместе с нею получить право на Австрийское герцогство. Даниил, и без того наклонный к западным связям, позволил увлечь себя этим, казалось, выгодным для него предложением. Следствием такого брака был поход Даниила на чехов вместе с другим союзником Белы и зятем его Болеславом Стыдливым Краковским в 1253 году. Союзники вступили в Моравию и дошли до Опавы (Троппау); но под этим городом потерпели неудачу и ушли назад, успев только варварски разорить страну на своем пути. Волынский летописец слагает вину отступления от Опавы то на ляхов, показавших слишком мало мужества, то на глазную болезнь Даниила, которою тот все время страдал, так что плохо видел. Он простодушно восхваляет своего князя за то, что тот ради славы и своего союзника воевал землю чешскую; чего не делал никто из его предков, ни Святослав Храбрый, ни Владимир Святой. (Книжник забыл походы Владимира Мономаха и Олега Святославича с Болеславом Смелым на чехов в 1076 г.) Конечно, ни сам русский князь, ни его летописец не сознавали всей несправедливости этой братоубийственной помощи уграм против чехов. Но известно, что большинство славянских государей в то время не отличалось дальновидною политикой, и их союзы с иноземцами против своих же соплеменников были частым явлением. С своей стороны, Бела, желавший приобрести Австрию для себя лично, весьма мало заботился об исполнении своих обещаний Даниилу, и, когда Роман Данилович был осажден Оттокаром в городе Нейбурге (близ Вены), угорский король оставил его без всякой помощи, так что Роман принужден был тайком выбраться из города и уехать в Галицию1.

Родство и тесное сближение с западными соседями, т.е. угорскими и польскими государями, частое их посещение с самого детства, большую часть которого Даниил провел при их дворах, — все это не могло остаться без влияния на его отношения к католической пропаганде, никогда не покидавшей своей заветной цели: церковного подчинения Руси папскому престолу. Между тем со времени понесенного унижения в Орде и наложения тяжких даней симпатии Даниила к Западу, естественно, должны были усилиться. Только отсюда стал он ожидать помощи своему намерению свергнуть постыдное иго. Особенно с той поры, когда попытка его зятя Андрея Всеволодовича Суздальского была подавлена, и Восточная Русь еще глубже впала в татарское рабство, Даниил сделался еще более доступен мысли о церковном подчинении папе, который по отношениям и понятиям того времени только один мог подвигнуть европейских государей и рыцарство на новые крестовые походы против восточных варваров. Первая попытка папы Иннокентия IV завязать с галицко-волынскими князьями переговоры о соединении церквей была сделана тем самым монахом Плано Карпини, который был послан папою к монгольскому хану. Мы видели, что Васильке Романович пока уклонился от этих переговоров, ссылаясь на отсутствие своего брата Даниила. Последний по возвращении своем из Орды не замедлил отозваться на папскую грамоту и отправил послом в Рим одного из русских игуменов для переговоров о борьбе с татарами и единении церквей. Обрадованный тем Иннокентий IV отвечал целым рядом лестных для русского князя посланий, в которых именовал его королем, обещал ему, его брату и сыну покровительство апостола Петра, а вместе с тем спешил принять меры, чтобы ускорить подчинение себе Галицко-Волынской церкви. Так, он назначил двух миссионеров, доминиканского монаха Алексия с товарищем, для постоянного пребывания при дворе Даниила; архиепископу Пруссии и Эстонии поручил быть своим легатом в России; а Даниила просил пользоваться его советами. Чтобы облегчить воссоединение Русской церкви с Римскою, он дал разрешение русским епископам и пресвитерам совершать службу на заквашенных просфорах; кроме того по просьбе Даниила запретил немецким крестоносцам и латинским духовным лицам приобретать имения в областях русского князя без его дозволения и признал законным новое супружество его брата Василька Волынского с своею родственницею (какою-то княжною Дубровскою). Таким образом, когда в 1247 году Плано Карпини, возвращаясь из великой Орды, вновь проезжал чрез владения Даниила, сношения последнего с папой уже имели весьма деятельный, дружеский характер. Даниил и Василь-ко усердно угощали папского посла и продержали его у себя восемь дней; если верить его запискам, они в это время созвали род собора из своих епископов, игуменов и бояр, который рассуждал о предложениях папских и будто бы единодушно заявил Карпини о желании иметь папу своим владыкой и отцом; после чего князья отправили к папе новое посольство.

Возможно, что надежда или, точнее, сильное желание получить помощь против татар заставили и часть самого русского духовенства склониться на убеждения Даниила и благодушно относиться к мысли об унии с Римскою церковью. Галицко-Волынское духовенство, по давнему и близкому соседству с католическими землями, могло менее чем какое другое в России оказать сопротивление в этом деле. Но нет сомнения, что была и здесь партия людей строго православных и не хотевших подчиниться Риму. Даниил, очевидно, хитрил, тянул переговоры и не спешил с открытым присоединением к Римской церкви, выжидая, чем разрешится вопрос о помощи против татар. Скоро обнаружилось, что все благодеяния Рима сводятся к королевскому титулу, который папа предлагал Даниилу. Последний пока отказался от этой чести, говоря: «Татарская рать не перестает угнетать нас; что же я приму венец, не имея от тебя нужной помощи?» Но помощь не являлась. Даниил начал холодно относиться к папским посланиям и ласкательствам, оставлял их без ответа и даже выгнал из своих владений присланного вторично латинского епископа. Но свояк его, угорский король Бела, вовлекши Даниила в вопрос об австрийском наследстве, постарался помирить его с папою. Тогда сношения с Римом возобновились.

В 1253 году, когда Даниил возвращался из чешского похода с Болеславом Стыдливым, он дорогою остановился у последнего в Кракове; здесь явились к нему послы Иннокентия IV с папским благословением, с королевскою короною и с обещанием подмоги против татар. «Непристойно нам видеться с вами в чужой земле», — отвечал им Данило. Побуждаемые папскими послами, князья польские Болеслав Стыдливый и Семовит Мазовецкий (сын умершего в 1247 г. Конрада), также и бояре их поддержали папские настояния на том, чтобы Даниил торжественно короновался венцом королевским, а вместе с тем, конечно, ввел бы у себя унию. Даже мать Даниила присоединилась к этим просьбам. Галицкий князь и сам не был равнодушен к королевскому венцу, но он, очевидно, не хотел ради одного титула пожертвовать независимостью Русской церкви. Наконец он дал свое согласие, но, по-видимому, с условием, чтобы папа предоставил вопрос об унии обсуждению особого духовного собора, следовательно, опять выгадывал время, отлагая установление унии до получения помощи против татар. В Галицию прибыл папский легат Ониз и совершил обряд королевского венчания над Даниилом в городе Дрогичине (в конце 1253 г. или в начале 1254 г.), где находился тогда последний, отправляясь в поход на ятвягов.

Между тем Иннокентий IV действительно в том же 1253 году велел проповедовать крестовый поход против татар жителям Богемии, Моравии, Сербии (Лужицкой) и Померании, а в следующем году поручил к тому же возбуждать рыцарей Прусского и Ливонского орденов. Но эти воззвания оставались бесплодны и обнаружили только упадок папского авторитета. Притом невозможно было и ожидать, чтобы жители отдаленных областей стали усердствовать в борьбе с татарами, тогда как они имели ближайших врагов. Рыцари орденов Тевтонского и Ливонского имели довольно дела с туземными язычниками и особенно с усилившимися литовскими князьями. Более сильные и более естественные союзники Руси против татар были бы угры, поляки и отчасти чехи, но польские князья, кроме частых войн с ятвягами и литовцами, были заняты своими взаимными спорами и междоусобиями. А короли Угорский и Чешский тратили свои силы в борьбе за Австрийское наследство. Иннокентий IV хотя не одобрял этой борьбы, в которой держал сторону Оттокара, но не имел настолько влияния, чтобы воздержать Белу. Последний же, как мы видели, вовлек в нее часть поляков и Даниила Романовича. Галицкий князь, увлекшийся честолюбивыми видами на водворение своего дома в Австрии и надеявшийся иметь в угорском короле сильного союзника против татар, увидал наконец, что все эти расчеты оказались ошибочны и что сам он на Западе тратил для чуждого дела свои средства, необходимые против его собственных врагов на Востоке. К тому же Иннокентий IV, посвящавший большое внимание отношениям к татарам, умер в конце 1254 года; а преемник его Александр IV мало заботился об этих отношениях, будучи поглощен своею борьбою с Манфредом Гогенштауфеном, сыном императора Фридриха II и наследником его итальянских владений.

Ввиду таких обстоятельств, Даниил Романович, конечно, и не думал исполнять папские настояния относительно унии Западнорусской церкви с Латинской и совсем прервал свои сношения с Римской курией; впрочем, королевский титул удержал за собою. Тщетно Александр IV посылал ему укорительные грамоты и отечески увещевал возвратиться под сень апостольского престола. Очевидно, вся эта затея об унии со стороны Даниила была только делом ловкой политики, и едва ли он относился к ней серьезно. Подобные примеры неудавшейся унии были и прежде. Так, в начале того же XIII века болгарский царь Калоян обязался перед папою Иннокентием III ввести унию, имея нужду в союзе с Римом и получил от папы также королевскую корону, но впоследствии уклонился от унии. Потом современник Даниила византийский император Михаил Палеолог, восстановитель Греческой империи, тоже затевал унию из политических видов, как делали позднейшие его преемники во время опасности, грозившей от турок. Но латинство не любило помогать православию в борьбе с варварами. Иногда оно являлось даже союзником магометан против православных народов. (Чему пример мы видели и в наши дни.)

Между тем Юго-Западная Русь успела отдохнуть от Батыева погрома, Даниил и Василько деятельно укрепляли города и привлекали поселенцев из соседних земель. Благодаря плодородной почве и довольно развитой промышленности стали заживать раны Галицко-Волынской Руси. Она снова почувствовала свою силу. Данило, украшенный теперь королевским титулом, хотя и обманутый надеждою на крестовые походы против татар, стал, однако, действовать решительней. С одной стороны, его ободряли слабость и неспособность ближайшего татарского темника Куремсы; с другой — известие о смерти Батыя и преувеличенный слух о некоторых замешательствах в самой Орде также побуждали к более энергичным действиям. Таким образом, когда татары стали распространяться по низовью и баскак татарский вздумал завладеть главным его городом Бакотою, Даниил послал с войском своего сына Льва, который отнял у них Бакоту и взял в плен баскака. Куремса подступил было к Кременцу, но не мог его взять. Тогда же один из северских князей, Изяслав Владимирович (внук героя «Слова о полку Игореве»), с соизволения Куремсы завладел было Галичем. Даниил послал на него сына Романа. Так как стольный город оставался неукрепленным после Батыева разорения, то Изяслав, подобно угорскому королевичу (Коломану), заперся было со своей дружиной наверху соборного храма Богородицы; но на четвертый день принужден был сдаться от жажды.

Начав таким образом открытую борьбу с татарами, Даниил поспешил усилить себя союзом с недавним своим врагом, именно с литовским князем Миндовгом, который также ради политических видов признал себя сыном католической церкви и получил от папы королевский венец, а потом разорвал с ним свои сношения. Общая опасность от татар сблизила Даниила с Миндовгом, и союз свой они скрепили браком младшего сына Даниилова Шварна на дочери Миндовга; а другой сын Даниила, упомянутый выше Роман, получил от Миндовга в удел Новгородок-Литовский с некоторыми другими городами.

Ободренный первым успехом обороны против татар, Галицкий король в 1257 году вместе с братом Васильком и сыновьями своими сам начал против них наступательное движение и отнял у них волынские города, лежавшие на верховьях южного Буга и Случи, которыми татары владели непосредственно; взял землю Болоховскую и распространил свои завоевания на Киевскую землю по реке Тетереву. Между прочим, он сжег город Возвягл на Случе (ныне Новгород-Волынский); а жителей его разделил между братом и сыновьями за то, что они сначала поддались было Даниилу и приняли тиуна от его сына Шварна, но не дали ему тивунить и заперли свои ворота перед Галицким королем. Любопытно, что в эту смутную эпоху нашлись города, предпочитавшие непосредственную зависимость от татар господству русского князя. Вероятно, татары, кочевавшие неподалеку от тех мест, обложив эти украйные города известною данью и пощадив от новых разорений за их покорность, на первое время не вмешивались в их внутренние дела, т.е. предоставляли им самоуправление, а жители или боялись навлечь новые татарские погромы, подчинившись возмутившемуся против татар государю, или легкомысленно считали возможным процветание под непосредственною татарскою зависимостию, при отсутствии княжеских тиунов и других нелюбимых чиновников Древней Руси.

У Возвягла к отцу, дяде и братьям своим пришел Роман Данилович из Новгородка вместе с литовскою помощью от Миндовга. Но она явилась поздно: уже город был сожжен и жители выведены. Хищные литовцы, по замечанию Волынского летописца, «как псы» начали рыскать по обгорелому городищу и, не находя никакой добычи, вопили: «Янда! Янда!», призывая своих богов, Андая и Диверикса. Чтобы вознаградить себя, они на обратном пути принялись грабить окрестности Луцка; но тут напали на грабителей некоторые воеводы Даниила и большую часть их истребили; причем пал и воевода их Хвал.

Когда Данило и Василько воротились домой и распустили на отдых свою рать, робкий Куремса решил наказать их за восстание и внезапно явился под Владимиром-Волынским. Однако он был отбит гражданами и затем пошел на Луцк. Здесь татары поставили порок, или камнеметное орудие; но поднялся такой противный ветер, что камни падали почти на самих осаждающих; наконец и самое орудие сломалось. Куремса без всякого успеха ушел в степь, не дожидаясь Данила и Василька, которые собирали против него свои силы (1259). Он не сумел воспользоваться тем смятением и переполохом, которые произошли по случаю пожара в Холме. Во время появления татар у Владимира-Волынского местопребывание Даниила, город Холм, загорелся от неосторожности одной простой женщины; пожар испепелил весь город. Пламя было так сильно, что ночью его видели из дальних мест. Жители их подумали, что Холм уже взят и зажжен татарами; повсюду распространился ужас; народ во множестве спасался в леса и дебри, так что Даниил и Василько долго не могли собрать достаточно войска, чтобы идти на Куремсу. Сгоревший Холм и храмы его были вновь построены Даниилом; причем он создал и украсил новый храм во имя Богородицы. Только высокой, белой вежи он не успел возобновить, потому что много было ему тогда хлопот с постройкою и укреплением разных городов на случай нового татарского нашествия. И нашествие это не замедлило.

С утверждением Кубилая в великой Орде улеглись смуты на востоке, и тогда хан Беркай мог свободно заняться татарскими делами на западе. Он отозвал Куремсу, а на его место прислал с новыми полчищами старого Бурундая, известного военачальника Батыева. Опытный Бурундай прежде всего постарался перессорить Галицкого короля с Миндовгом, союз которых и без того не был прочен. Сначала он обратился на последнего, а к Даниилу послал приказание идти вместе с ним на Литву. Смутился король Галицкий и начал советоваться с своим братом и неизменным другом Василько. Так как ехать к татарам самому Даниилу значило бы отдать себя в их руки, то порешили, чтобы вместо него поехал брат с галицкой дружиной. Даниил проводил Василька до Берестья; в ближнем городке Мельнике была икона Спаса Избавника; король усердно молился ей и дал обет богато украсить икону, если брат благополучно воротится. Василько начал усердно воевать Литву, чем и заслужил одобрение Бурундая; хотя последний был недоволен тем, что Даниил не явился лично. Татарин достиг своей цели: Литва была разгромлена, и между бывшими союзниками возникла отсюда жестокая вражда. В следующем году он явился снова.

Король Галицкий с сыновьями Львом и Шварном и с боярами своими пировал во Владимире-Волынском у брата Василька на свадьбе его дочери с одним удельным князем, когда пришли гонцы от Бурундая с словами: «Встретьте меня, если вы мирны со мною; а кто не встретит, тот со мною ратен». Опять сильно смутились Галицко-Волынские князья, хорошо понимавшие, к чему вела эта встреча. Собственными силами сопротивляться было бы бесполезно; помощи ждать было неоткуда. А наиболее сильный союзник Даниила, король Угорский Бела IV, если бы и пожелал, то едва ли мог оказать серьезную помощь своему свату. Не далее как за год перед тем он для решения в свою пользу все того же вопроса об Австрийском наследстве собрал большое войско, призвал на помощь некоторых польских князей, нанял половецкие и даже татарские отряды. Но, что всего замечательнее, Даниил Романович снова позволил увлечь себя в это предприятие и снова неразумно тратил свои средства на чуждое дело. Есть известие, что он с своей дружиной тоже находился в составе угорского войска, когда произошла знаменитая битва с чешским королем Оттокаром на берегах Моравы (в июле 1260 г.), битва, окончившаяся поражением угров и их союзников. Разгром был так велик, что в письме своем к папе Оттокар утверждает, будто он мог тогда завладеть всем Угорским королевством, но предпочел заключить мир, оставив это королевство как необходимый оплот Европы против татар. Таким образом, не только Угорский король еще не успел собраться с силами после разгрома, но и главнейшие польские князья тоже были ослаблены этою битвою; ибо они принимали в ней участие, одни на стороне Оттока-ра, другие на стороне Белы. Следовательно, вместо приобретения помощи против татар Даниил только потерял часть своей рати на берегах Моравы. Таким образом, это братоубийственное сражение принесло непосредственную пользу варварам; а старый Бурундай, конечно, имел нужные ему сведения о событиях и положении христианских народов Средней Европы.

Подумав между собою, братья Романовичи решили, чтобы Даниил снова уклонился от поездки к татарскому воеводе, а вместо себя послал с братом старшего сына Льва и епископа холмского Ивана. Они встретили татарина у города Шумска с богатыми дарами. На этот раз Бурундай принял их весьма гневно за то, что Даниил опять не приехал лично. «Если вы мирны со мной, — сказал он, — то размечите все свои города» (т.е. городские стены). Татарин хорошо понимал значение и силу этих укреплений против степных наездников. Делать было нечего: Василько и Лев, находясь в руках татар, решили исполнить требование, хотя бы и не вполне. Лев послал разорить стены некоторых галицких городов, в том числе Данилов и свой стольный город Львов; а Василь-ко велел разрушить волынские места Кременец и Луцк; вероятно, эти города, отбившие нападение Куремсы, обратили на себя особое внимание татар.

Владыка Иван, отправленный Васильком к Даниилу, поведал ему о гневе на него Бурундая. Галицкий король устрашился и поспешил уехать в Польшу, а оттуда в Угрию. От Шумска Бурундай двинулся к стольному городу Владимиру и потребовал разорения его укреплений. Василько исполнил это требование; но так как разрушение стен такого большого города потребовало бы много трудов и времени, то он велел их зажечь. Всю ночь горели стены. Бурундай, остановившийся поблизости в селении Житани, поутру приехал в город и, довольный видом пепелища, принял угощение от Василька на его княжем дворе. Однако он не ограничился сожжением стен, а велел еще раскопать и самые валы. Из Владимира он пошел к Холму. Но этот отлично укрепленный город, снабженный пороками и самострелами, был охраняем верными боярами, Константином и Лукою Иванковичем с храброю дружиною. Бурундай осмотрел его с разных сторон и убедился, что силою было бы трудно его взять.

«Василько, — сказал он, — это город твоего брата, поезжай и скажи горожанам, чтобы передались».

Для присутствия при переговорах с князем посланы трое татар и переводчик. Умный Василько нашелся. Он взял в руку несколько каменьев и, подъехав к стенам, начал громко говорить: «Константине, холопе, и ты другой холопе Лука Иванкович! Это город моего брата и мой. Передайтесь».

Сказав это, князь бросил на землю один за другим три камня, давая тем разуметь, что надобно обороняться метательными орудиями, а не сдаваться. Константин, стоя на заборале, понял мысль князя и закричал ему в ответ: «Уезжай прочь, а то, пожалуй, угодим тебе камнем в голову; ты теперь уже не брат своему брату, а его враг».

Татары передали Бурундаю слова Василька и ответ горожан. Старый воевода оставил Холм в покое. Отсюда он устремился с своим полчищем и с теми же волынско-галицкими князьями на ляхов. Очевидно, он на этот раз избегал открытой борьбы с русскими, а хотел разрушить их союз с польскими князьями, как в прошлом году разрушил союз с литовскими. Бурундай прошел область Люблинскую, у Завихоста переправился за Вислу и обступил Судомир. Татары по обычаю окружили весь город своими телегами, тыном, валами; поставили пороки и начали день и ночь громить стены камнями и метать стрелы, так что защитники не могли показаться на заборалах. Три дня продолжалась метательная подготовка (подобная артиллерийской подготовке нашего времени); а на четвертый варвары приставили лестницы, ворвались в город и пошли двумя толпами в разные стороны, каждая имея впереди себя татарина, несущего знамя. Последовала обычная картина беспощадного избиения жителей; начался пожар; дворы, крытые соломою, распространили его по всему городу; соборная церковь, построенная из белого тесаного камня, имевшая верх деревянный, также сгорела со множеством народа, искавшего в ней спасения. Остаток народа, укрывшийся в детинец, сдался на милость варваров, был выведен ими за город и там избит без всякой пощады. Между тем отряды, разосланные в разные стороны, опустошили Судомирскую область. По словам польских летописцев, в это нашествие был разорен татарами и самый Краков. После того Бурундай вернулся назад. Цель его хотя временно была достигнута; русская помощь, косвенно участвовавшая в этом разорении, конечно, возбудила вражду к галицко-волынским князьям со стороны их прежнего союзника Болеслава Стыдливого.

После Бурундаева нашествия король Данило воротился в свою землю. Разоренные укрепления городов ясно убедили его в своем бессилии свергнуть ненавистное иго. Пришлось снова признать себя данником. Но он, однако, не унизился до новой поездки в Орду; сам Бурундай, очевидно, действовал с осторожностью и политической ловкостью по отношению к сильному Галицкому королю и не желал доводить его до крайности, так что об отнятии у Даниила владений нет и помину. В этом случае Даниилу благоприятствовали те же обстоятельства, которые помогли Александру Невскому отвратить новое татарское разорение от Суздальской Руси, т.е. война, возникшая между Беркаем и Гулагу. Эта война, вероятно, и побудила Бурундая после разорения Судомира поспешить в Орду.

Меж тем обнаружились плоды помощи оказанной татарам против Миндовга. Первою жертвою его мести сделался сын Даниила Роман (бывший претендент на Австрийское герцогство); у него отняли Новгородок, а потом и самого его убили. Литовские отряды начали воевать земли Волынскую и Пинскую и забирать везде большой полон. Василько с юным своим сыном Владимиром нагнал главный из этих отрядов у города Невеля. Литва, прижатая к озеру, «по обычаю своему» построилась в три ряда «за щитами» и встретила нападение русских; но была разбита и частию изрублена; частью потонула в озере.

Король Данило, не имея долго вестей рт брата, ушедшего в дальний поход в Литву, скорбел о нем. Вдруг один из его слуг прибегает с словами: «Господине! какие-то люди едут за щитами с сулицами, а в руках ведут поводных коней». Король вскочил и радостно воскликнул: «Слава Тебе, Господи! Это Василько победил Литву». Действительно, то был Васильков боярин Борис, который привез королю от брата «сайгат» (часть военной добычи), состоявшей в конях, седлах, щитах, сулицах и шеломах литовских. В печальных обстоятельствах того времени победа над этими врагами Руси немало оживила дух южнорусских князей и народа. Между прочим князья Пинские, подручники Владимиро-Волынского, угрожаемые литовским завоеванием, этою победою избавились от опасности и первые приветствовали Василька, встретив его на обратном пути из похода с питием и брашном, которыми угощали победителей. Вскоре потом братья Романовичи съехались на сейм с Болеславом Стыдливым в пограничном городе Тарнове и возобновили прежние союзные отношения. Им удалось восстановить мир и с Миндовгом2.

Вслед затем погиб этот основатель литовского могущества; но прежде нежели перейдем к нему, скажем о предприятиях Даниила против ятвягов.

Одно из литовских племен, дикие, хищные ятвяги, своими набегами и грабежами на соседние области Руси и Польши, а особенно захватом в плен многих жителей, побудили, наконец, галицко-волынских и польских князей общими силами предпринять решительную и настойчивую борьбу с сим племенем, окончившуюся его порабощением и отчасти истреблением. В этом отношении Данило и Василько докончили дело, начатое их предками и особенно их отцом Романом. Братья Романовичи совершили целый ряд походов в землю ятвягов. Волынский летописец, по-видимому, участник походов, сообщает любопытные подробности о том, каким образом велась эта борьба. Походы совершались обыкновенно в зимнее время, когда леса и болота ятвяжские были более доступны.

Зимой 1246 года, еще до возвращения Даниила из Золотой Орды, союзник его Конрад Мазовецкий прислал к Васильку со словами: «Пойдем на ятвягов». Волынский князь соединился с Конрадом. Союзники дошли только до р. Нура и воротились по причине великих снегов и непогоды. (В это-то именно время и встретился с Васильком у Конрада Мазовецкого папский посол Плано Карпини, когда отправлялся к татарам.) Давно задуманный поход общими силами состоялся в следующую зиму, уже после смерти Конрада, княжество которого наследовал сын его Семовит. Данило и Василько послали звать на ятвягов Семовита, попросили помощи от Болеслава Стыдливого Краковского. Сборным местом обыкновенно служил Данилов город Дрогичин на Западном Буте. Семовит пришел сам, а Болеслав прислал своих воевод Суда и Сигнева. Соединенная рать прошла пограничные болота и вступила в землю ятвяжскую. Вопреки уговору и к великому неудовольствию Романовичей, мазуры не вытерпели и зажгли первую же ятвяжскую деревню; пожар тотчас дал знать всем окрестным жителям о неприятельском нашествии. Со всех сторон начали стекаться разные ятвяжские роды под начальством своих князьков и старшин. Ближайшие из них, злинцы, прислали к Даниилу со словами: «Оставь нам ляхов, а сам уходи с миром из нашей земли». Они, вероятно, узнали о его неудовольствии; но, конечно, получили отказ. На ночь Русь расположилась в стане неукрепленном, а войско Семовита, чуя опасность, огородилось острогом, т.е. наскоро поставленным тыном, наваленными деревьями, обозными телегами и т.п. Действительно, в эту ночь ятвяги ударили на польский стан и начали метать в него сулицами, головнями горящих костров, уподоблявшимся во мраке молниям, и камнями, частыми, как дождь. Ляхи храбро защищались, но ятвяги все напирали, стараясь вломиться в острог и схватиться в рукопашный бой. Семовит прислал к Даниилу с мольбой дать ему на помощь стрелков. Даниил все еще сердился за нарушение уговора и потому медлил помощию. Однако послал несколько стрелков, которые своими меткими стрелами отогнали неприятелей от польского стана. Очевидно, плохо вооруженные ятвяги не отличались как стрелки из лука, да и сами поляки имели в них недостаток.

Наутро союзные князья зажгли свои станы и двинулись далее. Впереди шел Даниил с ляхами Болеслава Стыдливого, за ним следовал Василько с Семовитом, а боярин Лазарь вел задний полк, в котором находился и отряд половцев. Между тем ятвяги, конные и пешие, собрались в большом числе и потеснили задний полк; тот поспешил соединиться с середнею ратью. Однако в этой рати пришлось плохо от напиравших со всех сторон неприятелей, несмотря на храбрую оборону. Между прочим известный своим мужеством дворский Андрей, несмотря на удручавшую его болезнь, с копьем в руке понесся на ятвягов, но от слабости уронил копье и едва не погиб. Василько послал просить на помощь брата, который успел далеко уйти вперед. Даниил повернул назад, разбил врагов и гнал их до леса. Под защитою последнего ятвяги снова вступили в бой. Один из русских оружников, какой-то Ящелг, предостерегал князей, чтобы они не углублялись неосторожно в лес. «Если вы жалеете нас, — говорил он, — пожалейте себя и свою честь, за которую отвечают наши головы». Даниил послушался его совета.

Русь и ляхи перешли за р. Нарев и вступили в самое сердце ятвяжской земли, сожигая села неприятельские и забирая в плен жителей. Когда нужно было остановиться на отдых, Даниил избегал таких мест, которые были стеснены лесами и дебрями, а выбирал место чистое и просторное, где бы ятвяги не могли внезапно нападать из лесной чащи и опять в ней скрываться. Необходимо было соблюдать все предосторожности, ибо силы ятвягов все увеличивались прибытием отдаленных родов; даже соседние пруссы подали им помощь. На обратном походе, где-то между речками Олегом и Лыком, рать заблудилась и не знала, куда направиться. К счастию, попались три прусса из области Вармии; двух воины убили, а третьего взяли в плен и привели к Данилу. «Выведи нас на прямой путь, — сказал князь, — и получишь пощаду». Пленник действительно послужил хорошим проводником.

Вслед затем ятвяги, соединясь с пруссами, хотели опять напасть на русско-польскую рать, расположенную станом. Но она сама вышла из стана и приготовилась к борьбе. Конница и пехота наступали, блистая своими щитами и шлемами и двигая целый лес копий; по сторонам шли русские стрелки, держа в руках луки со стрелами, наложенными на тетиву. Даниил разъезжал на коне и рядил полки. Вид этих полков смутил пруссов, и они сказали ятвягам: «Можете ль с вашими сулицами дерзнуть на такую рать?» Действительно, враги не решились вступить в бой и ушли. У города Визны Даниил перешел обратно Нарев и со славою воротился в свою землю, ведя ятвяжских пленников и христиан, освобожденных из ятвяжского плена.

Следующий поход Даниила и Семовита Мазовецкого был предпринят в 1253 г. Когда Даниил находился в сборном месте, т.е. в городе Дрогичине, то здесь, как известно, застали его папские послы с королевским венцом. Василько на этот раз не мог участвовать в походе по причине какой-то язвы на ноге, но отпустил с братом свою дружину. Во время этого похода отличился мужеством сын Даниила Лев. Русская рать захватила селение князька Стеикинта, и Даниил расположился в его доме. Лев со своими «снузниками» (конниками) пошел отыскивать Стеикинта, оставшегося в лесу и огородившегося срубленными деревьями. Стеикинт с своими людьми вышел из леса и обратил в бегство русских всадников; но Лев сошел с коня и один вступил в битву; тогда пристыженные им некоторые всадники воротились на помощь молодому князю. Лев воспользовался тем, что сулица Стеикинта завязла в его щите, и поразил его мечом; убил также и брата его и принес их оружие отцу в доказательство своей победы. Побежденные ятвяги прислали к Даниилу другого князька своего, по имени Комата, и заключили мир, дав обещание покориться, т.е. платить дань.

Но или они не исполнили своего обещания, или далеко не все ятвяжские князья изъявили покорность, только в следующем году король Даниил с Семовитом снова предпринял на них большой поход, имея при себе брата Василька, всех троих своих сыновей и еще некоторых подручных князей с их дружинами. Болеслав Стыдливый опять прислал на помощь краковян и судомирцев. Князья и бояре их на общем совете просили Даниила, чтобы он как голова всем полкам, опытный, искусный в ратном деле, шел впереди, и тогда всякий будет стыдиться от него отставать. Король принял общее начальствование и каждому полку назначил место. Сам он с небольшим отрядом тяжело вооруженных отроков поехал вперед, имея пред собою и по бокам пути стрелков; сыновья Лев и Роман также пристали к нему, чтобы не оставлять его одного. Некто из ятвяжских князьков или старшин, по имени Анкад, служил ему проводником ради того, чтобы было пощажено его село. Дворскому своему с главною галицко-русскою ратью Даниил велел следовать за собою.

По причине одного недоразумения король едва не погиб в этом походе. При опустошении какой-то веси, или селения, князь от схваченного пленника узнал, что ятвяжские роды, Злинцы, Крисменцы и Покенны, для отпора ему собрались в веси, называемой Привищи. Даниил тотчас послал к дворскому отрока с приказом: «Как увидишь, что мы ударили на неприятеля, так скорее гони к нам и распусти полк, пусть всякий спешит как может». Отрок был еще молод; не поняв или не расслушав хорошо приказа, он передал его в противном смысле, т.е. велел не распускать людей и удержать полки.

Действительно, ятвяги напали на русских у ворот Привищ; но стрелками были отражены и вогнаны в самое село. Даниил и Лев ударили на них с криком: «Беги, беги!» Ятвяги подались еще назад, но посреди веси остановились и снова начали битву. Между тем русские оружники, т.е. тяжело вооруженная пехота, не являются; чтобы не дать времени опомниться, Даниил и Лев с одними конниками и стрелками опять стремительно ударили на ятвягов. Те, не выдержав, смешались и побежали из веси чрез другие ворота; некоторые повернулись было опять назад, но столкнулись с бегущими; произошла давка; попали на какой-то скользкий лед и падали друг на друга. При этом один из русских воинов взял из-за пояса рогатицу и так ловко бросил ее в князя ятвягов, что тот упал мертвым с коня. Когда дворский подошел с своим полком, Даниил встретил его гневными словами; но оказалось, что виноват был гонец, исказивший приказание. Подошли Василько с Семовитом, и войско расположилось на ночь в Привищах. Забрав большой полон и все имущество жителей, которое можно было захватить, село зажгли и пошли далее; пожгли жилища ятвяжских родов Таисевичей, Бурялей, Раймочей, села князей Комата и Дора. Попадавшихся жителей брали в плен; а корм, который воины и кони их не могли потравить, обыкновенно сожигали. Летописец говорит, что, прежде храбрые, ятвяги теперь были объяты страхом, и старейшины их начали приходить с изъявлением покорности. Первым явился некто Юндил и сказал Даниилу: «Добрую дружину держишь, и велики полки твои». Потом приходили другие, давали заложников и просили мира, умоляя пощадить, не избивать пленников. Нелегко было укротить это хищное дикое племя; вероятно, обещания покорности и дани плохо исполнялись, когда проходила опасность. Но король Галицкий действовал настойчиво. Отдохнув немного, он стал собираться в новый поход; чтобы упрочить покорность ятвягов необходимо было поставить у них укрепленные места с русскими гарнизонами. Услыхав об этих сборах, ятвяжские старейшины прислали в заложники детей своих и послов с дарами, причем обещали королю рубить для него города в своей земле. Даниил отправил к ним для сбора дани боярина Константина по прозванию Положишило, конечно, с военным отрядом. Константин действительно собрал дань черными куницами, белками и серебром. Часть из этой дани король подарил Сигневу, боярину Болеслава Стыдливого, начальнику вспомогательной польской дружины. По словам летописца, король сделал это с тем намерением, чтобы вся земля ляшская узнала, что ятвяги платят ему дань. Вероятно, однако, что часть дани уступлена была ляхам, дабы наградить союзников за помощь и не возбуждать их зависти; ибо тот же летописец по поводу предыдущего похода заметил, что ляхи уже начинали питать неудовольствие, так как ятвяги покорялись исключительно одному Даниилу3.

В 1264 году окончилась многотрудная жизнь галицкого короля Даниила — жизнь, исполненная великих превратностей и постоянной бранной тревоги. Это был после Мономаха самый блестящий представитель рыцарственного поколения южнорусских князей, со всеми их доблестями и недостатками. Неутомимый, закаленный в терпении вследствие бурной, тревожной юности, беззаветно храбрый, всегда готовый сесть на коня и смело идти навстречу врагу или сопернику, он, однако, в случае необоримого препятствия умел подчиниться ему или уйти от опасности; но по миновании ее снова являлся на своем месте, с полным сознанием своего высокого достоинства и с новой энергией, с прежней настойчивостью принимался за достижение своих заветных целей. Сердечная доброта и благородство не мешали ему обнаруживать иногда строгость и даже быть суровым, где требовали того обстоятельства или где это было общею чертою современных нравов. Как политик Даниил представляет смешанные черты хитрости и простодушия, проницательности и недальновидности. Обыкновенно политическую деятельность его сравнивают с деятельностью его знаменитого современника Александра Невского, который является представителем поколения северо-восточных князей, отдавая предпочтение политике последнего; основанием для такого предпочтения служат последствия их деятельности: с одной стороны, укрепление и возрастание Руси Северо-Восточной, с другой — разложение и падение Юго-Западной. Но обстоятельства и почва неотвратимо обусловливают деятельность каждого исторического лица, и никакой гений не в состоянии создать что-нибудь прочное, если он идет против исторического течения. Такие элементы политического разложения, как крамольные бояре, строптивые, удельные князья, со всех четырех сторон враждебные соседи, не отделенные никакими естественными границами, а главное, такое подвижное, привыкшее ко всяким политическим переменам, население, — представляли необоримую трудность создать прочный государственный порядок в Юго-Западной Руси. Но Даниил сумел вполне осуществить тот идеал великого князя, который перешел к нему в наследие от его предков, древних киевских князей, и который так живо был начертан Владимиром Мономахом в его известном поучении. Благодаря своей настойчивости и энергии, Даниил постепенно укротил и бояр, и удельных князей, и в последнее время жизни является деятельным главою всей Юго-Западной Руси; младшие князья следуют за ним и повинуются ему. Близкие связи с западными европейскими государями не могли еще в то время повлиять на изменение древнерусских политических идеалов, ибо Запад тогда находился в периоде полного развития феодализма, а на Руси процветал порядок удельный, т.е. семейный раздел земли. При том и в такой родственной славянской земле, как Польша, этот удельный порядок также господствовал. Следовательно, Даниилу не могла прийти в голову и самая мысль об его изменении. И мы видим, что он по старому обычаю каждого из своих сыновей старается наделить особым уделом, хотя и держит их в полном своем послушании. Справедливость требует поставить на вид, что если Даниил распоряжался силами не одной Галицкой земли, но и Волынской, то этим единением он обязан был неизменной преданности своего брата Василька, который всю свою жизнь при всяких обстоятельствах оставался послушным и преданным его подручником.

Древняя Русь почти не представляет другого примера такого продолжительного и ничем не нарушимого единения. Благодаря особенно их постоянному согласию должны были смиряться перед братьями Романовичами и служить их подручниками довольно многочисленные удельные владетели Волыни и Полесья, каковы князья Луцкие, Пинские, Бельзские, Свислочские и др.

Но это сплочение Юго-Западной Руси в одно политическое тело только и могло держаться такою сильною волею и такою даровитостию, которыми обладал Даниил. После него разложение ее выступило снова на историческую сцену; однако блеск, сообщенный ей эпохою Даниила, отражался на ней в течение еще целого столетия. Он оставил ей в наследство не одну свою политическую и военную славу, но и значительно по тому времени развитую гражданственность. Известно, что, несмотря на татарское разорение, ему удалось скоро залечить нанесенные раны привлечением жителей из других краев, построением и укреплением городов, покровительством промышленности. В Галиции и на Волыни искали убежища многие жители, бежавшие от татар из Киевской и Черниговской земли. Даниил привлек также многих переселенцев из Германии и Польши. К сожалению, вместе с этими переселенцами он поселил в своих городах многие жидовские колонии. Торговля и промышленность действительно ожили; но разноплеменный состав населения в свою очередь явился одним из элементов политической слабости, когда приходилось отстаивать независимость Западной Руси от своих соседей...

* * *

Между тем как с одной стороны пруссаки и латыши все более и более порабощались оружием двух немецких орденов, Тевтонов и Меченосцев, а с другой ятвяги падали под ударами польских и волынских дружин, два остальных литовских племени, Жмудь и собственно Литва, начали выходить из своего раздробления на мелкие княжения и общины и собираться в один народ, живущий государственною жизнию. Первые шаги к политическому объединению и развитию самостоятельного государственного быта совершились, однако, не в глубине литовских лесов, а на русско-литовской украйне, в стране, где были русские города и смешанное население из кривичей, дреговичей и литвы, в области верхнего Немана с его левым притоком Шарою. Эта область, известная также под именем Черной Руси, составляла уделы отчасти полоцких, отчасти пинских и волынских князей, каковы Новгородок (прозванный потом Литовским), Слоним, Волковыйск, Городно. Усилению Литвы на этой украйне, как известно, более всего способствовала слабость Полоцко-Кривской земли. Князья полоцкие, искавшие союзников во время борьбы за уделы и в войнах с другими русскими князьями, сами призывали литовских вождей, роднились с ними и вступали в тесные связи; чем проложили пути к последующему возвышению Литвы за счет Кривской Руси. То силою оружия, то родственными связями с русскими князьями и принятием православия соседние литовские вожди водворялись в русских областях и, подчиняясь русской гражданственности, начинали новое смешанное поколение литовско-русских князей. Но более всего помог возвышению Литвы на счет соседних с нею русских областей постигший последних татарский погром. Тогда усилились литовские набеги; не ограничиваясь добычею и пленными, многочисленные литовские вожди устремились в разоренные земли и начали захватывать их в свои руки. Остатки жителей, вероятно, тем менее оказывали сопротивления, что им приходилось выбирать между литовским владычеством и более варварским татарским игом. Источники не объясняют нам в точности, каким образом совершился переход почти всей полоцкой земли под литовское владычество. Известно только, что после Батыева нашествия не одна помянутая Принеманская, или Черная, Русь встречается в составе Литовских владений; вскоре мы видим литовских князей в самом Полоцке. Последний известный нам полоцко-русский князь был Брячислав. Летописи упоминают о нем по поводу брака его дочери с Александром Невским (1239).

В это время на литовско-русской украйне является замечательный человек, положивший начало политическому объединению Литвы и соседней с нею Руси. То был Миндовг, в значительной степени обладавший теми политическими качествами, которыми обыкновенно отличаются основатели государственной силы.

Легенды и генеалогические измышления позднейших книжников затемнили историю о первоначальном возвышении Миндовга и его семьи над всеми другими владельческими литовскими родами. Мы находим его уже во главе сильного литовско-русского княжества, обнимавшего Литовскую область на р. Вилии с стольным градом Керновым и Черную Русь с ее средоточием — Новгородком. Он ловко пользуется силами своих русских областей, чтобы расширить свое владычество в собственной Литве, т.е. приводит в зависимость мелких литовских князьков; в свою очередь силы литовские употреблялись им на то, чтобы подчинять соседние русские волости, особенно Кривскую землю. В стольном Полоцке является князем его племянник и подручник Товтивил. Смутное время, наступившее после Батыева нашествия, конечно, немало способствовало его успехам; тем не менее требовалось много находчивости и уменья пользоваться обстоятельствами, чтобы создать новое государство посреди многочисленных литовских владетелей, бесспорно, не желавших потерять свою самостоятельность, и посреди сильных враждебных соседей, каковы два немецких ордена, князья Мазовецкие и особенно Галицко-Волынские. Миндовг понимал главную опасность, грозившую ему со стороны такого соседа, как Даниил Романович, и потому старался жить в дружбе с последним и даже посылал ему иногда на помощь свое войско. Даниил и Василько, как только оправились после татарского погрома, деятельно обратили свое оружие против некоторых соседних литовских племен, которые набегами своими беспокоили их владения. Одновременно с победоносною борьбою против ятвягов, они, в особенности Василько, не раз наносили поражение разным литовским шайкам. Братья, как видно, зорко следили за положением дел на своих северных пределах и до некоторой степени понимали возникавшую с этой стороны опасность для Волынской Руси. Даниил не преминул воспользоваться первым удобным случаем вмешаться в дела литовские и полоцкие, чтобы отнять у Миндовга Принеманскую, или Черную, Русь и вообще разрушить созданную им государственную силу.

Не только многие княжеские роды в Литве из личных видов пытались мешать объединительным стремлениям Миндовга, но и в собственном своем роде он находил князей, не желавших безусловно подчиняться его воле; а потому со свойственною ему жестокостию и неразборчивостию принялся истреблять их всеми возможными средствами. Однажды Миндовг послал воевать Смоленскую землю брата своего Выкинта и двух племянников, Едивида и Товтивила. Последний княжил в Полоцке, а первые двое, по-видимому, были князьями на Жмуди. «Пусть кто что завоюет, тот и возьмет себе», — сказал Миндовг; а в то же время послал с ними двоих воинов с приказанием при удобном случае убить этих родственников. Но родственники проведали об умысле и бежали во Владимир под защиту Даниила и Василька; Даниил был женат (во втором браке) на сестре Товтивила и Едивида. Он не только оказал им покровительство, но и поспешил воспользоваться ими, чтобы нанести решительный удар могуществу Миндовга. Братья Романовичи попытались составить против него большой союз, в который должны были войти не только почти все его соседи, но и часть Литвы. Они в изобилии снабдили Выкинта серебром и отправили его поднимать на Миндовга ятвягов и Жмудь. В то же время Даниилово посольство отправилось в Ригу склонять к союзу с Выкинтом ливонских немцев, с которыми Галицкий король находился в дружеских сношениях. Немцы, имевшие прежде войну с Жмудским князем, велели сказать Даниилу: «Многих наших братьев погубил Выкинт, но ради тебя заключаем с ним союз». Они понимали, конечно, что Миндовг, успевший уже показать свою силу в войне с орденом, гораздо опаснее Выкинта, и обещали свою помощь. Еще прежде Даниил и Василько послали звать своих союзников, польских князей, и велели им сказать: «Время вооружиться христианам на поганых; благо они сами воюют между собою». Ляхи также обещали приступить к союзу. Даниил и Василько начали военные действия и побрали некоторые города Черной Руси. Товтивил явился в Риге и там принял католическую веру, дабы войти в тесный союз с немцами. Немцы также начали военные действия против Миндовга. Между тем Выкинт поднял часть ятвягов и жмуди.

Положение Миндовга сделалось критическим. Но в этих трудных обстоятельствах он обнаружил свою находчивость. Как ловкий политик, он постарался разъединить своих врагов. Прежде всего отстали от союза ляхи и вопреки обещанию не приняли никакого участия в войне. Далее, зная соперничество между Рижским архиепископом и Ливонским орденом, Миндовг вошел в тайные сношения с наместником Тевтонского гроссмейстера, или магистром Ливонского ордена, Андреем фон Стирландом, задарил его золотом, серебром, конями и пр.; обещал прислать еще более, если тот убьет или прогонит Товтивила. Магистр велел сказать, что для Миндовга существует одно средство избавиться от беды: это принять католическую религию. Литовский князь изъявил к тому готовность и пригласил Андрея к себе на свидание. Последний приехал в сопровождении многих орденских братьев. Князь принял гостей с большим почетом и угощал их весьма усердно. Тут был заключен мир с орденом, причем Миндовг не только дал обещание креститься, но и уступить ордену некоторые земли; а магистр посулил выхлопотать у папы для него королевскую корону. Посол от Ливонского ордена отправился в Рим вместе с литовским послом и привез ответные грамоты, в которых папа выражал свое удовольствие. Иннокентий IV принял Миндовга под покровительство св. Петра и поручил епископу Кульмскому исполнить обряд крещения и коронования. Магистр вновь отправился к Миндовгу, сопровождаемый блестящею рыцарскою свитою, а также и епископ Кульмский со священниками. В стольном городе Черной Руси, Новгородке, Миндовг и его жена Марта были торжественно окрещены; часть литовской дружины по примеру своего князя также приняла крещение. Затем епископ Кульмский венчал Литовского князя королевскою короною. Это происходило в 1251 году.

Таким образом, объединитель Литвы не только избавился от опасности со стороны немцев, но благодаря покровительству папы получил от них помощь против своих остальных врагов. Он щедро вознаградил своих союзников грамотами, в силу которых уступил ордену разные округи Литвы и Жмуди; но, кажется, он дарил немцам те земли, которые в сущности не только ему не принадлежали, а, напротив, были с ним во вражде.

Товтивил вследствие союза Миндовга с орденом должен был бежать из Риги к дяде своему Выкинту на Жмудь. Он собрал войско из ятвягов и жмудинов; получил помощь от Даниила Романовича и продолжал войну с Миндовгом. Когда перевес оказался на стороне последнего, Даниил и Василько, по просьбе Товтивила, вновь лично напали на соседние Чернорусские области Миндовга с своими дружинами, наемными Половцами и подручными пинскими князьями и начали теснить Литовского короля. Миндовг опять нашел средство выпутаться из трудных обстоятельств. Во-первых, дарами и обещаниями он отклонил ятвяжских и жмудских старшин от Товтивила, так что последний должен был спасаться от них бегством к Даниилу. Во-вторых, он умел поладить с пинскими князьями, которые были недовольны своею зависимостью от Волынского князя, и они плохо стали помогать Романовичам в этой войне. В-третьих, Миндовг обратился к самому Даниилу с просьбою не только о мире, но и родственном союзе, на весьма выгодных для Галицкого короля условиях. После личных переговоров союз этот действительно состоялся при посредстве Миндовгова сына Войшелга. Этому Войшелгу отец предоставил в удел часть области Новгородской с городами Слоним и Волковыйск. Сын во время своего княжения здесь отличился необыкновенною жестокостию; русский летописец говорил, будто Войшелг был печален в тот день, когда никого не убил. Но вдруг этот свирепый язычник обратился в христианство, крестился по православному обряду и совершенно изменил свое поведение. Он-то и явился ревностным посредником при заключении мира и родственного союза между своим отцом и Галицко-Владимирскими князьями на следующих условиях: младший из сыновей Даниила, Шварн, женился на дочери Миндовга; старшему сыну его Роману (претенденту на Австрийское герцогство) Миндовг отдал Новгородом а Войшелг уступил свои города Слоним и Волковыйск. Таким образом, большая часть Черной Руси переходила в род Галицкого князя. Мало того, по требованию последнего Товтивилу возвращен Полоцкий стол. Сам Войшелг после того удалился в один русский монастырь (Полонинский) и там принял пострижение от игумена Григория, который пользовался славою святого мужа. Движимый ревностию к новой вере, Войшелг с благословения Григория отправился паломником на Афон; но смуты и войны, происходившие тогда на Балканском полуострове, помешали ему исполнить свое желание. Он воротился и основал собственный монастырь на реке Немане недалеко от Новгородка.

Даниил тем охотнее помирился с Миндовгом, что их сближала общая опасность от татар. Галицкий князь, конечно, надеялся привлечь Литву к участию в задуманной им борьбе с варварами. И действительно, пока Даниил имел дело с Куремсою, Миндовг оказывал Галицкому королю некоторую помощь. Но преемник Куремсы Бурундай сумел разъединить союзников, заставив Волынского князя помогать себе во время нашествия на владения Миндовга. Кажется, еще прежде того коварный Миндовг уже лишил Романа Даниловича Новгородского удела. После нашествия Бурундая Литва возобновила свои набеги на Волынскую землю; тогда-то Василько одержал упомянутую выше победу при Невеле над воеводою Миндовга.

Около того же времени Миндовг разорвал связи с другими своими союзниками, немцами. Пока они были ему опасны или нужны, он ловко прикидывался их другом и усердным католиком; но, сознавая стремление Тевтонского и Ливонского ордена к постепенному порабощению всего литовского народа, хитрый литвин ждал только случая нанести удар и воротить Литовские и Жмудские области. Прежде жители этих областей, возбуждаемые своими мелкими державцами, сами боролись против единовластия Миндовга; но когда они испытали насильственное обращение в христианство, отнятие земель у туземных державцев и раздачу их духовенству и немецким рыцарям, вместе с десятиной и другими поборами, то скоро возненавидели владычество ордена и стали обращать свои взоры и надежды на великого князя Литовского. Начались народные волнения, которыми Миндовг не преминул воспользоваться. Под его тайным руководством произошли движения в прусских и литовских краях, зависимых от ордена. Однажды толпа литовцев вторглась в Курляндию и начала разорять орденские владения. Отряд рыцарей напал на нее при реке Дурбе, но потерпел совершенное поражение вследствие измены куронов, которые ударили в тыл немцам. По словам орденского летописца (Дюисбурга), рыцари в этот день мужеством своим уподоблялись Маккавеям, но не могли устоять против напиравших со всех сторон врагов. Не менее полутораста орденских братьев и сам магистр Ливонского ордена Бургард фон Хорнхузен легли на месте (1260 г.). Это событие послужило сигналом к восстаниям жмуди, куронов, жемгалы и особенно пруссов. Они принялись разрушать немецкие замки, истреблять латинских священников и изгонять немцев из своей земли и звали на помощь своих братьев литовцев.

Тогда Миндовг решился выступить открыто. И прежде он был христианином только по имени, втайне же продолжал приносить жертвы старым богам и соблюдать все прежние суеверия, а теперь отрекся от христианства и явно воротился к язычеству, вопреки просьбам своей жены. И в этом случае он действовал как политик, ибо видел упорство, с которым литовцы держались старой религии, а также их нелюбовь к нему за принятие христианства. Миндовг сам пошел на помощь восставшим пруссам; а другое войско послал на польских князей, которые находились тогда в союзе с немцами против литовских и прусских язычников. Это войско сильно опустошило Мазовию и вывело оттуда множество пленных; в числе их находился и Конрад, сын мазовецкого князя Семовита, который погиб в этой войне. Между тем и немецкий орден потерпел еще несколько поражений от Миндовга. После одной большой победы литвины и пруссы в благодарность за нее решили принести человеческую жертву своим богам; бросили жребий между пленными, и он упал на одного рыцаря, который и был сожжен живым на коне в полном вооружении. Таким образом Литва, собравшаяся вокруг Миндовга как своего великого князя, не только освободила от немецкой зависимости Жмудь, некоторые части Куронии и Пруссии, но и потрясла самое владычество соединенного Прусско-Ливонского ордена. Только неудачный поход Миндовга в Ливонию, когда новгородцы, вопреки условию, не пришли к нему вовремя на помощь, и внезапная его смерть избавили немцев от дальнейшей опасности; а наступившие затем неустройства в литовско-русских землях дали им время оправиться и упрочить свое владычество.

Истреблением и изгнанием удельных литовских князей Миндовг уже явно стремился к единовластию и самодержавию; даже близкие его родственники постоянно дрожали за свою безопасность и с нетерпением желали от него избавиться. Миндовг сам накликал на себя гибель следующим неосторожным поступком. У него умерла жена, и он послал звать на похоронные обряды ее сестру, бывшую за Довмонтом, удельным князем Налыцанским. Когда та приехала, великий князь насильно удержал ее, объявив, будто покойная завещала ему взять ее сестру себе в жены, так как она будет ласковее до ее детей, чем какая-нибудь другая женщина. Довмонт горячо вознегодовал на такое оскорбление, но до времени затаил свою жажду мести. Тайно он вступил в заговор с племянником Миндовга Тройнатом, или Тренятою, как его называет Волынская летопись; последний княжил на Жмуди. К этому заговору, по-видимому, приступил и другой племянник, Товтивил Полоцкий. В следующем 1263 году Миндовг послал свое войско за Днепр на Романа Брянского, с которым у него были споры за некоторые Полоцкие и Смоленские земли. В походе должен был участвовать и Довмонт Нальщанский. Но он вдруг объявил другим вождям, что гадатели не велят ему идти; воротился с похода; с дружиной своей и другими заговорщиками внезапно напал на жилище Миндовга и убил его вместе с двумя его младшими сыновьями. Старший сын убитого инок Войшелг, получив известие о сем и опасаясь той же участи, убежал из своего монастыря в Пинск. Поход литовского войска за Днепр оказался неудачен. Роман Брянский в то время праздновал свадьбу самой любимой из своих дочерей, Ольги, с племянником Даниила Романовича, сыном Василька Владимиром. Услыхав о вторжении неприятеля, храбрый Роман выступил навстречу врагам, победил их и, воротясь со славою, докончил брачное празднество.

Великим княжеством Литовским завладел глава всего заговора Тренята. Очевидно, дело Миндовга не погибло с его смертию; объединение Литвы и части Руси под верховною властию великого князя пустило глубокие корни. Мы видим, что различные князья ведут борьбу не только за уделы, но и, главным образом, за великое княжение. Союзник Треняты Товтивил Полоцкий также имел притязание заступить место убитого Миндовга. Тренята послал звать Товтивила, чтобы полюбовным соглашением разделить между собою землю Литовскую; а сам умышлял как бы убить его. Товтивил приехал, но с тем же умыслом против Треняты; какой-то полоцкий боярин Прокопий донес о том Треняте, и последний предупредил своего соперника, поспешив отделаться от него убийством. Но он не долго пользовался властию. Четверо конюших Миндовга отомстили смерть своего господина убийством Треняты, на которого они нечаянно напали, когда он мылся в бане. Тогда на историческую сцену снова выступил Войшелг. Он снял с себя монашеское платье и с пинскою дружиною явился в своем прежнем Новгородском уделе; эта область приняла его сторону; он получил также помощь от князей Галицко-Волынских, особенно от Шварна Даниловича, которому приходился шурином (Даниил около того времени скончался). Шварн лично привел ему войско на помощь. Войшелг вокняжился в Литве на месте своего отца. К нему воротилась его прежняя свирепость, и он предался необузданной мести против всех, замешанных в заговоре и убийстве Миндовга. Частию они были захвачены и преданы смерти; а частию спаслись бегством из литовской земли. В числе последних находился и Довмонт, который, как известно, бежал с своею дружиною в Псков, там принял православную веру и потом отличился ратными подвигами при обороне Псковской земли от немцев и своих соотечественников литвинов.

Несмотря на помощь Волынско-Галицких князей, Войшелгу, однако, не удалось восстановить власть великого князя Литовского в том объеме, который она получила при Миндовге. Многие удельные владетели Литвы, Жмуди и Кривской Руси снова приобретают самостоятельность; является несколько старших князей, которым подчиняются остальные меньшие. Так, во главе удельных князей Полоцкой и Витебской области после Товтивила находим литовского князя Герденя, независимого от великого князя новгородского Войшелга. В собственной Литве и Жмуди также встречаем некоторых независимых князей. Тем не менее мысль о едином верховном государе не заглохла, и мы видим со стороны наиболее сильных, энергичных князей постоянные попытки осуществить ее, пока она наконец не исполнилась.

В то же время в среде Литовско-Русского мира обнаруживается явная борьба за преобладание между двумя составными его частями: литовскою и русскою: русская религия, язык и вообще русская гражданственность продолжали неотразимо распространяться среди литвинов, особенно между высшим классом. Но с своей стороны и литовское племя выставляло иногда ревностных и энергичных поборников своей народности и старой религии.

В борьбе с соперниками Войшелг преимущественно опирался на русскую помощь и на русское население своих областей. Отличаясь усердием к православию и связанный родством с семьей Даниила, он, достигнув великокняжеского стола, естественно, старался давать перевес всему русскому и самое Новгородско-Литовское княжение ввести в состав соседней Руси. Так, он по русскому обычаю признал своим отцом, т.е. старшим над собою, Василька Романовича, который по смерти Даниила оставался главою всего рода Галицко-Волынских князей. Мало того, не имея собственного потомства, он усыновил любимого зятя своего Шварна Даниловича; призвал его в свой стольный Новгородок, дабы разделить с ним власть и бремя правления, и объявил его своим наследником. Спустя немного лет Войшелг, несмотря на просьбы Шварна, опять покинул княжий стол, чтобы в монастырском уединении найти успокоение от своих кровавых дел. Он удалился в угровский монастырь св. Даниила, где снова облекся в одежду чернеца; еще жив был его престарелый наставник Григорий, игумен Полонинский; по просьбе Войшелга он приехал к нему и вновь преподал ему правила монашеского жития4.

* * *

Галицкая, или Червонная, Русь по смерти Даниила разделилась между его сыновьями: Львом, Шварном и Мстиславом. Благодаря уважению, которое они оказывали своему дяде Васильку, теперь старшему в роде Романовичей, продолжалось еще единение Волынской и Галицкой Руси и совокупное действие против внешних врагов. Из этого единения выделялся иногда только Лев Данилович, отличавшийся пылким, неукротимым нравом. Получив Перемышльское княжение, он завидовал брату Шварну, который, кроме своей северной, т.е. Холмской и Бельзской, части Галиции приобрел еще и все Русско-Литовское княжение от своего зятя Войшелга. Так, Лев не принял участия в войне Василька и Шварна с Болеславом Краковским (Стыдливым). Конец этой войны был неудачен. Когда сильное польское войско, разоривши Червонную область, пошло обратно домой, Василько послал преследовать его Шварна и сына своего Владимира и дал такой наказ: «Не спешите вступать с ляхами в битву; но, когда, воротясь в свою землю, они разделятся на части, тогда бейтесь». На пределах Руси и Польши был узкий проход, стесненный холмами; он назывался поэтому «воротами». Едва ляхи прошли это место, как Шварн напал на них, забыв умный совет дяди и не подождав двоюродного брата своего Владимира, шедшего позади. Ляхи ударили на Шварна и сбили его передовую дружину; а остальные полки за теснотой места не могли подать никакой помощи, и Русь потерпела полное поражение (1268).

Вслед затем Лев попросил дядю устроить сейм во Владимире-Волынском с участием Войшелга. Последний не хотел приехать, зная, что его кум Лев (у которого он крестил сына Юрия) злобился на него за Шварна; но потом согласился, положась на охрану Василька. Войшелг остановился в монастыре св. Михаила. Один богатый немчин по имени Марколт позвал к себе на обед Василька, Льва и Войшелга. После веселой попойки Василько отправился спать домой, а Войшелг — в монастырь. Сюда приехал за ним Лев и говорит: «Кум, выпьем еще». Стали пить. Тут пьяный Лев начал укорять Войшелга за то, что все свои земли он отдал зятю, а куму ничего не дал. Слово за слово; Лев выхватил саблю и убил Войшелга. Этим поступком он положил черное пятно и на себя, и на своего дядю, нарушив священные права гостеприимства.

Около того времени умер Шварн, и Лев захватил его Червенский удел; но связь Галицко-Волынской Руси с Литовско-Русским княжеством порвалась, Во главе последнего мы встречаем одного из туземных литовских князей по имени Тройдена, которого русская летопись называет «окаянным, беззаконным и треклятым». Братья его исповедовали православную веру; а сам он остался ревностным язычником и, по-видимому, воздвиг гонение на православие и вообще на русскую народность. Вскоре скончался Василько Романович (1271), оставив Волынскую землю своему сыну Владимиру и уделив из нее Луцкую область племяннику Мстиславу Даниловичу. Несмотря на буйный, завистливый нрав Льва Даниловича, умный и добродушный Владимир Васильевич умел уживаться в мире с двоюродным братом и тем поддерживать единение Галицкой и Волынской Руси. Благодаря этому единению и самое татарское иго было гораздо легче в Юго-Западной Руси, нежели в Руси Восточной. Князья посылали дань хану; но, по-видимому, не раболепствовали пред ним, не ездили сами на поклон в Золотую Орду и не пускали в свои земли татарских баскаков и численников. Татарские ханы, очевидно, щадили их как сильных своих вассалов и пользовались их вспомогательными дружинами для своих войн с другими народами. Снедаемый жаждою приобретения новых земель, Лев Данилович сам вмешивал татар в свои войны с соседями и не раз обращался с просьбою о помощи в Золотую Орду. Так, в 1274 году хан Менгу-Темир по его просьбе отправил против Тройдена Литовского не только татарское полчище, но Романа Брянского, Глеба Смоленского и других русских князей; с ними соединились и волынско-галицкие князья. Эта многочисленная рать начала воевать земли Тройдена и пошла на самый Новгородок. Лев Данилович с татарами, утаясь от других князей, хотел один захватить столицу Червонной Руси и успел взять внешний город; но детинец устоял; а когда подошли остальные князья, то рассорились с вероломным Львом и воротились в свои земли. Любопытна при этом обратном походе одна подробность, говорящая в пользу Романа Брянского. Зять его Владимир Василькович Волынский звал тестя к себе во Владимир, прося навестить его дочь, а свою супругу Ольгу. Но Роман хотя и очень любил ее, однако отказался. «Не могу покинуть своей рати; идем по земле неприятельской; кто же рать мою доправит домой? Вот сын мой Олег пусть идет к тебе вместо меня».

Около того времени множество пруссов, не хотевших покориться Тевтонскому ордену, выселилось во владения Тройдена и подкрепило литовское население в его княжестве. Часть их водворилась в Городно на Немане, а часть в Слониме. Любопытно, что когда в 1277 году хан Ногай послал вместе с своими татарами волынских и галицких князей вновь воевать Литву, то они осадили Городно, но встретили сильный отпор от поселенных здесь пруссов; последние ночью врасплох ударили на передовую русскую дружину, разбили ее и захватили в плен многих бояр. Русским князьям удалось овладеть одною каменною башнею, которая стояла перед городскими воротами; а затем они заключили с гражданами мир, выручив только из плена своих бояр. Года три спустя неугомонный Лев, желая воспользоваться смертью Болеслава Стыдливого Краковского (1279), хотел отнять часть Судомирской области у двоюродного племянника и преемника его Лешка Казимировича Черного; для чего лично отправился к хану Ногаю и выпросил у него на помощь татарскую рать. Но и на этот раз ему удалось только разорить Судомирскую область; Лешко Черный дал храбрый отпор и отнял у Льва один пограничный город (Перевореск).

Около того же времени и Владимир Василькович Волынский имел столкновение с Конрадом Семовитовичем, двоюродным братом Лешка Черного по следующему любопытному случаю. Был большой неурожай одновременно на Руси, в Польше и в Литве. Ятвяги прислали к Волынскому князю с просьбою избавить их от голодной смерти и прислать к ним жито, предлагая за него что угодно из произведений своей земли, воску, белок, бобров, черных куниц или серебра. Владимир снарядил в Берестье судовой караван с хлебом и послал его вниз по Западному Бугу, а из него — вверх по Нареву в землю ятвяжскую. Но раз, когда суда остановились на ночлег под городом Полтовском (Пултуск) на Нареве, жители напали на них, избили людей, жито забрали себе, а ладьи потопили. Это был город Конрада Семовитовича Мазовецкого, и Владимир потребовал от него удовлетворения; Конрад отозвался неведением о том, кто и по чьему велению избил людей Владимировых. Владимир послал рать, которая повоевала берега Вислы и забрала большой полон. Затем заключили мир; Владимир возвратил пленников, и после того до конца жил в большой приязни с Конрадом.

Вообще в эту эпоху польские, особенно Мазовецкие, князья находились в таких тесных и родственных связях с Волынско-Галицкими, что спорили об уделах, заключали взаимные оборонительные и наступательные союзы, мирились и ссорились, как будто это все был один княжий род. Тот же Конрад, когда года два спустя был обижен своим родным братом Болеславом, обратился с жалобою на него к Владимиру Волынскому. Последний не только сам пошел ему на помощь, но и послал звать племянника своего Юрия Львовича, княжившего в Холмском и Червенском уделе.

«Дядюшка, — отвечал Юрий, — рад бы с тобою сам пойти, но некогда мне; еду в Суздаль жениться; с собою беру людей немного; а вот моя дружина и бояре; поручаю их Богу и тебе; если тебе любо, бери их с собою».

Действительно, воевода Юрия — Тюйма соединился с волынскою ратью, которую вели Владимир и его старшие воеводы, именно служебный князь Василько Слонимский, Женислав и Дунай. Замечательно при этом, следующее обстоятельство. Бояре Конрадовы колебались в верности ему, и некоторые из них находились в тайных сношениях с Болеславом. Поэтому гонец, посланный Владимиром с известием о своем скором приходе, употребил хитрость, чтобы бояре не предупредили о том Болеслава. Когда посол явился к Конраду, окруженному своими боярами, то громко объявил, что Владимир и рад бы помочь ему, но нельзя теперь: мешают татары. Потом он взял князя за руку и так крепко сжал ее, что тот понял, вышел из комнаты вслед за послом и услышал от него следующее: «Брат твой Владимир велел тебе сказать: снаряжайся сам и приготовь ладьи на Висле для переправы рати; она будет у тебя завтра». Обрадованный Конрад так и поступил. Три соединенные рати, волынская, червенская и мазовецкая, вступили в землю Болеслава Семовитовича, взяли приступом любимый его город Гостиный и с большим полоном воротились восвояси, отмстив обиду Конрада. Эти мелкие войны против того или другого из польских государей со стороны галицких и волынских князей нередко повторялись в ту эпоху; но кроме разорения пограничных областей обыкновенно не имели ближайших последствий.

Недальновидность Льва Даниловича, обращавшегося за помощью к татарам и старавшегося опереться на них ради своих корыстных целей, дорого обошлась Волынской и Галицкой земле. Татарские ханы пользовались обстоятельствами, чтобы разъединить Русь, Литву, Поляков и Угров и не допускать их до общего союза против степных завоевателей. Дружба Льва с татарами заставила и Владимира Васильковича, подчиняясь ханским велениям, иногда заодно с татарами воевать тех соседей, с которыми он желал быть в мире или союзе. Так, в 1282 году оба хана, Заволжский и Заднепровский, Телебуга и Ногай, предприняли поход на угров и велели идти с собою галицким и волынским князьям. Те исполнили это повеление; только Владимир Василькович не мог лично выступить, потому что в то время сильно хромал по болезни своей ноги; он послал свою рать с племянником Юрием Львовичем. Поход окончился полною неудачею. В Карпатских горах татары заблудились и подверглись такому голоду, что начали есть человеческое мясо и падали тысячами; а когда вошли в Угрию, то потерпели там поражение; оба хана только с жалкими остатками войска воротились из этого похода.

Подобная неудача, однако, не помешала обоим ханам в скором времени (в 1285 г.) затеять новый поход, на поляков. В походе опять должны были принять невольное участие русские князья и восточной, и западной стороны Днепра, в том числе, конечно, волынские и галицкие. Этот татарский поход особенно тяжело пришелся для Волынско-Галицкой Руси. Когда Телебуга приблизился к Горыни, князь Луцкий Мстислав Данилович встретил хана с дарами и напитками. При дальнейшем его движении то же сделал Владимир Василькович; а затем у Бужковичей, на реке Луге, вышел с дарами и напитками и Лев Данилович; разумеется, каждый из них при этом присоединился с своею ратью к татарскому полчищу. На Бужковском поле хан сделал смотр своим полкам. Отсюда Телебуга двинулся к Владимиру-Волынскому и остановился в селе Житани. Жители стольного города находились в сильном страхе и ждали погрома. Главная татарская сила не вошла в город; но многие лавки были все-таки разграблены; татары особенно забирали у жителей коней. Телебуга двинулся в Польшу; а около Владимира оставил толпу татар для корма запасного конского табуна. Эти татары своими грабежами разорили все окрестности и самый город держали как бы в осаде; ибо грабили и даже убивали всякого, кто осмеливался показаться в поле. Съестные припасы также не могли быть доставляемы в город, и много народа погибло в нем и в его окрестностях в ту зиму. Телебуга и ордынский царевич Алгуй с татарско-русскою ратью перешли по льду реки Сан и Вислу и подступили к Судомиру; но города не могли взять, а только разорили окрестную область. Между тем хан Ногай шел другою дорогой, на Перемышль, и, вступив в Польшу, осадил Краков, но тоже безуспешно. Оба хана, опасаясь друг друга, не соединились вместе, и потому оба, ограничившись разорением беззащитных сел и незначительных городов, воротились назад, и тоже разными дорогами. На обратном пути Телебуга пошел через Галицию, и две недели стоял около Львова; причем здесь повторилось то же, что было с Владимиром-Волынским; татары избивали, грабили и пленили всех, кто выходил из города. Кроме того, много жителей погибло тогда от голода и случившихся на ту пору лютых морозов; по причине холода татары особенно отнимали у жителей одежду и многих оставили нагими. Когда татары наконец ушли, Лев велел сосчитать, сколько погибло у него народу во время стоянки их под его столицею: оказалось, двенадцать тысяч с половиною.

Наиболее замечательным из потомков Романа Волынского является в это время, бесспорно, Владимир (в крещении Иван) Василькович. При своем благодушном, правдивом характере он пользовался привязанностью подданных и уважением соседей. Он особенно выдавался из среды современников своих любовью к образованию, прилежным чтением книг и охотою к душеспасительным беседам с епископом, игуменами и вообще людьми сведущими. Волынский летописец называет его «великим книжником и философом». Любовь к книгам однако не мешала ему быть храбрым вождем на ратном поле и страстным охотником. На ловах, по словам летописца, князь, если встречал вепря или медведя, то не дожидался своих слуг, а сам бросался на зверя и убивал его. Он был также умным, деятельным правителем своей земли и усердным строителем укрепленных городов для ее защиты. Летописец, между прочим, сообщает некоторые подробности о построении города Каменца, напоминающие описанное выше построение Холма его дядею Даниилом Романовичем.

Имея мало укрепленную границу на севере, со стороны хищных ятвягов и Литвы, Владимир начал думать, где бы за Берестьем построить крепкий город. Размышляя о том, он взял книги Пророческие и развернул наудачу. Открылась 61 глава книги Исаии, и князя поразили особенно следующие слова: «И созиждут пустыни вечные, запустевшие прежде, воздвигнут и обновят грады пустые, опустошенные в роды». Князь вспомнил, что места по реке Лесне, впадающей в Западный Буг ниже Берестья, были прежде населены; но после деда его Романа в течение 80 лет оставались запустелыми. У Владимира был опытный строитель по имени Алекса, который при его отце Васильке «рубил» многие города (т.е. строил их бревенчатые стены). Князь послал его в челнах вверх по Десне с людьми, знающими тот край, чтобы найти удобное место для постройки города. Когда такое место было отыскано на берегу Десны, посреди глухих лесов (примыкавших к настоящей Беловежской пуще), Владимир с своими боярами и слугами сам отправился для осмотра. Ему понравилось это место. Он велел расчистить его от леса и срубить город, который назвал Каменцом, по причине каменистой почвы. Он построил здесь соборную церковь в честь Благовещения и воздвиг в городе каменный «столп», или башню, в 17 сажен высоты. Такую же точно башню построил он и в Берестье, укрепления которого обновил. Любопытно, что из всех подобных башен, построенных в ту эпоху на Волыни и в Червонной Руси, лучше всех сохранилась до нашего времени именно Каменецкая. Она круглая, 16 сажен в окружности, имела зубчатый верх, узкие окна и внизу погреба со сводами. Созидая и укрепляя города, Владимир, подобно предкам своим, отличавшийся великим благочестием, особенно прилежал к построению и украшению храмов; покрывал их фресковым расписанием, снабжал медными дверями, оксамитными завесами и покровами, золотыми и серебряными сосудами, иконами в золотых и серебряных венцах, в монистах и ризах, с дорогими каменьями и золотыми гривнами, евангелиями и другими богослужебными книгами в дорогих окладах. Летописец указывает устроенные таким образом храмы Берестья, Каменца, Любомля и особенно стольного Владимира. Некоторые богослужебные книги князь списывал сам. Так, он сам списал книгу Апостолов для Владимирского монастыря свв. Апостолов, куда кроме того отдал «сборник великий отца своего»; а другой «сборник отца своего» положил в Каменецком Благовещенском соборе. Не ограничиваясь собственными владениями, набожный князь делал вклады иконами, книгами и прочими церковными предметами и в другие области. Так, в епископский Перемышльский храм он дал им самим списанное Евангелие Опракос (служебное) в серебряном с жемчугом окладе. В Черниговский Спасский собор послал также Евангелие Опракос, писанное золотом, окованное серебром и жемчугом; на верхней стороне этого оклада посредине было финифтяное изображение Спасителя.

Сей храбрый, благочестивый, щедрый, правдивый и по тому времени весьма образованный князь обладал и сановитою наружностью. Он был велик ростом, плечист, красив лицом, имел светло-русые кудреватые волосы, бороду стриг, говорил басом и, что особенно было редко, совсем воздерживался от горячих напитков. Несмотря на его воздержную жизнь, страшная болезнь посетила Владимира Васильковича; именно челюсть его начала гнить. Когда эта неизлечимая болезнь усилилась, многострадальный князь должен был подумать о своем наследнике, так как у него не было собственного потомства. Князь и его любимая подруга Ольга Романовна (княжна Брянская), не имея собственных детей, взяли себе на воспитание какую-то девочку, по имени Изяслава, которую любили как родную дочь.

Выбор преемника для Волынского княжения и кончина Владимира Васильковича послужили предметом целого летописного сказания, весьма любопытного по своим подробностям. Постараемся передать его сущность.

Из троих родственников, Льва и Мстислава Даниловичей и Юрия Львовича, Владимир выбрал своим наследником двоюродного брата Мстислава Даниловича. Последний отличался добрым, приветливым характером (был «легкосерд», по замечанию летописи), тогда как другой двоюродный брат, Лев, был известен гордым, корыстным нравом и запятнал гостеприимство Владимирова отца Василька убийством Войшелга. По-видимому, и Юрий, сын Льва, немногим был лучше своего отца относительно характера; по крайней мере Владимир под конец жизни не благоволил к своему племяннику. Притом Мстислав уже по распоряжению Василька Романовича владел частью Волынской земли, именно Луцкою областью, и, вероятно, Владимир желал, чтобы после его смерти вся Волынская земля опять соединилась в руках одного князя, сохраняя свою независимость от князей и бояр собственно Червонно-русских. Решение свое Владимир Василькович объявил при следующих обстоятельствах. Когда он вместе с Телебугою и некоторыми русскими князьями оправился в поход на ляхов, то дошел только до реки Сана и по причине жестокой болезни отпросился у хана домой, оставив ему свою рать. Но прежде чем уехать, он сказал Мстиславу Даниловичу: «Ведаешь, брат, мою немощь и мою бездетность; всю свою землю и все города после смерти отдаю тебе; отдаю их при царе (Телебуге) и его рядцах (советниках)».

Этою торжественною передачею своей земли в присутствии и с согласия хана Золотой Орды князь, конечно, хотел, с одной стороны, исполнить обязанность татарского вассала, а с другой — желал обеспечить наследство от возможных потом притеснений со стороны двух других родственников, т.е. Льва Даниловича и сына его Юрия. Тут же в татарском стане обратился к ним Владимир с объявлением о передаче всей своей земли Мстиславу и о том; чтобы никто под ним ничего не искал.

«Чего мне под ним искать после твоей смерти? — отвечал Лев. — Все мы ходим под Богом; помоги Бог и своим (княжением) управиться в такое время».

Мстислав «ударил челом» Волынскому князю за его милость к себе и тоже обратился к Льву с следующими словами:

«Брате мой! Володимир дал мне землю свою и города; если захочешь искать чего по смерти брата нашего, то вот царь и царевичи, молви свое хотение».

На этот вызов Лев не отвечал ни слова; но в душе его, конечно, кипела зависть к брату Мстиславу.

Больной Владимир воротился в свой стольный город. В окрестностях его, как известно, свирепствовали тогда толпы татар, приставленных к ханским табунам. «Сильно досадила мне эта погань», — сказал князь, и, оставив вместо себя епископа Марка заправлять делами, уехал с княгинею и «дворными слугами» в любимый свой город Любомль, лежавший верстах в 60 к северу от Владимира; но так как и здесь было беспокойно от татар, то поехал далее к северу, в Берестье, а оттуда в хорошо укрепленный Каменец. «Когда уйдет эта погань из нашей земли, то переедем опять в Любомль», — говорил он княгине и слугам.

По окончании татарского похода на ляхов в Каменец явились некоторые волынские дружинники, участвовавшие в этом походе. Князь расспрашивал их о войне, о здоровье братьев и племянника, о своих боярах и дружине. «Все остались в добром здоровье», получил он в ответ. Те же дружинники донесли ему, что Мстислав уже начал раздавать своим боярам волынские села. Прискорбно показалось князю, что выбранный им наследник еще при жизни его уже начал распоряжаться наследством, и послал он немедленно к Мстиславу гонца с укорительным словом. Тот прислал его обратно с выражением самой глубокой преданности и сыновнего повиновения к брату, которого имеет себе «аки отца», чем и успокоил больного. Последний чувствовал себя все хуже и решил письменным актом скрепить свои условия с Мстиславом. Из Каменца князь переехал в ближний город Рай (Рай-город) и послал к Мстиславу епископа владимирского Евсигнея и двух бояр, Борка и Оловянца, с словами: «Брате! приезжай ко мне, хочу с тобой обо всем учинить ряд». Мстислав не замедлил явиться в Рай с своими боярами и слугами и стал на подворье. Доложили Владимиру о приезде брата. Тот призвал его и, встав с постели, принял сидя. Согласно с русскими обычаями вежливости он ничего не говорил при этом о главной цели свидания и расспрашивал гостя разные подробности о пребывании его с татарами в ляшской земле и обратном походе Телебуга. Когда же гость воротился на свое подворье, те же епископ Евсигней, Борко и Оловянец явились к нему и объяснили, что князь их призвал его для того, чтобы учинить ряды о земле и городах, о своей княгине и воспитаннице и написать о том грамоты. Мстислав, следуя тем же обычным приемам вежливости и почитания старших, вновь повторил свои уверения, что у него и на мысли не было искать братней земли по его смерти; что брат сам стал говорить о том при Телебуга и Алгуе, при Льве и Юрии и что он во всем готов исполнить волю Божью и братнюю. Тогда Владимир велел своему «писцу» Федорцу написать две грамоты. Первой грамотой князь отказывал Мстиславу всю свою землю и города и стольный свой Владимир. Второй грамотой князь назначил по смерти своей супруге город Кобрин с людьми и с теми данями, которые шли дотоле в княжую казну; кроме того, село Городел с мытом и с княжими повинностями; причем избавил его жителей от повинности городовой, т.е. от обязанности приходить на стройку или починку городских стен; но татарщину (свою долю дани татарской) они все-таки должны были доставлять князю. Отказал княгине еще села Садовое и Сомино, а также построенный им на собственное иждивение монастырь свв. Апостолов во Владимире с пожалованным монастырю селом Березовичи, которое князь купил у Федорка Давидовича (может быть, у того же писца княжего) за 50 гривен кунами, 5 локтей скарлата (алого сукна) и две дощатые брони. Княгиня по смерти вольна, если пожелает, пойти в черницы (вероятно, при том же монастыре свв. Апостолов была и женская обитель), а если не пожелает, то «как ей любо; ведь мне не смотреть вставши, кто что делает по моей смерти», — прибавил завещатель.

Когда грамоты были написаны и противни с них вручены Мстиславу, последний приведен ко кресту и присягнул на точном их исполнении, на том, что он не отнимет у княгини ничего из завещанного ей; а также с клятвою уверял, что не обидит девочку Изяславу, которую, когда придет время, не только не отдаст за кого-нибудь неволею, но выдаст замуж как свою родную дочь. Урядивши с братом, Мстислав приехал во Владимир, помолился в соборном храме Богородицы, созвал владимирских бояр и горожан, равно «русичей и немцев», и велел всенародно читать грамоту Владимира о передаче ему всей земли своей и стольного города; после чего епископ Евсигней воздвизальным крестом благословил его на княжение Владимирское. Но больной брат прислал подтвердить ему, чтобы до его смерти он подождал водворяться на Владимирском столе, и Мстислав удалился пока в свой Луцкий удел. Владимир на зиму снова переехал поближе к стольному городу, т.е. в свой дорогой Любомль, и тут оставался до самой кончины. Сам он уже не мог удовлетворять своей охотничьей страсти, а рассылал только своих слуг на звериные ловы по окрестным лесам и полям.

Пришло лето. К больному приехал посол от мазовецкого князя Конрада Семовитовича.

«Господин и брат мой! — велел сказать Конрад, — ты был мне в отца место и имел меня под твоею рукою; тобой я княжил и города свои держал, и от братьи своей оборонялся. А ныне, господине, слышал я, что ты уже всю землю свою и города отдал брату Мстиславу. Надеюсь на Бога и на тебя; пошли своего посла вместе с моим к брату, чтобы он также принял меня под свою руку и также оборонял от обиды».

Владимир исполнил просьбу Конрада. Мстислав, конечно, также отвечал сердечною готовностью на ее исполнение; кроме того, с позволения Владимира послал звать Конрада к себе на свиданье. Конрад поспешил отправиться в путь; дорогою заехал сначала в Любомль повидать Владимира и поплакать над его болезнию; получил от него в подарок доброго коня и поехал в Луцк к Мстиславу. Последнего на ту пору в городе не случилось: он проживал в ближнем и любимом своем селе Гае, где построил красивую церковь и богатые княжие хоромы. Здесь Мстислав, окруженный своими боярами и слугами, очень радушно встретил и угостил Конрада, обещал принять его под свою руку, стоять за него, честить и дарить так же, как стоял, честил и дарил его брат Владимир. Затем Луцкий князь с честью отпустил Конрада, щедро наделив его подарками, в том числе прекрасными конями в богатых седлах и дорогими одеждами.

В Любомль прискакал из Лоблина гонец по имени Яртак. Доложили Владимиру; тот не допустил его к себе и велел княгине расспросить, с чем он приехал. Яртак объявил, что князь краковский, Лешко Казимирович (Черный), скончался и что люблинцы зовут Конрада Семовитовича на Краковско-Судомирское княжение. Больной князь велел дать под Яртака свежих коней, и тот нашел Конрада Семовитовича во Владимире-Волынском на обратном его пути из Луцка. Обрадованный Конрад прискакал в Любомль и просил свидания с Волынским князем; но Владимир и его не допустил к себе, а также велел переговорить с ним княгине. Мазовецкий князь просил послать с ним воеводу Дуная, конечно, с целью показать полякам свою дружбу и союз с сильным Волынским князем. Но или посольство Яртака было делом небольшой партии, или обстоятельства быстро переменились: люблинцы заперли перед князем ворота и не впустили его в город. Конрад остановился в загородном монастыре, и отсюда вступил в переговоры с горожанами, спрашивая, зачем же они его звали к себе.

«Мы за тобой не посылали, — отвечали люблинцы, — нам голова Краков; там наши воеводы и великие бояре; сядешь в Кракове, и мы твои».

Вдруг пришла весть, что к городу приближается рать. Подумали, что это были литовцы, и все переполошились. Конрад с своими слугами и с Дунаем заперся на монастырской башне. Но страх оказался напрасен; то была русская дружина с князем Юрием Львовичем. Люблинская область, населенная по большей части русским племенем, составляла предмет давних желаний Галицких князей, и Лев с сыном думали теперь воспользоваться наступившими в Польше смутами, чтобы захватить Люблин. По-видимому, здесь тоже была партия, которая звала Юрия. Однако он так же обманулся, как и Конрад. Люблинцы не только не впустили его, но и явно начали готовиться к обороне. Некоторые горожане с насмешкой говорили ему: «Князь, ты плохо ездишь (на войну); рать у тебя мала, придут многочисленные ляхи и причинят тебе великий сором». Юрий должен был довольствоваться тем, что разграбил, попленил и пожог окрестные села, и удалился. Конрад тоже со стыдом уехал восвояси.

Обманувшийся в расчете на Люблинскую область Юрий Львович прислал к дяде в Любомль сказать ему: «Господине мой! Богу и тебе ведомо, как я со всею правдою служил тебе и имел тебя вместо отца, а ныне отец мой (Лев) отнимает у меня те города, которые мне дал, Бельз, Червен и Холм, и оставляет только Дрогичин и Мельник. Бью челом Богу и тебе, дай мне, господине, Берестье».

Отнятие городов Львом у сына, конечно, было притворное, не более как предлог просить Берестейского уезда. Владимир отправил назад посла с решительным отказом, велев объявить, что он не нарушит договора с братом, которому отдал все свои земли и все города. Волынский князь не ограничился этим ответом; беспокоясь о целости Волынской земли и зная доброту Мстислава, он снарядил к нему своего верного слугу Ратьшу с известием о просьбе племянника и, взяв при этом из своей постели пук соломы в руку, прибавил: «Скажи брату, чтобы и такой вехот соломы не давал никому после моей смерти». Мстислав по обыкновению отвечал клятвою в своем повиновении и щедро одарил Ратьшу. Однако со стороны Галицких князей попытка насчет Берестья тем не ограничилась. От самого Льва Даниловича приехал в Любомль послом Перемышльский епископ, по имени Мемнон. Когда слуга доложил о приезде владыки, Владимир догадался, в чем дело и позвал его к себе. Владыка вошел, поклонился до земли, и сказал: «Брат тебе кланяется». Потом, приглашенный хозяином, он сел и «начал править посольство».

«Господине! вот что брат велел молвить тебе: дядя твой король Данило, а мой отец лежит в Холме у святой Богородицы, тут же лежат кости сыновей его, а моих братьев Романа и Шварна. А ныне слышал про твою великую немочь; не погаси свечей над гробом дяди и братьев твоих, дай город Берестье, это будет твоя свеча».

Владимир, как великий книжник и философ, много говорил с епископом от Св. Писания, а в заключение велел отвезти такой ответ:

«Брате и княже Льве! За безумного что ли ты меня почитаешь, чтобы я не разумел твоих хитростей? Разве мала у тебя собственная земля? Три княжения держишь, Галицкое, Перемышльское и Бельзское, а хочешь еще Берестья. Вот мой отец, а твой дядя лежит во Владимире у Св. Богородицы, много ли ты над ним свеч поставил? Дал ли ты какой город на свечу по нем? Прежде просил живым, а теперь уж и мертвым просишь. Не только города, села тебе не дам».

Все эти происки, очевидно, раздражали больного князя. Однако он с честию отпустил владыку и одарил его. Между тем тяжкие страдания князя все усиливались: хотя он мог еще вставать, но уже челюсть нижняя с зубами перегнила и обнажилась от мяса. По обычаю благочестивых людей того времени князь раздал нищим и убогим значительную часть движимого имения как полученного от отца, так и нажитого им самим, именно золото, серебро, дорогие камни, золотые и серебряные пояса; а большие серебряные блюда, золотые кубки и золотые монисты матери и бабушки велел на своих глазах разбить и перелить в гривны, из которых рассылал милостыни по всей земле; великие табуны свои раздавал не имущим коней, особенно тем, которые лишились их во время прихода Телебуга.

Настала зима. Чувствуя приближение кончины, князь причастился у своего духовного отца в созданной им самим церкви Св. Георгия. Тут в малом алтаре, где священники снимают свои ризы, князь сидел на стуле и слушал литургию, будучи уже не в силах стоять на ногах. Воротясь в терем, он лег и более не выходил. Гниение дошло уже до гортани, так что больной в течение семи недель не мог принять пищи и только пил понемногу воды. Наконец в ночь с четверга на пятницу 10 декабря 1289 года в день св. Мины, Владимир Василькович испустил дух. Княгиня и «дворные слуги», омыв тело и завернув его в оксамит с кружевами, «как подобает царям», возложили его на сани и в тот же день отвезли во Владимир, в собор Богородицы. Было уже поздно, и тело оставили в церкви в санях. В субботу рано поутру после заутрени епископ Евсигней с игуменами, в том числе Агапитом Печерским, отпев обычные молитвы, положили тело Владимира в каменную гробницу. Летописец передает при этом и самые причитанья над телом покойного супруги его Ольги Романовны, которая особенно поминала его незлобие и терпение. Кроме нее плакала над ним и сестра покойного, Ольга Васильевна, бывшая замужем за одним из черниговских князей. «Лепшие мужи» владимирские плакали над ним, поминая, что он никому не давал их в обиду подобно деду своему Роману, и что теперь зашло их солнце и конец их безобидному житию. По слову летописца, плакали о нем не одни русские жители Владимира, богатые и нищие, миряне и черноризцы, но также немцы, сурожские (итальянские) и новгородские торговые люди, и самые жиды, как будто после взятия Иерусалима, когда их вели в плен Вавилонский. С 11 декабря до самого апреля гроб был только накрыт крышкою, но еще не замазан известью, а 6 апреля в среду на страстной неделе княгиня и епископ со всем причтом, открыв гроб и совершив обычные молитвы, наглухо его замазали.

Князь Мстислав не поспел приехать к 11 декабря, т.е. на погребение брата, а приехал уже после со своими боярами и слугами. Совершив плач над гробом, он начал рассылать свою засаду (гарнизоны) по всем городам Волынским. Но тут вновь возник вопрос о Берестейском уделе. Берестьяне, склоненные галицкими князьями, учинили крамолу, и едва Владимир скончался, послали за Юрием Львовичем и присягнули ему как своему князю. Юрий поспешил приехать в Берестье и поставил здесь свою засаду, также в городах Каменец и Бельск. Волынские бояре изъявили Мстиславу готовность положить за него свои головы, чтобы смыть сором, возложенный на него племянником. Они советовали князю сначала занять собственные города последнего, Бельз и Червен, а потом идти на Берестье. Но «легкосердый» Мстислав не хотел проливать кровь неповинную и прежде стал действовать на Юрия увещаниями, напоминая все предшествовавшие обстоятельства передачи ему Волынской земли покойным Владимиром при татарском хане, с молчаливого согласия самого племянника и его отца. В случае дальнейшего упорства возлагал на него ответ за пролитие крови и объявил, что он не только снаряжается на рать, но уже послал звать к себе на помощь татар. С теми же речами отправил Владимирского владыку и к самому Льву Даниловичу. Последний испугался угрозы татарами («у него не сошла еще оскомина от Телебужиной рати»); уверял, будто сын учинил все это без его ведома и обещал послать ему повеление удалиться из Берестья. И действительно послал с таким повелением своего боярина вместе с боярином Мстислава. Юрий не упорствовал более и со стыдом выехал из Берестьенской области, сорвав зло на княжих дворах и теремах, которые разграбил и разорил как в Берестье, так в Каменце и Бельске. Между тем Мстислав отправил гонца воротить с дороги своего служебного князя Юрия Поросского, служившего прежде Владимиру; этого князя он уже послал было звать татар.

Мстислав приехал в Берестье. Горожане встретили его с крестами и выражением своей покорности; только главные заводчики крамолы бежали в Дрогичин вместе с Юрием, который присягнул не выдавать их дяде. Из Берестья Волынский князь проехал в Каменец и Бельск, также утвердил их за собой присягой жителей и оставил в них свою засаду. Воротясь в Берестье, он спросил своих бояр: «А есть ли тут ловчее?» (побор с жителей на содержание княжей охоты). Ему отвечали, что никогда не было. «Не хочу смотреть на их кровь (казнить смертию), а за их крамолу на веки уставляю ловчее». И велел своему писцу написать уставную грамоту, по которой ежегодно взималось с каждой сотни (купцов) два лукна меду, две овцы, пятнадцать десятков льну, сто хлебов, пять цебров овса, пять цебров ржи и 20 кур, а с простых горожан четыре гривны кун. При этом крамола берестьян по княжему приказу была внесена в летопись на память потомству.

Как видно, Владимир Василькович не ошибся в выборе своего преемника. Княжение Мстислава Львовича на Волыни по своему характеру было как бы продолжением княжения Владимирова. Он умел сохранить не только мир с соседями, но и пользовался уважением. Между прочим литовские князья соседней Черной Руси (братья Бурдикид и Будивид), чтобы укрепить мир с Волынью, уступили ему город Волковыйск. Конрада Мазовецкого он недаром взял под свою руку; по просьбе его Волынский князь послал ему на помощь свою рать с воеводою Чудином, которая завоевала Конраду княжение Судомирское. А старший брат его, Лев Галицкий с своей стороны сам водил свое войско на помощь брату Конрадову Болеславу Семовитовичу, который вел борьбу с одним из силезских князей Генрихом Вратиславичем за старшее, т.е. за Краковское, княжение. Кроме галицкой рати в этом походе соединились с Болеславом родной брат его Конрад и двоюродный Владислав Казимирович Локоток (Маленький), один из удельных князей Куявских, впоследствии знаменитый объединитель польской земли. Союзники подступили к Кракову и заняли внешний город; но внутренний замок, или кремль, храбро обороняли наемные немцы, оставленные здесь Генрихом Вратиславичем. Этот замок был очень крепок, весь каменный и хорошо снабженный метательными орудиями, каковы пороки и «самострелы коловоротные, великие и малые». Лев Данилович, известный своим ратным искусством и храбростью и притом как сильнейший из союзников, принял главное начальство; он повел свою рать на приступ и велел то же сделать ляхам. Но в самом разгаре боя вдруг пришла весть, что на помощь осажденным приближается большое войско. Лев приостановил приступ, начал приводить в порядок свои полки и послал в поле разведчиков. Оказалось, что никого не было. Сами союзники ляхи с умыслом распространили ложную тревогу, чтобы помешать взятию города Русью. Тогда Лев ограничился посылкою своих отрядов в собственные владения Генриха и захватом множества пленных. Из-под Кракова он ездил на свидание с королем чешским Вацлавом II, одним из претендентов на Краковское княжение, и, заключив с ним союз, воротился домой (1291). Вслед затем Генрих умер, и Вацлав Чешский был призван частью польских вельмож на Краковский стол; соперником ему выступил Владислав Локоток, который в своем малом теле обнаружил замечательную отвагу и неустанную энергию. Пользуясь этими смутами, Лев исполнил, наконец, одно из своих давнишних стремлений: с помощию постоянных союзников своих, татар, он завоевал у ляхов Люблин. Но недолго Русь владела этим городом: вскоре по смерти Льва ляхи отняли его назад.

Отличавшийся неукротимым, буйным нравом в молодости своей, под старость Лев сделался довольно тихим и кротким; за исключением упомянутых столкновений с поляками, жил в мире с соседями; занимался устроением своей земли, особенно укреплением и украшением своего стольного города Львова, где поселил много иноземных торговцев и ремесленников немецких и восточных (между прочим, армян и евреев). Дружба его с татарами простиралась до того, что он держал при себе татарских телохранителей. Он скончался в 1301 году, оставив все свои земли сыну Юрию. Около того же времени умер и брат его Мстислав. Тогда Юрий Львович соединил в своих руках обе Юго-Западные Руси, Галицкую и Волынскую. Под его же рукою находились князья пинские и некоторые другие удельные князья на Полесье и Киево-Волынской украйне. В то же время по смерти чешского короля Вацлава II (1305) Локоток достиг цели своих долгих усилий, сел на Краковско-Судомирском княжении и начал собирание польской земли. А с другой стороны выдвинулось на историческую сцену столь же обильное последствиями для Юго-Западной Руси объединение Литвы, во главе которой явились Витен и брат его Гедимин5.

Примечания

1. Летопись Волынская по Ипатьевскому списку. Битву под Ярославлем эта летопись относит к 1249 г.; но хронология ее, относящаяся к этой эпохе, вообще неверна; что ясно из сличения событий с иноземными известиями о них. На эту неверность обстоятельно указывает Дашкевич в своей монографии «Княжение Даниила Галицкого по русским и иностранным известиям». К. 1873. Некоторые упоминания о Ростиславе Михайловиче встречаются в латинских грамотах короля Белы, например, по поводу услуги Лаврентия, отдавшего своего коня королевскому зятю, т.е. Ростиславу (Imago novae Hungariae. Изд. Тимона). О дальнейшей судьбе этого князя и его семейства см. исследование Палацкого «О русском князе Ростиславе, отце чешской королевы и роде его» (в переводе Бодянского в Чт. Об. И. и Др. 1864. № 3). и Палаузова «Ростислав Михайлович, русский удельный князь на Дунае в XIII веке». СПб. 1851. Палау зов, между прочим, отождествляет его с тем загадочным Ρωξοξ Υροξ, который является у византийского историка Акрополиты как тесть юного болгарского царя Михаила Иоанновича и его посредник при заключении мира с никейским императором Федором Ласкарисом (Acrop. cap. 62); тогда как Палацкий полагает, что под этим Росос Урос надо разуметь сербского короля Стефана Уроша. Брун в своей статье «Догадка касательно участия русских в делах болгарских в XIII и XIV вв.» (Журн. М. Напр. Пр. 1878. Декабрь) более наклонен к мнению Палацкого.

Летопись Ипатьевская. Что Даниил уже в 1245 году отправился к Батыю, а не в 1250, как это сказано в Ипат. лет., о том ясно свидетельствует Плано Карпини. Рассказывая о свидании Даниила с Угорским королем и императорскими послами в Пожоге, или Пресбурге, Ипатьевская летопись говорит: «Немцы же дивящеся оружью татарском у: бебо кони в личинах и в коярех кожанных, и людье во ярыцех и бе полков его светлость велика, от оружья блистающася. Сам же еха подле короля по обычаю Руску, бе бо конь под ним дивлению подобен» и пр. Татарское влияние, а следовательно, и татарское вооружение не могли еще проникнуть в отдаленную от Золотой Орды Галицкую Русь; для этого нужно значительное время; а Даниил только за три года перед тем признал себя данником хана. Хотя это свидание в Ипат. лет. помещено под 1252 г., но также не верно. Принимая в расчет участие в данных событиях императора Фридриха II (скончавшегося в 1250), оно происходило ранее 1249 года. Следовательно, было бы ошибкою принимать буквально помянутое выражение летописи о татарском вооружении галицкого войска. Это вооружение и сбруя были чисто русские, хотя и отзывались восточным характером: сношения с востоком и восточное влияние существовали с незапамятных времен. Едва ли в войске Даниила находился какой-либо вспомогательный татарский отряд.

2. Ипат. лет. Плано Карпини. Относящиеся сюда папские грамоты изданы Тургеневым в Historica Russiae Monumenta. Т. I. Вообще все это дело с унией при Данииле Романовиче за недостатком обстоятельных известий остается пока не совсем ясным. Является вопрос: вместе с коронованием была ли формально принята Даниилом уния Червонно-Русской церкви с Римскою. Один из специальных историков того края Шараневич в своей ««Истории Галицко-Володимирской Руси» (Львов. 1863) решает этот вопрос положительно (стр. 98), т.е. считает несомненным, что князь и Галицко-русское духовенство признали унию и подчинили свою церковь папе. Он основывается на следующих словах Ипатьев. летописи: «Он же венец от Бога прия, от церкви святых Апостол и от стола св. Петра и от отца своего папы Некентия и от всех епископов своих. Некентий бо кляньше тех хулящим веру Грецкую правоверную и хотящу ему сбор творити о правой вере о воединеньи церкви. Данило же прия от Бога венец в городе Дрогичине, идущу ему на войну со сыном Львом и со Сомовитом князем Лядьским». Здесь, хотя и видим весьма почтительное отношение к папе и к союзу с ним Даниила, но говорится собственно о короновании королевским венцом; причем собор о соединении церквей имелся еще только в виду (Рассуждение об отношениях к папе см. у Дашкевича. 153, прим. 5).

Ипат. лет. Об участии Даниила в битве 1260 г. на Мораве говорит Оттокар в своем письме к папе Александру IV. Histor. Rus. Monum. II. 348. Об участии Галицко-Волынских князей в походе Бурундая на Судомирско-Краковскую область упоминают и польские историки, например, Кромер (De Origine et rebus gestis Polonorum. Lib. IX). Только он ошибочно называет при этом самого Даниила, который тогда пребывал в Венгрии.

3. Ипат. лет. Обыкновенно русская историография слегка упоминает о ятвяжских походах Даниила. Но мы дорожим теми подробностями, которые сообщает о них современник и, по-видимому, участник их Волынский летописец. В этих подробностях ясно отражается политическая и бытовая сторона того края.

4. Ипат. лет., Густын. лет. Kronika Богуфала и Годомысла Паска (у Белевского, т. II). Historia Polonica Длугоша. Kronika Стрыйковского. Kronika Litewska (так наз. Летопись Быховца). Chronicon Livoniae Германа Варнеберга (Scriptores rerum Prussicarum, т. II). Livlandische Reimchronik Дитлиба фон Альнпеке (Scriptores rerum Livonicarum, т. I). Chronicon Prussiae Дюисбурга. Historica Russiae monumenta, т. I (папские грамоты, относящиеся к обращению и коронованию Миндовга №№ LXXXI—XCIII). Scarbiec diplomatow, poslugujacych krytycznego Vyjasnienia dzieyow Litwy, Rusi Litewskij i osciennych im Krajow Даниловича, т. I. Wilno. 1860. «Русско-Ливонские акты» (См. грамоты, касающиеся Миндовга и Герденя).

Относительно событий Литовской истории в данную эпоху из всех летописных известий, русских, польских, ливонских и прусских, самые достоверные и обстоятельные принадлежат Волынской летописи, которой мы преимущественно и держимся в своей передаче. Ограничиваюсь при этом самым кратким обзором этих событий, потому что темный период Литовско-Кривской истории до появления Гедимина остается пока недостаточно разъясненным; в особенности неясно возвышение Миндовга и его рода, по совершенному недостатку о том источников. Тем не менее фантастическая хронология и генеалогия литовских князей и многие баснословные о них рассказы, встречающиеся особенно у Стрыйковского и Быховца и проникшие отсюда в позднейшую польско-литовскую историографию, в настоящее время уже отвергнуты и отчасти исправлены. Укажу на труды: Боннеля (Russisch-Liwlandische Chronographie. S.-Ptrsb. 1829). Беляева («Очерки истории Северо-зап. края». Вильно 1867). Дашкевича («Княжение Даниила Галицкого». Киев. 1873) и особенно Антоновича («Очерк истории Великого княжества Литовского». Киев 1878).

5. Основным источником при изложении событий Юго-Западной Руси во второй половине XIII века служит также Галицко-Волынская летопись, изданная по Ипатьевскому списку, прекращающаяся 1292 годом. События этой эпохи, очевидно, записаны современником, хорошо знавшим обстоятельства, и потому подробности, им сообщаемые, особенно драгоценны. Пособия те же, которые приведены выше.

В 1767 г. в Львовском Лаврском монастыре после пожара открыты в каменной часовне заделанные в стене две гробницы, обитые серебряными бляхами и украшенные искусною резьбою; на одной из них вырезано имя Льва. Серебро перетоплено и обращено на обновление монастыря и церкви («Критико-Историческая Повесть Червонной Руси» Зубрицкого. 63). В Monum. Polon. Hist. IV. (Lwow. 1884) находим любопытные сведения о супруге Льва Даниловича Констанции, дочери Угорского короля. Выйдя за русского князя, она не перешла в православие, а осталась ревностной католичкой и причислена к лику святых польско-угорских княгинь. (Библиографич. статья г. Дашкевича в IV томе Киевских Университ. Известий.)

Любопытную черту из деятельности галицко-волынских князей представляют построенные ими каменные вежи. Кроме указанных построений Даниила и Владимира Васильковича, Волынская летопись упоминает еще под 1291 г. о заложении каменного столпа в городе Чарторыйске. Некоторые соображения об этих вежах см. у Петрушевича в исследовании о Холмской епархии и в Encyklopedia powszechna (т. V. «Chelmskie wiezy»). Каменецкая вежа, Гроднен. губ. Брест. уезда, описана у Бобровского («Гродненская губерния», т. II, стр. 1047) и у Срезневского (в «Сведд. и заметк. о малоизвестных и неизвестных памятниках». СПб. 1867). По поводу похода Телебуга и Ногая на Угрию и Польшу см. архимандрита Леонида «Хан Ногай и его влияние на Русь и Южных Славян» (Чтения Об. И. и Др. 1868. кн. 3).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
© 2004—2017 Сергей и Алексей Копаевы. Заимствование материалов допускается только со ссылкой на данный сайт. Яндекс.Метрика